Нить, перо и кисть

Мэл Зикс

Нить, перо и кисть

Пролог

Дождь за окном не шумел – он шипел. Мелкая, назойливая изморозь, превращавшая Питерский переулок за стеклом в размытую акварель, где фасады домов расплывались, как мокрый картон, а фонари были лишь желтыми кляксами на сером листе. Внутри кофейни, в углу у самого окна, было сухо, тепло и пахло горьковатым эспрессо, корицей и старой бумагой.

Виктор прислонил лоб к прохладному стеклу, оставив на нём мутный отпечаток. Перед ним на столике стоял остывающий раф, а рядом лежал раскрытый скетчбук с плотной, зернистой бумагой. На странице, подхваченной полуслучайными линиями, уже проступал контур – неясный, как размышление. Вихрь штрихов, похожий то ли на спираль, то ли на воронку.

– Твой дождь сбежал со страницы и теперь пытается залить весь город, – раздался голос слева. – Жалобно так. Как будто плачет, что его неправильно нарисовали.

Виктор обернулся. Екатерина подпирала щеку кулаком, смотря на него через край своего чая с бергамотом. В её карих глазах плескалась теплая усмешка. Прядь темно-каштановых волос выбилась из небрежного пучка и касалась щеки.

– Он не плачет, – парировал Виктор, отрывая взгляд от её губ, чуть тронутых блеском. – Он смотрит. И ждёт, когда все отражение в лужах станет достаточно четким, чтобы в него можно было провалиться.

– Ого, – протянула Катя, отпивая чай. – Уже мрачно. С утра так. Не хватало только, чтобы твоя воронка засосала последний пончик из этого кафе. – Она кивнула на прилавок, где владелец заведения и по совместительству бариста, действительно сокрушенно разглядывал почти пустую вазочку.

Виктор фыркнул. «С утра» – было условностью. Они просидели тут уже часа три, с тех пор как закончили обход редакций, получив очередной вежливый отказ. «Ваш стиль слишком… нервный для массового рынка», – сказали ему. «Ваша поэзия требует слишком подготовленного читателя», – сказали ей. Они вышли на улицу под начинающийся дождь, и Катя молча взяла его за рукав, потянув в знакомую дверь. Без слов. Она всегда знала, когда ему нужно просто помолчать, а когда – выговориться. Сегодня он молчал. И рисовал.

– Скучно? – спросил он, вертя в пальцах карандаш.

– Со мной? Всегда, – она улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок. – Но у нас же есть план «Б» на случай творческого и коммерческого краха.

– Игра? – оживился Виктор.

– Игра, – подтвердила Катя, вытаскивая из своего объёмного, вечно забитого блокнотами и книгами рюкзака тонкий, изящный блокнот в тёмно-синей коже. – Я начинаю. Правила прежние: слово, ассоциация, набросок, строчка. Цепочка миров. Кто первый собьется или скажет что-то банальное – платит за пончики. Если они ещё остались.

– Держись, Катя. У меня сегодня мрачно-глубинное настроение, – пошутил Виктор, перелистывая страницу скетчбука на чистый лист. Его пальцы, испачканные графитом, уже чесались.

Катя закрыла глаза на секунду, прислушиваясь к стуку капель по стеклу.

– Дождь, – сказала она, открывая глаза. В них вспыхнул азарт.

Мозг Виктора сработал мгновенно, выхватывая из потока сознания не логичный образ, а ощущение.

– Зеркало в луже, – выпалил он и тут же наклонился над листом. Карандаш заскользил, оставляя жирный, уверенный кривой овал – лужу. Внутри, несколькими лёгкими штрихами, он наметил отражение фонарного столба, раздваивающееся, как в кривом зеркале. А вместо самого фонаря, в небе лужи, он нарисовал несколько пар точек, смотрящих в разные стороны. Глаза.

Катя наблюдала за движением его руки, её собственный взгляд стал острым, анализирующим. Она подхватила блокнот, вывела изящным почерком его ассоциацию, а ниже, не задумываясь, добавила:

«Хрустальный страж, чей взор печален,

Шаги он помнит, лица же – нет.

Вот образы, в пыли оставленных печалей,

И блеск, поглощённый бездной прежних лет.

Лишь взоры ввысь застывшие ловит зеркала гранит,

Но в тех зрачках – хладная пустота,

Где отсветы былых миров навек застыли,

И память без лица – на сердце пустота.».

