Ночное плавание

У Рэйчел зазвонил телефон. Звонил Пит. Официант чуть отошел, поправляя стулья, которые и так стояли ровно. Рэйчел видела, что он прислушивается к их с Питом разговору. На его лице появилось озадаченное выражение, говорившее о том, что он пытается понять, почему ее голос звучит так знакомо.

Это была обычная реакция. Ее мягкий, ровный голос узнавали моментально. Он был ее фирменным знаком. Голос и ее стремление сломать четвертую стену рассуждениями о судебных ошибках, которые она изучала для подкаста. Это сочетание делало подкаст затягивающим.

«Рэйчел Кролл сделала тру-крайм сексуальным так же, как Найджела Лоусон придала сексуальность жарке яичницы, – написал один газетный колумнист. – Соблазнительный голос Кролл и размышления вслух придают ее подкастам интимность постельных разговоров. Не удивительно, что это самый успешный подкаст в стране. Я подозреваю, что мисс Кролл может записать подкаст о высыхании краски и люди будут ловить каждую ее интонацию и шелковистые модуляции ее соблазнительного голоса».

– Рэйч, я не смог нормально прослушать твои голосовые. Связь была ужасная. Я понял, что ты нашла что-то на своей машине? Что это было? – спросил Пит.

– Кто-то оставил на моей машине письмо, пока я завтракала в придорожном кафе. Оно было адресовано мне. По имени, – сказала Рэйчел, прикрывая ладонью телефон, чтобы официант не мог подслушать.

– Что-то угрожающее?

– Не столько содержание письма, сколько способ, каким его оставили под дворником, – сказала она. – Кто-то узнал меня, Пит.

– Это должно было случиться, – вздохнул Пит. – Твое имя – узнаваемый бренд.

– Но не лицо. Люди не узнают меня так легко, а то место было настоящим захолустьем. Не думаю, что кто-нибудь здесь даже слышал о подкасте. Это такая глушь.

– Что было в письме? – спросил Пит.

– Что-то про девушку по имени Дженни, которую убили здесь, в Неаполисе, несколько десятилетий назад, – рассказала ему Рэйчел. – Автор утверждает, что писала нам на электронную почту с просьбой расследовать это дело. Должно быть, мы отправили в ответ одно из тех механических писем, которые я так ненавижу. Надо прекратить отправлять их, Пит. Они разрушают душу. Лучше не отвечать, чем отмахиваться от людей.

– Давай по порядку, – сказал Пит. – Эта женщина несколько раз писала тебе, получила отказ и совершенно случайно видит тебя в придорожном кафе в Богом забытом месте, узнает и оставляет тебе письмо на машине, пока ты завтракаешь. – В голос Пита закралась обеспокоенность. – Кажется ужасным совпадением.

– Да. И я об этом, – согласилась Рэйчел. – Я и сама не знала, что собираюсь остановиться, пока не увидела вывеску с шоссе. Какова вероятность, что кто-то, кто много месяцев назад писал мне и получил твое очень вежливое «спасибо, но нет», вдруг оказался рядом с отрезанным от мира придорожным кафе в то же самое время, когда я незапланированно остановилась там?

– Кто бы ни оставил письмо, он должен был следовать за тобой, – ответил Пит. – Ты не заметила, чтобы за тобой кто-то ехал?

– Я уверена, что довольно большую часть пути время от времени видела одну и ту же машину. Я потеряла ее, когда влилась в плотное движение на въезде в Неаполис, – сказала Рэйчел.

– Можешь описать? Номера?

– Пит, ты же меня знаешь. Я не отличу «Мазду» от «Тойоты», не говоря уже о европейских машинах. Я считаю, что есть только одно название для человека, который преследовал меня через три штата, чтоб оставить записку на моей машине.

– Сталкер, – сказал Пит.

– Вот почему я всего лишь слегка испугалась. Не из-за письма. Письмо меня интригует, сказать по правде. Дело в том, как его оставили. Его фамильярный тон. И тот факт, что, кто бы его ни оставил, он должен был следовать за мной, – сказала Рэйчел.

– Я могу попросить копов проверить. Посмотрим, что они смогут выяснить, – предложил Пит. – Мой контакт в ФБР сказал, что мы должны без колебаний подавать заявление после угроз убийством, которые ты получала в прошлом году. У меня до сих пор есть визитка с его прямым номером, – добавил он. – Отправь мне копию письма. Я посмотрю, что могу сделать.

