
Полная версия:
Гувернантка. Книга третья.

Зофия Мельник
Гувернантка. Книга третья.
Порок рождается от пресыщения.
Маркиз де Сад
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Сперва, глядя на обугленные тела своего кузена Григория Ипатовича и его приятеля Максимилиана, лежавшие в высокой траве посреди той окаянной поляны, Лизонька отчего-то сделалась очень спокойной и отрешенной. Оглядевшись по сторонам, она кликнула собаку и пошла по тропинке восвояси в усадьбу Колесовых.
Придя же в усадьбу, барышня почувствовала сильное изнеможение. Она буквально валилась с ног от усталости. Лиза сказала сенным девкам, сидящим по обыкновению на кухне возле самовара, что Григория Ипатовича убило молнией, и ушла в спальню. Скудный серенький свет лился из окошка, Лизу стало знобить, неверными руками она расстегнула пуговицы, бросила плащ на пол и повалилась на кровать. Барышня натянула на себя тяжело пуховое одеяло и провалилась в беспокойное забытье. Ее растолкала Зора. Лиза увидела над собой лицо цыганки сердитое и испуганное разом. Гроза снова заходила, за окном с треском полыхнула молния, и ее холодный белый отсвет озарил спаленку, будто магниевая фотовспышка и отразился в широко распахнутых глазах Зоры.
- Что с Гришей? Говори же, что с ним стало? - спросила цыганка и стала трясти Лизу за плечи.
- Григория убило молнией, - ровным голосом, без всякого выражения ответила Лизонька. - И Волжина тоже.
- Где он? Где?
Лизонька представила лес, тропинку, вьющуюся промеж еловых стволов, густой древесный сумрак, и вот она уже шла по это тропинке, спешила в Березин, на станцию…
Видя, что у Лизы закрываются глаза, Зора снова ее растолкала.
- Говори, где мой Гриша?
- Там большая поляна будет. Сразу за ельником, - вспомнила Лиза и снова провалилась, будто в трясину, в неспокойный и необоримый сон.
Очнулась Лиза только под вечер. Она чувствовала себя больной и совершенно разбитой. Взглянув за окно, Лиза увидала, что лиловое тусклое солнце вот-вот скроется за стоящим на косогоре лесом. Это солнце отчего-то показалось Лизе страшным. В усадьбе было тихо. Покуда Лиза спала, все гости разъехались, лишь один экипаж с черным лаковым кузовом и колесами с металлическими ободами стоял возле крыльца.
Оправив помявшееся платье и накинув на плечи шаль, барышня прошла в гостиную. Со стола было прибрано, но скатерть не поменяли. Подле стола сидел немолодой уже господин в генеральском парадном мундире. Выражение лица этого господина была кроткое и тихое. Его редкие и сплошь седые волосы были зачесаны назад.
Оглянувшись на звук шагов, он торопливо затянулся папироской, затушил ее в пепельнице, поднялся и сделал шаг-другой навстречу Лизе. И Лизонька тотчас узнала его - это был Лев Дмитриевич Измайлов, генерал-лейтенант в отставке. Этот господин, к слову сказать, довольно больно высек ее розгами на собрании Клуба давешней ночью.
- Вы очень бледны, - сказал Лев Дмитриевич, прикладываясь к ручке. - Мужайтесь.
Лизонька, вздохнув села к столу. Надо было позвать сенных девок, чтобы те немедля поменяли скатерть, и велеть, чтобы накрывали к ужину. Но Лизоньке совершенно не хотелось есть и не было сил вести с генералом светскую беседу.
- Признаться, мне нездоровится.
- Выражаю вам свои искренние соболезнования.
Лизонька поблагодарила генерала и, почувствовав спиной чей-то взгляд, оглянулась. На пороге гостиной стояла статная, средних лет женщина с миловидным покойным лицом.
- Коли желаете, то я ужин подам, - сказала эта женщина, поклонившись Лизоньке и Льву Дмитриевичу. - И дозвольте, я скатерть переменю.
И только теперь Лизонька разглядела, что правый глаз её был незрячий и мутный…
Глядя как, сноровисто женщина снимает со стола скатерть, Лизонька вспомнила, что видела ее прежде в усадьбе. Эта женщина прибиралась в дальних комнатах, мыла окна, стояла на крыльце неприметная и тихая, прячась в тени от солнечного света. Вот только имени ее Лизонька припомнить никак не могла.
