Цербер

Я посмотрела на него внимательнее.

Сегодня он выглядел слишком живым. Щёки не впали, рука не дрожала, дыхание ровное. Вчера у камина он был почти прозрачным. Сегодня мог бы провести совет директоров и раздавить половину рынка до обеда. Сомнения на счет болезни закрались в моей голове.

— Тебе правда настолько плохо? — спросила я.

В столовой стало тихо.

Артур перестал резать омлет.

Отец смотрел на меня без улыбки.

— Достаточно, чтобы не тратить время на детские торги.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который ты получишь за завтраком.

Я усмехнулась.

— Значит, торговаться всё-таки можно. Просто не мне.

— Тебе можно выбрать, как ты войдёшь в этот брак. С достоинством или после того, как измотаешь всех вокруг.

— А не входить, есть вариант?

— Нет.

Коротко. Честно. Почти освежает.

— Тогда месяц, — сказала я. — Дайте мне месяц. Не две недели. Я должна подумать, поговорить с юристом, понять, что происходит.

— Юрист будет сегодня.

— Мне нужен мой юрист.

— У тебя нет юриста.

— Тогда надо будет завести на днях. Говорят, взрослые люди иногда так делают, когда их пытаются выдать замуж по договору.

Глава 3.1.

Отец снова улыбнулся, но теперь улыбка стала тоньше.

— Месяца нет.

— Господи, да дай мне неделю, чтобы просто не чувствовать себя скотом на рынке.

Артур тихо поставил приборы на тарелку.

Отец услышал. Я тоже.

— Две недели, — сказал отец. — Это моя уступка.

Я рассмеялась.

Смех получился некрасивый, сухой.

— Уступка? Папа, ты сейчас обсуждаешь мою свадьбу с мужчиной, который сидит за этим столом и молчит. Ты назначаешь дату, проценты, гостей, юриста. И называешь уступкой то, что даёшь мне четырнадцать дней, чтобы привыкнуть к мысли, что я больше не человек, а актив с наследственным потенциалом.

— Следи за словами.

— А ты за смыслом.

Он посмотрел на меня так, что раньше я бы замолчала.

Раньше.

— Все, мне это уже надоело, я ухожу, — сказала я. — Из дома, из холдинга, от тебя. Сниму квартиру, буду работать, жить на зарплату. Да, возможно, плохо. Зато сама.

— На какую зарплату?

— На свою.

— В приюте, который держится на моих пожертвованиях?

Удар был точный. Я почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось, но не позволила лицу измениться.

— Вы и животных приплетёте?

— Я называю реальность. Твой университет, твоя квартира, твоя машина, твои проекты, твои связи. Всё это существует, потому что я поставил под этим свою подпись. Без неё люди быстро вспомнят, что ты не самостоятельная женщина, а дочь Виктора Сергеевича без его поддержки.

— То есть никто.

— То есть человек, который очень быстро поймёт цену словам.

Я встала.

Стул отъехал по паркету.

— Спасибо. Завтрак был мега познавательный.

— Сядь.

— Нет.

— Агата.

— Я сказала нет.

В этот момент Артур заговорил.

— Виктор Сергеевич.

Голос был тихий, но в столовой его услышали сразу. Отец повернул голову медленно. Я тоже посмотрела на Громова.

Он сидел всё так же прямо, только пальцы на краю стола побелели.

— Дайте ей время, — сказал Артур.

Не громко. Не героически. Без красивой позы.

И всё равно воздух изменился.

Я уставилась на него. Хотела найти подвох, инструкцию от отца, какой-нибудь расчёт. Но Артур смотрел не на меня. На Виктора Сергеевича. Хотя на полсекунды, перед тем как заговорить, он всё-таки посмотрел на меня — и в этом коротком взгляде было что-то, что я не ожидала увидеть в глазах человека, который сидит по эту сторону стола.

Отец долго молчал.

— Тебе тоже нужно время? — спросил он наконец.

— Нет, не мне, ей нужно.

Одно слово.

Сухое, упрямое.

Я ненавидела, что оно прозвучало за меня. И ещё сильнее ненавидела, что на секунду стало легче.

Отец взял чашку, отпил кофе и поставил её обратно точно в центр блюдца.