– Давай пока оставим письмо между нами. Я не хочу вмешивать копов. Во всяком случае пока. Не хочу быть девочкой, которая кричала: «Волк!», – сказала Рэйчел.

– Если ты настаиваешь, – нехотя проговорил Пит.

– Извини, Пит. Мне не следовало грузить тебя этим. Ты в больнице и, наверное, страдаешь от боли.

– Не-а, мне дают обезболивающее. Поверь мне, годится все, что я могу сделать, чтобы отвлечься от своего положения. Перешли его, Рэйчел, я тебя умоляю. Могу с уверенностью сказать, что если я тут умру, то только от скуки.

– Я чувствую себя идиоткой, Пит. Я уверена, что это пустяки.

– Лучше параноить, чем потерять бдительность, Рэйч. На свете полно психопатов, и я уверен, что ты на самом верху их сумасшедшего списка. Будь осторожна.

Закончив разговор, Рэйчел сфотографировала письмо на телефон и отправила его Питу. Только убирая листочки обратно в конверт, она заметила в уголке конверта приписку, словно сделанную в последний момент.

«Может, нам следует поговорить лично. Буду ждать вас на причале Моррисонс-Пойнт ровно в два часа дня».

Рэйчел порвала конверт на клочки. Она не собиралась встречаться с анонимной поклонницей и возможным сталкером на старом причале. Пит прав. Надо быть осторожной. Первая серия третьего сезона уже вышла. Ее фанаты знают, что она в Неаполисе, чтобы освещать суд. И все остальные тоже.

4. Виновен или нет. Сезон 3, серия 1: Виктимблейминг

С тех пор как я объявила о том, что в третьем сезоне буду освещать процесс по делу об изнасиловании, люди не перестают спрашивать, почему. Моя мама. Мой брат. Мой продюсер. Даже мой бывший позвонил высказать свои сомнения.

Часто звучала фраза: «Рэйчел, ты сошла с ума?» Они беспокоятся, что, что бы я ни сказала о суде, я разозлю людей. Я задену людей. На меня посыплются письма ненависти и оскорбления. И, вероятно, самое пугающее, меня распнут в «Твиттере».

Потому что насилие по не понятной для меня причине вызывает разногласия.

По сравнению с ним с убийствами все просто как дважды два. Все согласны, что убийство отвратительно. С этим никто не спорит. Здесь нет расхождения во мнениях. В Библии прямо сказано: «Не убий».

В отношении изнасилований Библия неоднозначна. Будто законы об изнасиловании существовали тысячелетиями.

Изнасилования женщин считались законной военной добычей большую часть человеческой истории. В некоторых штатах еще не так давно не считалось преступлением, если муж насилует жену. В некоторых странах муж до сих пор может насиловать свою жену или даже незнакомую женщину или девочку. Если потом женится на ней.

Вот почему для третьего сезона я выбрала это дело, а не очередное убийство. Я хочу, чтобы вы задумались о том, как изнасилование или угроза изнасилования влияют на жизнь женщин сотней разных способов.

Наверное, есть еще одна причина, почему я выбрала это дело. Задолго до того, как я услышала о суде по изнасилованию в Неаполисе, я работала над другим делом, которое – не стану врать – меня зацепило. Даже сегодня оно вызывает у меня слезы. И эмоции. Возможно, вы слышали… Черт, я обещала, что не буду плакать, рассказывая вам эту историю.

Жертва была моей ровесницей. Мы жили в одном квартале. Ходили за покупками в один супермаркет. По вечерам срезали путь через один и тот же парк. Ездили на одной электричке с одной платформы. Так что, да, ее смерть коснулась меня лично.

Это был мой парк. Мой район. И она умерла там, на мокрой траве, где мы с друзьями летом играем во фрисби.

Но… если честно, я думаю, дело не только в ужасной, эгоистичной мысли: «Слава Богу, это не со мной». Ее история, из всех историй, которые я освещала в качестве криминального журналиста, сильно повлияла на меня из-за того, как к ней относились после ее смерти.

Я не стану называть ее настоящее имя, но давайте назовем ее Девочка-Кошка. Она любила кошек. У нее на плече была татуировка миниатюрной кошки, похожей на сфинкса. По этому тату ее и опознали. По воскресеньям она работала в приюте для животных, а по средам – в столовой для бездомных. Она была доброй и веселой. По общему мнению, она была талантливой джазовой исполнительницей с хриплым выразительным голосом, от которого у меня по спине побежали мурашки, когда я впервые услышала записи ее песен. В довершение всего, она очень хорошо играла на саксофоне.