- Я полагал себя близким другом Григория, да-с, - сказал генерал Измайлов. - Помилуй боже, какая нелепая, какая жуткая смерть!... Так вот, сударыня, я задержался в усадьбе оттого, что хотел помочь вам в организации похорон. И я желаю взять на себя все расходы, сопряженные с этим делом. Я поступаю так по велению сердца, в память нашей с Гришей давней дружбы. Но ежели, вы, Лиза, посчитаете, что это неуместно, то я тотчас уеду…
Мысли в голове у Лизы были отчего-то медлительные и неповоротливые. Она переспросила генерала Измайлова, верно ли его поняла. Лев Дмитриевич терпеливо повторил, что желает помочь в организации похорон.
- Не знаю, как вас и благодарить, - сказала барышня. - Я совсем расклеилась. Не представляю, как бы я с этим управилась… Так что же, я велю накрыть к ужину?
- Не извольте беспокоиться. Я уже отобедал и желаю лечь спать пораньше,
- отвечал генерал.
Лиза пожелала Льву Дмитриевичу доброй ночи и осталась сидеть одна за пустым столом. Однако не прошло и десяти минут, как стол был застелен чистой скатертью, а на этой скатерти, будто по-волшебству появился самовар, посуда и какая-то снедь к чаю. За окнами сделалось темно, и женщина принесла зажженную керосиновую лампу и поставила посреди стола.
- А вы, барыня, попейте чаю, вам легче станет, - посоветовала она Лизоньке. - И съешьте что-нибудь. Вот, пряники медовые, а это вот малиновое варенье. Очень вкусное варенье, вы попробуйте.
Лизонька взялась пить чай с вареньем, и будто пришла немного в себя от горячего сладкого чая. А женщина тихо сидела на другой стороне стола и поглядывала с улыбкой то на Лизу, то на темнеющую даль за окном.
- Я отчего-то не могу припомнить, как тебя зовут, - призналась Лиза.
- Меня, барыня, Ефросиньей зовут, - ответила женщина. - Я в прежние времена была в усадьбе ключницей.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Ко дню похорон Лизонька еще не оправилась и потому помнила все довольно смутно и несвязанно.
Помнила траурный катафалк и дорогу на погост, размокшую от осенних дождей, и глубокие колеи со стоящей в них водою, и опрокинутое страшное небо, с такой быстротой несущееся над церковным шпилем, что у Лизоньки кружилась голова.
Она помнила отпевание в церкви, мглу под каменными сводами, запах ладана и свечного воска и спертый, стоялый воздух. Сумрак в храме был живым, он полнился шорохами, шепотом и дыханием, и в этом загустелом дымном сумраке, будто в темной воде, покачиваясь, теплились огоньки церковных свечек. А Лизоньке все казалось, будто кого-то не достает, будто она о ком-то позабыла, и барышня с тревогой вглядывалась в чужие незнакомые лица, подсвеченные красноватым пламенем свечей, и все силилась вспомнить - о ком она позабыла и никак не могла.
Ей сделалось дурно, и генерал Измайлов вывел барышню из церкви на сырой стылый воздух. Осенний день был тосклив и бесприютен, с низкого неба летела изморось, за голые черные ветви деревьев, стоящих вдоль кладбищенской ограды, цеплялись клочья тумана.
- На вас совсем лица нет, - сказал Лев Дмитриевич.
- Просто душно в церкви, - пожаловалась Лиза и тотчас вспомнила, кого все время искала и не могла найти подле себя. - Лев Дмитриевич, а вы не видали Зору? Куда она подевалась?
Генерал невесело усмехнулся. С печальным и кротким лицом он глядел на пропадающий в мокром тумане погост. У отставного генерала был нос «картошкой» и маленькие круглые глаза.
- С того самого дня, как Гришу убило молнией, никто цыганку не видел, - сказал Лев Дмитриевич. - А вам, Лизавета Марковна, не грех поглядеть, все ли в усадьбе на месте. Ценные бумаги, всякие безделушки… Хотя, что теперь-то, ищи ветра в поле.
Отчего-то Лизонька совершенно не удивилась этой новости, будто ожидала услышать нечто подобное. Зора была частью прежнего мира, и этот мир исчез в одночасье, когда грозовой разряд превратил в обугленную головешку ее кузена Григория Ипатовича Колесова, и теперь Лизу медленно обступала какая-то другая, новая жизнь, и очертания этой жизни пока были едва различимы.