— Нет, — сказал он. — Время закончилось вчера.

Тогда Артур поставил приборы. Осторожно, чтобы звук не был вызовом. Получилось всё равно вызовом.

— Дайте ей время, ей это необходимо.

Отец посмотрел на Артура так, будто впервые увидел в нём не сотрудника.

А человека, который осмелился выйти из-под его власти.

И я вдруг поняла: сейчас могу пострадать не я, а Громов.

Артур выдержал взгляд и не добавил ничего лишнего.

Одной фразы уже было достаточно, чтобы перейти черту.

Виктор Сергеевич услышал просьбу Артура и мысленно отметил её.

Не как ошибку. Как симптом.

Мальчик вырос, стал мужчиной, научился вести переговоры, закрывать сделки и держать удар. Но рядом с Агатой в нём всё ещё просыпалась слабость, которую Виктор Сергеевич когда-то счёл бы трогательной, а теперь был вынужден учитывать как риск.

— Нет, — сказал он вслух.

И посмотрел на дочь.

Пусть злится. Злость быстрее приводит человека туда, куда его всё равно ведут.

— Я не выйду за него замуж, ты не имеешь права манипулировать мной через свою болезнь, — повторила я.

Отец посмотрел на меня так, будто я неправильно ответила на простой вопрос.

— Ты сейчас на эмоциях.

— Какая неожиданность. Девушка, которую только что попытались выдать замуж как приложение к пакету акций, испытывает эмоции. Срочно вызовите юриста, пусть оформит это, задокументирует.

— Сарказм не делает тебя свободной.

— А твой договор делает?

Он положил салфетку на стол. Ровно, угол к углу. Даже в скандале отец умел быть аккуратным до тошноты.

— Если ты отказываешься, последствия будут немедленными и начнутся они сегодня.

— Какие последствия?

Он спокойно посмотрел на меня.

И ответил всего одной фразой:

— Сейчас узнаешь.

Глава 3.2.

— Вот теперь похоже на семейный завтрак, начались угрозы.

— Если не согласишься, карты я заблокирую сегодня же. Квартира на Патриарших оформлена на компанию, доступ закроют до вечера. Машину вернёшь, с приютом я поговорю отдельно.

Я сжала край стула.

— Только попробуй тронуть приют.

— Я не трогаю. Я прекращаю финансирование проектов, которыми ты больше не занимаешься от имени семьи.

— То есть наказываете кошек за то, что я не хочу замуж.

— Я показываю тебе, сколько в твоей жизни держится на моей фамилии.

— На маминой тоже.

Впервые за всё утро он изменился в лице.

Немного. Достаточно.

— Не используй её.

— Это ты используешь всё подряд. Болезнь, наследство, своего цербера, меня.

— Агата, — сказал он.

Я повернулась к нему.

— Что? Тоже объяснишь мне реальность? У тебя, кажется, сегодня роль переводчика с отцовского на человеческий.

Он принял удар молча.

— Не уезжай сейчас, — сказал он. — Ты не в состоянии.

— А в каком состоянии нужно быть, чтобы уйти из собственного дома? Трезвой, выспавшейся, с подписанным разрешением?

— Хотя бы с планом.

— План уже был, — сказала я. — Его звали Влад, и вы с папой вчера очень профессионально объяснили ему, что планы рядом со мной долго не живут.

Артур не изменился в лице. Только челюсть стала жёстче, будто имя Влада попало не в воздух, а прямо под кожу.

Вот оно.

Не ревность, конечно. Какая ревность у человека, который женится по приказу? Просто отцовская программа зачистки территории: неподходящие мужчины, слабые связи, лишние свидетели.

Влад оказался трусом. Но даже трусов, видимо, нужно было убрать красиво.

— План простой. Любое место, где меня не обсуждают за завтраком.

Отец усмехнулся.

— Езжай, через неделю всё равно вернёшься.

Я посмотрела на него. Он не угрожал, он просто был уверен в этом. Он действительно считал, что я вернусь. Что мир за воротами быстро поставит меня на колени, и я приползу обратно, уже удобная, тихая, с ручкой для подписи в зубах.