Девочка-Кошка работала в маленьком джаз-клубе в районе Кэритаун в центре Ричмонда. Любители музыки ходили туда послушать джаз. Студенты колледжа ходили туда поесть блюда дня со скидкой. Бар был самой настоящей дырой. Узкие деревянные ступеньки в переулке вели в подвальное помещение. Темно-синие стены и замызганные столы с разномастными стульями. Никто этого не замечал, потому что в баре было слишком темно, чтобы видеть что-то, кроме сцены.

Это случилось в четверг ночью. Девочка-Кошка спела несколько песен между обслуживанием столиков. В какой-то момент известный музыкальный продюсер, который искал таланты, дал ей свою визитку и пригласил на прослушивание в группу, которую собирал. Это был самый большой прорыв для нее. Его визитка значится в списке ее личных вещей в протоколе вскрытия. Этакое отрезвляющее напоминание, что ее жизнь за несколько часов перешла от восторга к трагедии.

Когда бар закрылся, она не стала брать такси и пошла домой пешком. Может быть, она хотела проветриться. Было начало лета. Идеальная ночь для прогулки. Так что она прогулялась. Почему нет. Верно?

Дорога до дома занимала пятнадцать минут. Последний участок был немного рискованным. Как вы помните, это был мой район. Я знала его как свои пять пальцев. Прежде чем войти в парк, она отправила подруге сообщение, что почти дошла до дома. Полагаю, об остальном вы догадываетесь.

Ее тело обнаружил бегун. Она лежала на траве в центре парка. Ее одежда и волосы были влажными. Ночью шел дождь. Ее скомканные трусики валялись в луже, а юбка была задрана. На шее виднелись синяки. Ее изнасиловали и задушили.

Больше всего меня покоробило то, что убийца оставил ее тело нагим. Он забрал у нее все. Он забрал ее жизнь. И даже в смерти ему надо было подвергнуть ее последнему акту унижения.

Район, где ее убили, пользовался популярностью у студентов, которые снимали жилье вне кампуса. Как лесной пожар, распространился слух, что ее убил серийный убийца. Можете себе представить панику.

Вдобавок еще копы посоветовали женщинам, живущим в этом районе, быть осторожными. Знаете, как обычно. Зажимайте ключи в кулаке, чтобы использовать как оружие. Держите телефон в руке и звоните девять-один-один, если за вами кто-то идет или вам страшно. Если бы каждая женщина, которой страшно, набирала девять-один-один, коммутатор расплавился бы. Женщины живут с этим каждый день своей жизни.

Многим женщинам казалось, что копы винили Девочку-Кошку, а не насильника и убийцу. Эти женщины утверждали, что женщины должны ходить, где хотят и когда хотят. Если они идут домой поздно вечером через парк, нельзя критиковать их за это. И уж точно нельзя их за это насиловать и убивать.

Когда случайный стрелок расстреливает школьников, никто не спрашивает, должны ли были жертвы принимать больше мер предосторожности. Никто не намекает, что, может быть, жертвам надо было пропустить школу в этот день. Никто никогда не винит жертв.

Так почему же, когда нападают на женщин, ответственность возлагают на них? Если бы она не пошла домой одна. Если бы она не срезала через парк. Если бы она взяла такси.

Когда речь заходит об изнасиловании, мне кажется, все время раздается «если бы». Но не в отношении мужчины. Никто никогда не говорит: «Если бы он не изнасиловал ее». Всегда говорят про женщину. Если бы…

Подбирая возможные дела для третьего сезона, я много думала о Девочке-Кошке и о том, что с ней случилось. Особенно я думала о том, как ее обвиняли в собственном изнасиловании и убийстве.

Тогда я услышала о предстоящем судебном разбирательстве в Неаполисе. Что-то в этом деле так глубоко затронуло меня, что я не могла отделаться от мыслей о нем. Оно напомнило мне дело Девочки-Кошки, хотя дело в Неаполисе во многом отличается. Почти во всем.

Общее только одно. Игра «Обвини жертву». Это совсем не изменилось. Как в случае с Девочкой-Кошкой, я все время слышу, как люди обвиняют девочку из Неаполиса.

Это суд не над жертвой. Он над человеком, которого обвиняют в ее изнасиловании. Тем не менее у вас может сложиться ошибочное впечатление, что жертву тоже судят, потому что, как и в большинстве судов по изнасилованиям, в основе дела лежат его слова против ее слов. Предполагаемый насильник и предполагаемая жертва. Кто из них говорит правду?