Виктор замер, его взгляд застрял на строчке «хладная пустота». Он посмотрел на свои «глаза» в луже, и ему показалось, что они смотрят не вверх, а внутрь, в самое ядро бумаги. – Это не дыра, – выдохнул он. – Это вход. Бездна… она не вниз уходит. Она – внутри. Прямо здесь. – Его голос звучал так, будто он делал открытие не для Кати, а для самого себя. – Его карандаш ожил с новой силой. Он превратил отражение столба в нечто вроде арки или входа. А из центра лужи, от этих глаз, потянул вниз, вглубь бумаги, сужающуюся спираль, туннель. Штриховка стала гуще, темнее, создавая иллюзию глубины. Это была не просто дыра. Это был портал.

– Внутренняя бездна, – Катя закусила нижнюю губу, её брови сдвинулись. Она писала быстро, почти не глядя, слова текли сами.

«Исход – в падении. В сухом признании:

Что дна нет – только твердь, что ждёт внизу.

Что я – лишь взгляд в колодец мирозданья,

Где на конце струится свет иному глазу.

Здесь стена – лишь тишина, ставшая окном.

Зеркало – лишь дверь, забывшая затвор.

И тот, кто пал, становится крылом,

Найдя для полёта точку пустоты, где есть простор.»

Виктор оторвался от рисунка, чувствуя, как слова Кати «стать крылом» отзываются эхом в его спирали. Он посмотрел на неё, на её лицо, озарённое внутренним светом мысли, который был ярче любого фонаря за окном.

– Оно не просто затягивает, – сказал он тихо, почти благоговейно. – Оно приглашает. Твои строки… они превращают мой портал в дверь. А дверь существует для того, чтобы её открыли. Ты понимаешь? Мы только что… мы не нарисовали картинку. Мы начертили дверной проём. Как будто у каждого нашего отражения есть своя жизнь, своя версия города, где мы… где мы просто тени.

– Город двойников! – воскликнула Катя, и её глаза загорелись.

«…Сквозь туман тихих площадей,

В отблеске фонарей вечерних,

Манят стены магических тайн,

Город двойников беззаботных.

Здесь проходит строка границы,

Между жизнью реальной и иной,

Отраженья витают птицы,

Нити судеб ведут домой.

Каждое окно таит сказку,

За стеклом судьбы дремлют,

Этот город-призрак, загадку,

Нам открыл художник-поэт.»

– «Город двойников беззаботных»… – повторил Виктор, и его карандаш ожил, несясь по бумаге, как бы откликаясь на зов ее строк. Он рождал силуэты зданий, кривых, наклонных, отражающих не реальность, а ее искаженную, «призрачную» копию.

– Или опережая! – воскликнул он. – Представь, твой двойник из этого стиха… он уже знает твой следующий шаг. Он – не тень, а твое предчувствие, обретшее форму. Страх, который стал дорогой. Желание, которое нарисовало себе целый город, чтобы ждать тебя в нём. – Представь, ты идёшь по своему городу, а в луже видишь, как твой двойник уже свернул за угол, который ты еще только собираешься свернуть. Он знает, куда ты идёшь. Он – твое предчувствие, твой страх, твоё… желание.

– Желание убежать от самого себя, – прошептала Катя, и её голос стал тише, задумчивее. Она писала:

«Но он не злится. Он – усталость взгляда,

Эхо прошлых лет, угасших огней.

Он ждёт, чтоб зритель услышавший однажды

Приветствовал другого, ставшего добрей.

Пусть тот, кто в зеркало всмотрелся ясно,

Поглядит вглубь, встретив знакомый взгляд.

Тогда узнает он тревоги минувшие раны,

И тени чувств, спящих невнятно назад.».

– «…И тени чувств, спящих невнятно назад», – прошептал Виктор, и его рука сама потянулась к скетчбуку. Он смотрел на почти готовый рисунок – хаотичный, перегруженный, но на удивление цельный. Город-отражение, населённый «трепетными птицами» ее строк, уходящий в спиральную бездну. И в центре, у входа, две фигурки. Его карандаш будто решил за него: у той, что изящнее, в руке появился не перо, а четкий, почти архитектурный ключ.

– Ключ, – сказал он голосом, в котором не было вопроса, только утверждение открытой истины.

– Что?

– Не перо. Ключ. Ты написала «встретив знакомый взгляд». Чтобы встретить – нужно открыть. Что? Дверь между «жизнью реальной и иной»? Свою собственную… реальность?

Катя посмотрела на фигурку на его рисунке, потом на свои исписанные листы. На её лице появилось выражение легкого изумления, смешанного с восторгом.

– Вик… – голос Кати дрогнул. Она смотрела то на фигурку с ключом, то на свои исписанные листы, где «нити судеб ведут домой». – Это же… готовая история. Мы не просто играли. Мы… нащупали нить. Это сюжет о двух творцах, которые обнаружили, что все их идеи, все их «тени чувств» – не фантазии. Это сигналы. Из мира, который ты нарисовал, и который я… описала. Они решают в него спуститься. Чтобы… чтобы найти источник. Или чтобы разбудить спящие назад чувства. Спасти свои же собственные, заблудившиеся в отражениях, мысли.