Странно, но именно это меня успокоило, не польностью конечно, внутри всё ещё тряслось, во рту стоял вкус горелого кофе, сердце било слишком быстро. Но поверх паники легла ясная, холодная мысль: если останусь сейчас, он победит не через две недели, а прямо сейчас.

Я взяла мамину чашку с тонкой золотой каёмкой.

Несколько секунд держала её в руке. Отец пристально смотрел. Артур тоже. Кажется, оба решили, что я сейчас швырну фарфор в стену.

Хотелось, прям очень, до того, что руки так и чесались. Но я заставила себя сделать над собой усилие. Медленно, с холодным и пугающим достоинством я вернула чашку на блюдце — фарфор даже не издал звука. Расправила плечи, напустила на себя маску абсолютной, ледяной невозмутимости и, уронила тихо, но чеканно:

— Не дождётесь, — сказала я.

И медленно пошла к выходу.

— Агата, — голос отца догнал меня у двери столовой. — Если сейчас выйдешь, назад вернёшься уже на моих условиях.

Я обернулась плавно.

— Папа, я с рождения живу на твоих условиях. Ты просто сегодня забыл это замаскировать любовью.

Он молчал.

Артур сделал шаг, но остановился, когда я посмотрела на него.

— Не надо, — сказала я.

— Я могу вызвать машину.

— Свою я тоже могу, пока телефон ещё не отобрали.

Он кивнул.

Достала из клатча ключ от дома и положила его на столик.

Он звякнул тихо. Слишком тихо для такого серьезного, даже пафосного жеста.

Краем глаза я увидела, что Артур остановился у двери в столовую. Сделал полшага, как будто хотел выйти за мной, и остановился. Взгляд на ключе. Челюсть напряглась. Потом он отвёл глаза, и я поняла: он не пошёл следом не потому, что не имел права, а потому, что это было бы слишком похоже на погоню.

На улице пахло мокрым асфальтом. Мартовский воздух ударил по лицу, и я наконец вдохнула нормально.

Руки дрожали, пока я вызывала такси. Приложение дважды зависло. Видимо, даже техника считала, что побег из родительского дома должен быть организован лучше.

Я набрала Катю.

Она ответила не сразу. На третьем гудке, сонная и злая.

— Катя, если ты умерла, я тебя убью. — Кать, ну наконец...

Пауза.

— Что случилось?

— Я уехала из дома.

— Куда? Ты где?

Я посмотрела на приложение. Машина будет через шесть минут.

Куда?

К себе нельзя. Квартира отца. К Владу теперь тоже нельзя. И всё равно пальцы на секунду сами нашли его имя в недавних, будто телефон был глупее меня и ещё не понял, что ждать больше нечего. К Кате можно, я у нее частенько оставалась на ночевку, но если я сейчас приеду к ней, она завернёт меня в плед, напоит чаем, и я расплачусь так, что уже не смогу злиться.

А злость была единственным, что держало меня вертикально.

— В «Рай», — сказала я.

— В клуб?

— Да.

— Сейчас же утро.

— Значит, к ночи как раз дозрею до плохих решений.

— Агата.

— Мне нужно куда-то, где громко, подальше от своих мыслей.

Катя выдохнула в трубку.

— Скинь гео. Я приеду.

— Не надо.

— Давай, давай, это не обсуждается.

— Ты звучишь как мой отец.

— А ты сейчас звучишь как человек, которому нельзя быть одной. Я жду от тебя гео, Агат.

Я отправила.

Такси подъехало к воротам. Обычная машина, обычный водитель, обычный салон с пахучкой «морской бриз», которая пахла чем угодно, кроме моря.

Я села назад и закрыла дверь.

Дом остался за стеклом: строгий, светлый, спокойный. В окне столовой мелькнула фигура. Не знаю, отец или Артур.

Я не стала смотреть дальше.

— На Патриаршие, клуб «Рай», — сказала я водителю.

— Сейчас? Он же вечером открывается.

— Тогда покатаемся немного.

Водитель посмотрел на меня в зеркало и решил не задавать вопросов. Умный человек.

Машина тронулась.

Я откинулась на спинку сиденья, сжала телефон в руке и вдруг поняла, что плачу. Без звука, без красивого надрыва. Просто слёзы текли, а я смотрела на мокрую Москву за окном и думала, что свобода, оказывается, может начинаться с тошнотворного запаха дешёвой автомобильной ёлочки.