- Я распорядился, чтобы Волжина похоронили по соседству, - негромко сказал Лев Дмитриевич. - Они с Гришей как-никак были дружны.
- А как же родные Максимилиана Александровича?
- Я навел справки, оказывается, он был один-одинешенек. Матушка умерла. А жена от него ушла…
Еще Лизонька помнила две разверстые ямы в земле, и как в эти ямы по очереди спускали гробы. Шел мелкий дождь, Лизе было холодно, будто в груди у нее лежала большая ледышка.
Сразу после похорон, на кладбище Лев Дмитриевич простился с Лизой и отбыл в свое имение, в Епифанский уезд.
Вечером Лиза с Ефросиньей пили в гостиной чай.
- Так ты говорила, что была прежде ключницей? - спросила она Ефросинью. - А отчего Григорий тебя разжаловал?
Ефросинья неловко улыбнулась и зрячим левым глазом стала смотреть мимо Лизы, в темное окно.
- Я, Лизавета Марковна, вела хозяйство справно, при мне в усадьбе порядок был. А потом Григорий Ипатович, царствие ему небесное, привели в дом эту цыганку… Я ничего дурного супротив Зоры сказать не хочу, женщина она неглупая, обстоятельная, только двоим нам было не ужиться. Я, стало быть, отдала ей ключи.
- А отчего же, Фрося, так теперь грязно в усадьбе? Не прибрано, и пыль везде?
- Девки совсем разленились, - вздохнула Ефросинья. - В прежние-то времена, они меня, как огня боялись! Чтобы посреди дня на лавке сидеть да лясы точить, такого в заводе не было... А что на конюшне деется! Старый конюх помер, а молодой, которому Григорий Ипатович лошадей доверили, мало что не шибко умный, да еще и пить взялся.
- Да не уж то? - не поверила Лиза.
- А еще воруют. Все тащат из усадьбы, что плохо лежит.
- Отчего же воруют?
- Воруют потому, что страха нет. Потому, что так человек устроен - не может не воровать.
- И как же быть? - простодушно спросила Лиза.
- Надобно пороть, - сказала Ефросинья. - Пороть, покуда страх сызнова не появится.
- А что же Григорий, порол?
- Сперва Григорий Ипатович хозяйство справно вели. Ежели, кто набедокурит, тотчас секли на конюшне. Порядок был. А после они стали миловаться с цыганкой и на охоту ездить, а на именье и вовсе рукой махнули, - сказала Ефросинья и поджала губы, будто вспомнила старую обиду.
Сама мысль о том, что человека для наказания и вразумления надобно бить розгами была Лизоньке противна, в этом вопросе недавний чувственный опыт никак не Лизу не повлиял. В ее душе будто стояла перегородка, отделяющая то постыдное удовольствие, которое барышня испытывала от унижения и битья, от необходимости наказывать розгами крепостных. Лизоньке живо вспомнилась статья графа Толстого «Стыдно», которую она прочла в «Биржевых Ведомостях», будучи еще совсем юной. Эта статья ужаснула и потрясла барышню до глубины души.
- Нет, Фрося, я пороть никого не стану, - сказала Лизонька твердо.
Она отлучилась из гостиной и вернулась с ключами от всех дверей и навесных замков в усадьбе. Кольцо с ключами она положила на стол подле Ефросиньи.
- Будешь ключницей, - сказала Лиза. - Дело тебе знакомое. Я с хозяйством одна не управлюсь. Мне помощница нужна.
- Это верно, Лизавета Марковна, - согласилась Фрося. - С помощницей всяко легче.
Она помедлила немного, потом как-то нерешительно протянула руку и взяла со стола ключи.
На другой день, ближе к полудню, чтобы не потревожить хозяев слишком рано, но и не так поздно, чтобы оторвать от обеда, в усадьбу приехал стряпчий из нотариальной конторы. Признаться, Лизонька совершенно не запомнила его имени - не то Иван Антонович, а может, Андрей Лукич, или что-то и вовсе совсем другое.
Стряпчий был долговязый и болезненно худой, одетый в узкий, застегнутый на все пуговицы сюртук, и узкие же брючки. Лицо стряпчего тоже было узкое, вытянутое и гладко выбритое, с бледной, зеленоватого оттенка кожей.