Суд начинается на следующей неделе. Мы будем там вместе. Посмотрим, куда приведут нас доказательства.

Меня зовут Рэйчел Кролл, и это подкаст «Виновен или нет», который переносит вас на скамью присяжных.

5. Рэйчел

Чтобы увидеть из своего номера краешек моря, Рэйчел пришлось встать на цыпочки. Вручая ключи, администратор сказал, что ей предоставили номер с видом на океан. Он не упомянул, что вид загораживает дымчато-серое стекло ресторанного комплекса гавани через дорогу.

Разочарованная непримечательным видом, Рэйчел отпустила белый тюль. Она вернулась к разбору чемодана и принялась обустраивать место, которое на время суда станет ее домом и кабинетом.

В номере имелся письменный стол, уголок для приготовления кофе и парчовое кресло рядом с бронзовым торшером на серо-голубом ковре. В ванной была стеклянная душевая, стопка пушистых белых полотенец и набор миниатюрных пузырьков с полупрозрачными гелями для душа и шампунями. В номере пахло дезодорантом для ковров, парами пылесоса и чистящим спреем.

Рэйчел подавила зевок, скинула обувь и рухнула на крахмальные белые простыни огромной кровати, уставившись в потолок, пока не затуманились глаза. Она была за рулем с середины ночи. Она мечтала о сне и испытывала соблазн вздремнуть, но напомнила себе, что позже у нее запланирована работа и она не может рисковать проспать.

Она нехотя встала с кровати и закончила развешивать одежду в гардеробе, после чего разложила папки на столе рядом с ноутбуком и зарядниками. Закончив, Рэйчел переоделась в шорты и футболку и спустилась вниз на короткую прогулку, чтобы размять тело, которое затекло от многочасового сидения за рулем.

С облегчением она покинула отель и прошлась по залитой солнцем набережной. Через некоторое время Рэйчел села на скамейку, наслаждаясь ослепительным взрывом цвета от неоновых купальников в голубой воде и рядов полосатых пляжных зонтиков на полосе золотого песка. Она почувствовала себя настолько расслабленной, что на мгновение задумалась, как вообще сможет работать. Ей пришлось напомнить себе, что хоть Неаполис и курортный город, но она приехала сюда по делам.

Державшаяся за руки пожилая пара улыбнулась Рэйчел, проходя мимо. Она улыбнулась в ответ, а затем к собственному удивлению окликнула их и спросила, как найти причал Моррисонс-Пойнт. Она сразу же пожалела о каждом сказанном слове.

– Моррисонс-Пойнт, – повторил мужчина. – Давно не слышал, чтобы его так называли. Это за мысом вон там. – Он указал на юг. – Туда никто особо не ходит. С тех пор как построили гавань и обустроили пляжи.

– Кроме рыбаков, – поправила его жена. – Рыбаков всегда много. Прямо как в старые времена.

– Ага, – сказал ее муж. – Рыбалка там все еще хороша.

– Это далеко? Я дойду пешком?

– Конечно. Идите до тех пор, пока больше не сможете. Вы увидите его на пляже. Не промахнетесь.

Пока Рэйчел шла, она говорила себе, что нарушает главное правило для тру-крайм подкастеров: никогда не встречайтесь с фанатами, которые оставляют записки на лобовом стекле вашей машины. Никогда.

У Рэйчел была склонность нарушать главные правила, поэтому она продолжала идти. Полная решимости добраться вовремя, она все быстрее и быстрее шагала по бетону пляжной дорожки. Когда дорожка кончилась, Рэйчел спрыгнула на песок. Она сняла обувь и побежала трусцой вдоль береговой линии, перепрыгивая через водоросли и пытаясь держаться подальше от набегающих волн.

Со следующего мыса ей был хорошо виден причал Моррисонс-Пойнт. Издалека он казался старым и ветхим, но, подойдя ближе, Рэйчел увидела, что он прочно построен из старой древесины.

На причале расположились несколько рыбаков, их глаза неотрывно следили за натяжением нейлоновых лесок. Один рыбак, сидящий на красном холодильнике с удочкой в руках, выглядел полусонным, его голову закрывала парусиновая шляпа.

Рэйчел дошла до конца причала и, облокотившись на перила, наблюдала, как вдалеке маневрирует парусная лодка, а солнечный свет отражается от воды.