Они замолчали, оба пораженные тем, что только что родилось в обычный дождливый день в кофейне. Это был не просто розыгрыш, не упражнение. Это было откровение. То самое редкое состояние, когда двое людей, дополняя друг друга, создают нечто, превосходящее их обоих.

– Знаешь, – тихо сказал Виктор, откладывая карандаш, – иногда мне кажется, мы не придумываем истории. Мы как… радисты. Которые ловят сигналы. Откуда-то из…

– Из другого места или другого мира? – закончила за него Катя, и её улыбка стала мягкой, почти нежной. Она дотянулась через стол и положила свою ладонь поверх его, испачканной графитом. – Не заносись, Виктор. Хотя… – она понизила голос до шёпота, игривого и доверительного, – сегодняшний сигнал был очень четким. Просто у нас хорошая связь.

Ее пальцы осторожно переплелись с его. Простой жест, но в нём была вся их история: поддержка в минуты неудач, радость от совместных находок, тихое понимание, что они – одна команда. На двоих.

Виктор сжал ее ладонь в ответ, чувствуя под пальцами шершавую кожу и теплые костяшки. Он посмотрел в окно. Дождь почти прекратился. Лужи на асфальте, мерцающие под редкими проблесками света, действительно казались теперь дверями. Иллюзорными, хрупкими, но дверями.

– Надо будет это как-то оформить, – сказала Катя, наконец отпуская его руку и принимаясь аккуратно вырывать исписанные листы из блокнота. – Новый зин. Самый лучший.

– «Город Отражений», – предложил Виктор, закрывая скетчбук с тем самым рисунком.

– Или «Цепочка Миров», – улыбнулась она. – В честь игры.

Они собрали вещи, расплатились. Бариста, подсчитав выручку, кивнул им на прощание. На пороге кофейни они задержались на секунду, глядя на освеженный, вымытый дождем город. Воздух пах озоном и надеждой.

– Завтра? – спросил Виктор, натягивая капюшон худи.

– Как всегда, – ответила Катя, поправляя шарф. – У меня уже есть идея для первой главы. Про ключ.

Она встала на цыпочки и быстро, почти нежно, поцеловала его в щёку.

– Не теряй сегодняшний настрой. Он волшебный.

Потом развернулась и пошла в сторону метро, её фигура растворилась в вечерней толпе. Виктор тронул пальцами место, которого коснулись её губы, и улыбнулся про себя. В кармане его куртки лежал скетчбук с рисунком, который казался теперь не просто фантазией, а картой. Картой места, которого не существует.

Он ещё не знал, насколько он прав. Он не знал, что их игра уже перестала быть игрой. Что «другой слой реальности» – не метафора. И что «ключ», который он сегодня нарисовал, очень скоро понадобится не для метафоры, а для того, чтобы вступить в отчаянную гонку за тем, что дороже всего на свете. За тем самым светом в её глазах, который только что помог ему поймать самый четкий сигнал в его жизни.

Часть 1 Фальшивая нота

Глава 1 Белое пятно

Прошла неделя. Небо было затянуто белыми, почти серыми, облаками, но без дождя, как натянутый над городом холст, на котором художник так и не решился сделать первый мазок. Виктор и Катя сидели в кафе, прорабатывая идею, рожденную неделей ранее в потоке ассоциаций и линий. Это было уже другое место – крошечная кофейня, спрятавшаяся в арке старого питерского дома. Интерьер здесь дышал сонной книжной пылью. Свет падал из высокого, узкого окна с витражной вставкой, окрашивая столы в призрачные синие и багровые пятна. Стены от пола до потолка были заняты стеллажами, груженными не бутафорскими, а настоящими, потрепанными временем томами в кожаных и картонных переплетах – от собраний сочинений Тургенева и Чехова до философских трактатов с позолотой на корешках. Воздух пах не только горьковатой арабикой, но и старой бумагой, воском и едва уловимым ароматом лаванды, исходящим от засушенных букетиков в углах полок. Даже стулья здесь были не привычные, как в рядовом кафе, а тяжёлые, дубовые, с готическими спинками, а на столе между ними вместо бумажной салфетницы стояла чернильница с высохшим пером. Казалось, время здесь текло медленнее, обволакивая посетителей тишиной, нарушаемой лишь шелестом страниц, скрипом половиц и тихим перебором струн из колонок – играли какие-то забытые лютневые сонаты. Это была почти музейная реконструкция кабинета ученого конца XIX века, где даже современный кассовый аппарат был искусно спрятан за фасадом старинного бюро.