Лизонька приняла стряпчего в гостиной.
- Так что у вас за дело ко мне? - поинтересовалась Лиза, едва гость расположился в кресле.
Она по-прежнему хандрила и желала как можно скорее избавиться от этого господина.
- Ну, как же, Лизавета Марковна, ну, как же, - стряпчий улыбнулся Лизе со всей сердечностью и даже, как будто, подмигнул. - Не далее, как вчера, сам Лев Дмитриевич к нам заезжали, да-с. И Лев Дмитриевич попросили устроить все, как можно скорее, без проволочек. А в нашем деле, знаете ли, проволочки случаются частенько, увы, частенько.
- Я вас вовсе не понимаю, - сказала Лиза, раздражаясь. - О чем идет речь?
- Ну как же, Лизавета Марковна, - стряпчий так удивился, что даже привстал из кресла. - Речь идет о наследовании вами имущества Григория Ипатовича, вашего двоюродного брата. Лев Дмитриевич лично оплатил все издержки и попросил нас уладить все, как можно скорее.
- Так что же, вы знакомы с генералом Измайловым?
- Ну что вы сударыня, я человек маленький, - сказал чиновник и прижал к своей узкой груди бледные руки с длинными костяными пальцами. - Но мне доподлинно известно, кто такой Лев Дмитриевич, да-с, доподлинно... Смею вас заверить, сударыня, пожелание Льва Дмитриевича мы исполнили как нельзя лучше. Ваше дело о наследовании довольно простое, и бумаги уже готовы.
- И что же? - спросила Лизонька.
- Так, вы приезжайте в нотариальную контору, в Березин. Приезжайте завтра же, скажем, после обеда, и дело будет решено. И вы, Лизавета Марковна, незамедлительно вступите в права наследования. А Льву Дмитриевичу передайте наш нижайший поклон. Да-с… Такой человек, такой человек…
Растрогавшись, стряпчий, достал из кармана сюртука носовой платок и промокнул уголки глаз, а после простился с Лизою.
Этот визит сильно утомил барышню, она легла спать и не вышла к обеду, но вечером проснулась бодрая и полная сил, чего с ней не случалось со смерти Григория Ипатовича.
Пройдясь по усадьбе, Лизонька увидела все то, с чем не желала более мириться - повсюду были грязь и беспорядок.
Сенные девки - рыжая Агафья, похожая на подростка Дуняша и долговязая с рябым лицом Варвара сидели подле самовара на кухне и гоняли чаи. Глядя на девок, Лиза раздумывала, будет ли толк, если велеть им немедля прибраться в усадьбе. Она помнила, как прежде наказывала Агафье сделать то и это, и все её поручения оставались не сделанными, а Агафья, выпучив глазки, стояла перед Лизой и божилась, что барыня ничего такого ей не велели. Никогда прежде в своей жизни Лиза не встречала такой ленивой, наглой и глупой девки…
Толкнув дверь черного хода, Лиза вышла в сад. Вечер стоял погожий и теплый, и Лизонька не торопясь пошла вниз по дорожке мимо яблонек. Дорожка привела ее к старой конюшне. Эта была скучная длинная постройка, сложенная из потемневших от времени бревен. Несмотря на поздний час, ворота конюшни были распахнуты настежь. За конюшней на огороженном слегами выгоне паслись лошади
Немного помедлив, Лиза зашла в распахнутые ворота и сразу почувствовала запах навоза и резкий аммиачный запах мочи - Ефросинья была права, в конюшне давно не прибирались. Стойла для лошадей, по большей части пустые, пропадали в сумраке. Неяркий свет лился сквозь узкие, пропиленные под кровлей окошки. Возле ворот на сваленной в углу соломе спал и почесывался во сне, будто шелудивый поросенок, конюх Кузьма. Лизонька подошла ближе и отчетливо услыхала крепкий духмяный запах самогона. Пустая бутыль лежала неподалеку, на присыпанном соломой земляном полу.
Ну, хорошо же, подула про себя Лизонька, Григорию видно и правда был недосуг заниматься хозяйством. Но я так жить не стану! Однако за розги браться я тоже не желаю. Нынче двадцатый век, я читала, в Париже метро построили, поезда под землей ходят, а у нас, как при царе Горохе все секут мужиков и солдат. Нет, тут надобно иначе. Надобно пристыдить, отсчитать, а когда уместно, то и доброе слово сказать и наградить.