Это был тоже не такой уж и плохой вариант.

Виктор Сергеевич не пошёл за дочерью.

Он остался за столом, пока хлопнула входная дверь, пока в холле стихли шаги, пока дом снова стал похож на дом, где ничего не случилось.

На скатерти остывал кофе. Чашка Агаты стояла целая. Это было неожиданно. Он почти рассчитывал на осколки.

— Она вернётся, тебе не нужно за ней ехать — сказал он.

Артур стоял у окна и смотрел на подъездную дорожку.

— Возможно, — ответил он.

Виктор Сергеевич повернул голову.

Не «да». Не «конечно». Не даже молчание.

Возможно.

Симптом, отметил он снова. Риск. И, может быть, единственный рычаг, который ещё сработает, если Агата решит не возвращаться слишком долго.

Артур ещё несколько секунд смотрел в окно, машина Агаты уже скрылась за деревьями, Артур продолжал смотреть ей вслед.

Потом тихо произнёс:

— Если сейчас её оставить одну… может случится беда.

Он схватил ключи.

И, впервые нарушив приказ Виктора Сергеевича, выехал вслед за ней.

Глава 4

Клуб назывался «Рай».

Очень смешно, если знать, в каком состоянии я туда приехала.

Такси высадило меня у неоновой вывески. Водитель дважды спросил, точно ли мне сюда, и на второй раз я ответила так вежливо, что он больше не рискнул спрашивать. У входа курили две девушки в коротких платьях. Одна смеялась в телефон, другая поправляла помаду в маленьком зеркале. Никто из них не знал, что час назад отец объявил меня будущей женой своего цербера, а мой почти-жених по телефону выбрал не меня.

Внутри пахло сладкими духами, кальяном, алкоголем и чужим счастьем.

Я села у стойки, потому что стоять уже было сложно. На мне была мамина блузка: кремовый лён, жемчужные пуговицы, слишком нежная вещь для места, где бас бил в грудную клетку, а свет резал лица на красные и синие куски.

— Что будете? — спросил бармен.

— Виски.

— Какой?

Я посмотрела на него.

— Такой, чтобы помог.

Первый бокал обжёг горло. Второй пошёл легче. Я платила наличными из клатча: мятые купюры, которые когда-то зашила за подкладку ещё давно,в школе, когда отец решил, что мои личные деньги — это “ненужная привычка”. Он отучил меня от многого. Но не от всего.

Зал плыл не от алкоголя, а от света. У стены целовалась пара. Кто-то смеялся, кто-то снимал сторис, кто-то танцевал так, словно завтра не будет ничео подобного как у меня, например, отцов, контрактов, ни свадеб через две недели.

Все были парами, и это чувствовалось, а я одна посреди этого тёплого прибоя, как выдернутая из розетки.

Раньше я бы отправила Владу видео и написала: «Смотри, какие милые».

Он бы прислал сердечко.

Может быть, даже не мне одной, понимаю я только сейчас.

У барной стойки кто-то обернулся — высокий, в тёмной рубашке, с похожим разворотом плеч, и сердце у меня дёрнулось раньше, чем голова сказала «нет, не он». Это был не Артур, и от этого сразу стало стыдно: мало мне было вчерашнего, я теперь ловлю его силуэт в каждом третьем мужчине.

Я сделала ещё глоток.

Слёзы пошли неожиданно, вместе с кашлем от виски. Я вытерла лицо тыльной стороной ладони. Бармен молча поставил рядом салфетку.

Спасибо, незнакомый человек. В клубе всем плевать, что ты плачешь, но салфетку всё-таки дают.

Телефон завибрировал на стойке.

Звонила Катя. Я не ответила. Через минуту снова звонок. Потом сообщение: «Ты где?»

Потом: «Агата, не беси меня, давай говори, я щас приеду».

Потом: «Все, вижу гео, еду».

Третий бокал мне уже не налили.

— Девушка, вам хватит, — сказал бармен.

— Вы все сегодня такие смелые, — ответила я. — Один женит, второй бросает, третий виски не наливает.

Он отодвинул бутылку, так ничего мне не ответив.

В этот момент рядом появилась Катя.