– Поймали что-нибудь сегодня? – спросила Рэйчел сосредоточенно нахмуренного рыбака, сгорбившегося над своей удочкой.

В ответ он ногой открыл крышку белого ведра рядом со своим табуретом. Рэйчел заглянула внутрь. Там кругами плавали две серебристые рыбки.

– Вытащил камбалу. Бросил обратно. Слишком маленькая, – сказал он, показав размер рыбы ладонями.

– По-моему, большая, – сказала Рэйчел.

– Не, ерунда. В детстве мы без всяких усилий ловили рыбу в три раза больше. Это лучшее место для рыбалки в округе. Здесь нет скал. Кругом песок. В безветренный день, когда вода прозрачная, сквозь нее видно рыб. Им негде спрятаться.

– Похоже, вы давно тут рыбачите?

– Раньше приезжал с прадедом. Этот причал стоит здесь уже больше ста двадцати лет. Он пережил больше ураганов, чем вы можете себе представить. Мы думали, что его снесет, когда разразился Сэнди. Но он выдержал.

Рэйчел обернулась, высматривая Ханну. Она добралась до причала к крайнему сроку. Но вокруг не было никого, кроме рыбаков и бегущего по пляжу мужчины с бритой головой. Его собака трусила следом, тявкая на волны.

Рэйчел осмотрела латунную табличку, вставленную в деревянный поручень причала. На ней было выгравировано краткое посвящение экипажу траулера, погибшему во время шторма в 1927 году. Были и другие таблички в память о моряках, чьи лодки затонули во время штормов в течение многих лет. Самой заметной была табличка, посвященная торговому судну, торпедированному в близлежащих водах Атлантики немецкой подводной лодкой во время Второй мировой войны.

– Здешнее побережье – кладбище. Мой отец говорил, что оно населено привидениями. Ночью призраки…

Удочка рыбака дернулась, и он резко замолчал, быстро подматывая леску, пока из воды не показался пустой крючок.

– Ушла, – пробормотал он, снова цепляя свежую наживку и вставая на ноги, чтобы снова забросить леску в воду.

– Видели кого-нибудь постороннего? – спросила Рэйчел, когда леска успокоилась. – Я должна была встретиться здесь кое с кем. С подругой, – добавила она, снова оглядываясь. – Я ее нигде не вижу.

– Не могу сказать, что видел кого-то поблизости. Кроме вас. Но это не значит, что здесь никого не было. Я слежу за удочкой, – сказал он. – Нужно быть быстрым, иначе рыба сорвется.

Рэйчел чувствовала, что кожа начинает обгорать. Солнце сильно пекло. Она пожалела, что не нанесла солнцезащитный крем. Она не ожидала, что будет так долго на улице, и уж точно не планировала ждать на причале появления Ханны. Рэйчел даже не знала, зачем пришла. Она приехала в Неаполис, чтобы освещать судебный процесс для подкаста. Она не могла помочь Ханне. У нее не было времени. Судебный процесс заберет все ее внимание и энергию.

Но она не уходила. Она посмотрела на пляж. Никто не направлялся к причалу. Теперь, когда мужчина с собакой скрылся, пляж был пустынным. Пожилая пара, которая показала ей дорогу, была права. Сюда не ходил никто, кроме рыбаков.

Пронзительно крикнула чайка. Рэйчел обернулась посмотреть, как та устремилась к косяку серебристых окуней. Рыба метнулась под причал, чтобы укрыться. Другие чайки подлетели и зависли над водой, но окунь упрямо оставался под причалом.

«Это смешно», – подумала Рэйчел.

Она потратила впустую большую часть дня и не собиралась терять ни секунды. С нее хватит.

Идя по причалу к берегу, она заметила блеск металла. Это был складной нож, воткнутый в столб, поддерживающий перила. Рэйчел присела на корточки, чтобы рассмотреть поближе. Складной нож пришпилил к дереву конверт. Лезвие было так глубоко всажено в дерево, что Рэйчел пришлось приложить всю силу, чтобы вытащить его, подхватив конверт прежде, чем он упадет между планками причала. На нем уже знакомым почерком было написано ее имя.

Рэйчел сложила нож и убрала его в карман. Она пристальнее взглянула на деревянный столб. Кто-то вырезал сердце точно там, где был приколот конверт. Острым кончиком ножа на дереве была выцарапана надпись: «В память о Дженни Стиллс, зверски убитой здесь, когда ей было всего 16 лет. Правосудие свершится».