Ход мыслей казался Лизе верным, но глядя на пьяного конюха, Лиза чувствовала, как в ее душе крепнут сомнения. С одной стороны, дурно бить людей розгами, такое битье унижает саму природу человека, но с другой стороны, подумалось барышне, было бы недурно хорошенько высечь этого самого Кузьму.
Со смутой в душе Лизонька пошла прочь.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Промозглым осенним вечером Арсений Захарович Балашов, постукивая тростью по мостовой, шел через привокзальную площадь. Он направлялся к неказистому зданию, прячущемуся за старой липой возле железнодорожных путей. На первом этаже здания находится не то какая-то лавка, не то артель, а весь второй этаж занимал дом терпимости мадам Брюс. Подле упомянутого выше здания, как раз под окнами блудилища, Арсений приметил коляску с поднятым верхом, запряженную двумя жеребцами. Эта коляска, впрочем, как и жеребцы, были хорошо Арсению Захаровичу знакомы. На минувшей неделе он передал сей экипаж вместе с гужевой силой в дар полицейской управы.
Под натянутым от непогоды верхом коляски приставов было не разглядеть, лишь мерцали угольки папиросок. Арсений прошел мимо, поднялся на второй этаж по пристроенной к торцу здания деревянной лестнице, остановился возле дверей и дернул за шнурок. Ожидая, пока отворят, Арсений оглядывал площадь. С одного её краю вечно собиралась большая лужа, и, говорили даже, что в этой луже водятся лягушки. Вкруг площади фасад к фасаду стояли дома, все в два этажа - каменные или сложенные из кирпича, а то и вовсе с почерневшими бревенчатыми стенами. Стоит упомянуть железнодорожные пути, проходящие по краю площади, а так же здание вокзала, выстроенное в казенном тяжеловесном стиле без всяких колон, картушей и прочих излишеств. В окнах ресторации, расположенной в здании вокзала, уже горели огни. Теплый красноватый свет зажженных ламп, будто масло растекался по округлым бокам самоваров и широким столешницам, отполированным рукавами бесчисленных посетителей. Возле вокзала стояло примерно полдюжины колясок - извозчики дожидались вечернего поезда. От дверей ресторации, держась, рукой за стену, брел пьяный мужичок в одетом набекрень картузе. За мужичком шла хромая собака. Ветер гнал по мостовой палые листья. Небо было сплошь затянуто тучами. Смеркалось.
Арсений стоял на площадке и терпеливо ждал, покуда откроют. Вскоре, за дверью раздались легкие быстрые шаги. Щелкнула задвижка, дверь отворилась, и на пороге Арсений увидел Любочку Собаньскую в коротком, легкомысленного вида сарафане. Любочка была худенькой, невысокого роста, но с пышной грудью. Её светлые, чуть голубоватые глаза слегка косили. Прямые русые волосы, Любочка Собаньская на деревенский манер заплела в косу.
- Ой! Алексей Захарович, это вы! - удивилась куртизанка и отступила в коридор.
- Ну, здравствуй, Любаша, - усмехнулся Арсений.
- А вас не узнать.
- Посетители есть? - спросил Арсений, оглаживая рукой бородку.
Борода была еще куцая, хоть волос рос густо и споро.
- Нет, рано еще.
- Вот и славно, - Арсений Захарович шагнул через порог и притворил за собой дверь. - Вот и славно.
Следом за куртизанкой он прошел по коридору мимо чучела медведя, стоящего на задних ногах. Подле чучела на стене висело овальное зеркало в потемневшей раме. У зеркала Арсений Балашов ненадолго задержался. Он заметно переменился за пару последних месяцев. Скифская лихорадка согнала с него лишний жирок и стерла румянец с лица.
Вступив в права владения тетушкиным наследством, Арсений Захарович первым делом отлучился в столицу - обновить гардероб и постричься. Придя в цирюльню, Арсений не пожелал смазывать волосы маслом и гладко зачесывать назад, как было модно теперь в Санкт-Петербурге. Цирюльник предложил расчесать волосы на прямой пробор, но тоже вышло дурно. Поэтому Арсений Захарович остановился на классической стрижке с боковым пробором, для которой масло не требовалось вовсе, а волосы по бокам стригли коротко.