В пальто поверх домашней футболки, в кроссовках, с волосами, собранными как попало. Она выглядела так, будто собиралась за три минуты и по дороге мысленно убила уже человек пять.

— Агата.

— Нет, не смотри на меня так.

— Я ещё ничего даже не сказала.

— Всё равно не смотри.

Она села рядом, сняла пальто и попросила воду.

— Поехали ко мне, — сказала Катя. — Утром разберёмся.

— Моя жизнь закончена, утром отец позвонит юристу. Юрист составит договор, в котором будет— вся моя оставшаяся жизнь.

— Агат…может все образумится.

— Нет, он заблочит все карты, квартиру, работу, всех знакомых, которые ещё помнят, что я существую не как приложение к его фамилии. Влад вообще козел, сказал что не полезет в это.

Катя сжала стакан воды так, что костяшки побелели.

— Так и сказал? Вот урод.

Я усмехнулась.

— Да, представляешь, он не полезет в это. В меня, значит, можно было. В мою жизнь — можно. В мои деньги — можно. А в это он не полезет.

Катя выдохнула сквозь зубы.

— Скотина.

— Да. Но знаешь, что самое смешное? Я всё равно ждала, что он передумает. Что перезвонит. Что скажет: «Малыш, я сейчас приеду». Я сидела в такси и смотрела на телефон как идиотка.

— Ты не идиотка.

— Нет, Кать. Надо признать правду и назвать уже вещи своими именами.

Она хотела возразить, но промолчала. Именно это мне и нравилось в Кате, она хорошая подруга, которая знает, когда спасать, а когда просто сидеть рядом, пока человек сам допивает свою катастрофу.

— Мне ещё один, — сказала я бармену.

— Нет, — сказала Катя одновременно с барменом.

Я повернулась к ней.

— Пожалуйста. Мне сегодня жизненно необходимо напиться, тем более, клуб так и кричит это своим названием, пусть это клуб унесет меня в рай.

Катя смотрела долго, как на сумасшедшую. Потом взяла салфетку и промокнула мне щёку. Осторожно, как мама делала в детстве, если я разбивала коленку и злилась на весь мир.

— Ладно, — сказала она. — Только давай не залпом, помедленнее.

Я рассмеялась, смех вышел некрасивый, отчаянный.

Бармен, видимо, пожалел нас обеих и налил не виски, а что-то слабее. Я заметила, но спорить не стала.

— За что пьём? — спросила Катя.

Я посмотрела на танцпол. На чужие руки, чужие губы, чужую свободу.

— За свободу, — сказала я. — Которой у меня сегодня официально не осталось, у меня папа монстр, его цербер тоже.....

Я вышла на танцпол, сидеть уже не могла, не могу сидеть так, когда на меня сморят сочувствующим лицом бармен,Катя, пару человек за столиками, которые во мне уже дыру прожгли, эмоции вырывались наружу, хотелось выплеснуть все то, что сидит у меня внутри, бесится, кататься по полу даже возможно, я уже была в отчании. На танцполе думать не получалось: бас бил по рёбрам, свет слепил, чужие тела двигались рядом, не спрашивая, кто ты и почему у тебя тушь на щеках.

Я вошла в музыку как в горячую воду, я не старалась танцевать красиво, получалось не в ритм, плечи вперед, волосы назад, руки вообще существовали как попало, ха, видела бы сейчас меня моя мама, прости мам, по-другому не получится, не получится красиво, хоть я и была в твоей аристократичной красивой блузке.

Сегодня точно не получится держать лицо, вести себя элегантно, сдержанно.

Катя держалась рядом. Я чувствовала её даже сквозь музыку: тёплое плечо, духи с ароматом яблока, осторожное «Агат» где-то на краю слуха. Она не хватала меня, не тащила к выходу. Просто была достаточно близко, чтобы я не пропала в толпе.

— Эй, красивая.

Голос справа. Молодой, пьяный, уверенный в себе.

Я не повернулась.

— Девушка, можно вас?

Теперь пришлось повернуться, а он настойчивый.

Парень был примерно моего возраста, в расстёгнутой рубашке и с цепочкой на загорелой шее. У Влада была похожая. Или мне уже всё казалось похожим на Влада, потому что мозг решил добить меня ассоциациями.