Рэйчел вспомнила, что видела на этом самом месте рыбака, сгорбившегося на красном холодильнике. Рыбак исчез.

Она села на деревянный настил и, свесив ноги с края причала, открыла конверт. В нем была большая дыра от ножа.

Рэйчел услышала слабый звонок своего телефона и достала его из сумки. Это был Пит, но к тому времени, как она ответила, он уже повесил трубку. Он оставил ей голосовое сообщение. Она крепко прижала телефон к уху, чтобы прослушать сообщение сквозь ветер.

– Рэйч, я позвонил Тине, студентке, которая стажировалась у нас весной. Она помнит, как получала электронные письма с просьбой расследовать смерть девушки по имени Дженни. Она отправила обратно обычное письмо. Автор была недовольна. Она написала ответ. Умоляла нас помочь ей. Тина отправила еще одно письмо с отказом. Потом автор перестала нам писать…

Последняя часть сообщения Пита утонула во внезапном взрыве смеха. На причал забежали подростки, заставляя его качаться, когда они перелезали через перила и с громкими воплями прыгали в волны. Один всплеск следовал за другим, пока все не оказались в воде, за исключением девочки с длинными светлыми волосами, которая неуверенно стояла на узком выступе, спиной к перилам. Остальные барахтались в воде, ожидая, когда она прыгнет.

– Давай, – крикнул кто-то.

Девушка колебалась.

– Прыгай уже!

Девушка набрала в грудь воздуха и прыгнула в воду, забрызгав Рэйчел и записку. Бумага намокла, и чернила расплылись, когда Рэйчел начала читать.

6. Ханна

Рэйчел, я писала вам о своей сестре Дженни пять месяцев назад. Я получила ответ из вашего офиса. Он был подписан вами, но у меня сложилось впечатление, что его писали не вы. В письме вы сказали, что вам очень жаль слышать о моей трагедии, но вы не можете помочь. Вы пожелали мне удачи и выразили надежду, что я добьюсь справедливости для своей сестры.

Я ценю ваше сочувствие. Действительно ценю. В то же время – и я надеюсь, вы не будете возражать, если я это скажу – я не понимаю, как это сделать без вашей помощи. Полицейские давно сдались. Вы единственный человек, который может мне сейчас помочь. Если бы я не верила в это, то не оставила бы вам то письмо на стоянке. Вы выглядели взволнованной, когда нашли его. Я не была уверена, прочитали ли вы его. Но вы прочитали. Иначе вы бы не пришли на причал и не читали бы эту записку.

Я знаю, что Дженни для вас – просто имя, поэтому хочу, чтобы вы поняли, что она значила для меня. Может быть, тогда вы передумаете.

У Дженни были длинные светлые волосы цвета кукурузы и такие же бледно-голубые глаза, как у нашей матери. Легкие веснушки покрывали ее нос и скулы. У нее была широкая улыбка с небольшой щелью между передними зубами, которую она ненавидела. Я всегда считала, что это ее самая красивая черта.

Дженни была для меня больше, чем просто старшая сестра. Она заботилась обо мне, когда мама была на работе, что случалось часто, так как мама работала на двух работах, пока ее здоровье не ухудшилось. Дженни забирала меня из школы и отвозила в супермаркет, где мы делали уроки в комнате для персонала, пока не заканчивалась мамина смена. Иногда, если мама работала допоздна, мы ехали домой на автобусе, а Дженни готовила ужин. Потеря сестры оставила в моем сердце зияющую дыру, которая так и не зажила.

После похорон Дженни мама быстро угасла. Цвет ее лица поблек до безжизненно-серого цвета умирающего дерева. Взгляд стал пустым. Она двигалась медленно, с апатией старухи. Но самое тревожное из всего этого – впервые с тех пор, как ей поставили диагноз, она не пыталась скрыть свои страдания.

До того, как Дженни умерла, мама собирала лимоны с нашего дерева и вручную выжимала из них сок, чтобы сделать кувшин лимонада. Все это время она с энтузиазмом рассказывала о планах на лето и обещанной поездке на следующий год. Хотя, возможно, уже тогда знала, что этого никогда не произойдет.

После смерти Дженни не осталось ничего. Никакой надежды. Никаких планов. Никаких мыслей о будущем. Мама перестала бороться. Она сдалась. Без воли к жизни безжалостные захватчики стремительно распространились по ее телу, оставляя опустошение на своем роковом пути.