В столице Арсений прикупил короткое однобортное пальто из шерстяной ткани с саржей, сюртук, брючки темно-красного сукна и английские ботинки из мягкой телячьей кожи, такие ботинки еще называли «оксофорды», а так же пару мягких фетровых шляп и совершенно ненужную трость из палисандра с костяным набалдашником.
Бросив последний взгляд в зеркало, Арсений поправил растрепавшиеся на ветру волосы. В общую залу он заходить не стал, а, раздвинув тяжелые шторы, остановился на пороге.
Час был ранний, и в доме терпимости не было никого кроме трех куртизанок. Мадам Брюс в полупрозрачном кружевном пеньюаре сидела на табурете возле старенького пианино и наигрывала что-то печальное и легкомысленное, без всякого содержания, словом, французское. Авдотья Истомина в белье, черных чулках и наброшенной на плечи вязаной шали, похожей на рыбацкую сеть, расположились на длинном, стоящем вдоль стены диване, с протертой до блеска обивкой. Рядом с диваном на столике стоял самовар, чайные чашки и корзинка с пирожками. У стены промеж окон Арсений приметил «лошадку Беркли», а подле нее - кадку с соленой водой, из которой торчали длинные голые прутья. Тут же на стене висели ремень из свиной кожи, разрезанный вдоль примерно до половины, и тонкий гибкий хлыст, который обычно используют жокеи, чтобы подбадривать лошадей.
Вечер сегодня выдался непогожий, стемнело рано, и шторы на окнах были уже задернуты. Маленькую залу освещало несколько масляных ламп с матерчатыми, винного цвета абажурами.
- Здравствуйте, мадам, - сказал Арсений, переступая через порог. - Здравствуйте, Авдотья Ильинична.
Прасковья Брюс оглянулась и тотчас перестала играть.
- Давненько вы к нам не заглядывали, Арсений Захарович, - она достала из портсигара папироску и принялась вворачивать ее в костяной мундштук.
Тем временем, Арсений снял пальто и шляпу и повесил на оленьи рога в углу залы.
Для посещения блудилища Арсений Захарович вырядился в сюртук темно-красного сукна, прямые брючки и белую рубашку со стоячим воротником. К лацкану сюртука была приколота георгиевская медаль «За храбрость» 4-й степени отчеканенная из серебра. С этой медалью все получилось так скоро, что Арсений признаться растерялся…
Наверное, целую неделю после той катавасии с немецкими шпионками ровным счетом ничего не происходило, но тут в одной уездной газете вышла статья о помещике, который мужественно выдержал истязания и пытки, но не дал украсть чертежи военного аэроплана. А еще через пару дней в именье Балашовых валом повалили журналисты. Сперва Арсений Захарович с большой охотой давал интервью, но вскоре ему это прискучило, и он стал отсиживаться в усадьбе. А в конце недели Арсению нанес визит сам градоначальник Антон Антонович Сквозник-Дмухановский. Антон Антонович сообщил Арсению, что государь император, прослышав о подвиге уездного помещика, велели немедля наградить героя медалью.
Эта новость совершенно не произвела впечатления на Арсения Балашова. Во-первых, он не испытывал патриотического трепета в зобу, а во-вторых Арсений попросту городничему не поверил. Однако на другой день случилось нечто совершенно, как говорят, из ряда вон. В усадьбу Арсения Балашова нагрянул сам генерал-губернатор.
Арсений принял генерал-губернатора в гостиной. Сенная девка Ульяна принесла самовар, а стряпуха Матрена по такому случаю напекла пирожков.
Генерал-губернатор выпил чаю и съел пирожок. Генерал-губернатор был краток. Он поблагодарил Арсения Балашова за проявленное мужество и смекалку. Приколол к лацкану медаль и откланялся. Следом за генерал-губернатором окрестности усадьбы покинули журналисты.
- Так проходит земная слава, - сказал тогда Арсений сенной девке Ульяне, глядя с балкона на опустевшую подъездную аллею…
В доме терпимости между тем сделалось совсем тихо, было слышно, как на площади лениво переругиваются извозчики.
- Любаша, ступай, погаси над дверью фонарь и запри на щеколду, - велела Прасковья Брюс.
Любаша Собаньская будто хотела сказать что-то, но не решалась и молча вышла.
- Ты это чего удумала? - спросила Авдотья Истомина, прихлебывая чай из блюдца.