— Потанцуем крошка ? — спросил парень.

Он улыбался легко. Так улыбаются люди, у которых в телефоне никто не бросал трубку, дома никто не ждёт с брачным договором, а слово «папа» не звучит как приговор.

— Нет.

Улыбка зависла.

— Нет — это как?

— Нет, значит нет, не со мной.

Он поднял руки, отступая.

— Понял. Без проблем.

Хороший мальчик. Быстро учится.

Я снова повернулась к музыке.

— Агат, — Катя коснулась моего локтя. — Хватит. Пойдём.

— Не хочу.

— Ты уже еле стоишь.

— Зато стою.

— Это не аргумент.

— Сегодня у меня вообще плохо с аргументами, они закончились у отца.

Она взяла меня крепче. Я выдернула руку.

Просто если бы позволила сейчас кому-то вести меня, пусть даже Кате, то окончательно развалилась бы.

Я сделала шаг назад, в музыку, в свет, в эту чужую толпу, где никто не знал, что меня собираются выдать замуж как часть сделки.

И тогда подняла голову.

В дверях клуба стоял Артур.

Один.

Без охраны, без отцовского голоса за спиной, без привычной рамки кабинета или машины. Тёмное пальто, белая рубашка, расстёгнутый ворот. Он стоял посреди прохода так, будто шум, свет и чужие тела были не препятствием, а просто плохо организованным коридором.

Он смотрел на меня.

Через весь зал.

Я не слышала, что сказала Катя. Не чувствовала её руки на плече. Музыка продолжала греметь, люди продолжали двигаться, кто-то рядом смеялся прямо мне в ухо. Всё это в одну секунду стало очень далёким — как звук за двойным стеклом.

А я смотрела на Громова.

Нашёл.

Конечно, нашёл.

Я же дочь Виктора Сергеевича, объект наблюдения, проблема с ногами, которую нужно доставить обратно в коробку. У таких, как он, всегда есть камеры, люди, звонки, доступы. Он мог найти меня где угодно.

Но почему-то от этой мысли стало не только зло.

Стало ещё и страшно.

Потому что где-то под злостью пряталось другое: облегчение, настолько предательское, что я тут же попыталась его задушить.

Он сделал шаг в зал.

Я выпрямилась.

Не отступать. Не плакать. Не показывать, что ноги стали ватными.

Между нами было метров тридцать: танцпол, чужие плечи, дым, свет, две девушки с бокалами, парень, который только что звал меня танцевать. Всё это вдруг стало тонким, прозрачным.

Громов шёл прямо ко мне.

Катя встала передо мной на полшага.

— Это он? — спросила она.

— Да.

— Хочешь, я его пошлю?

Глава 4.1.

Я почти рассмеялась.

— Он не уйдёт.

— Все уходят, если правильно послать.

Но Артур уже был близко.

Он остановился на расстоянии вытянутой руки. Не навис, не схватил сразу, не начал читать лекцию. Просто посмотрел мне в лицо.

Кажется, я впервые увидела, как у него меняется взгляд.

Не сильно. Не драматично. Но с холодного рабочего — на какой-то другой, более тёмный и усталый.

— Идём, — сказал он.

Одно слово. Ровно. Без угрозы.

Я усмехнулась.

— Даже «пожалуйста» не будет?

— Пожалуйста.

Вот теперь смешно.

— Я не хочу.

— Знаю.

— И всё равно прикажешь?

Он помолчал секунду.

— Нет. Но если останешься, через десять минут тебе будет хуже. Через час — опасно. Утром ты возненавидишь себя за это место. Пойдём.

Катя посмотрела на меня. В её глазах было то самое: решай сама, но, пожалуйста, реши не умереть здесь от гордости.

Я ненавидела их обоих за то, что они правы.

Артур протянул руку. Не к моей ладони. К локтю, осторожно, оставляя мне секунду отступить.

Я не отступила.

Его пальцы легли на ткань блузки. Горячие. Сухие. Тепло прошло через лён, через кожу, куда-то глубже, чем должно было. Я задержала дыхание, надеясь, что он этого не заметил.

— Кать, — сказала я, не сводя глаз с Артура. — Я напишу.