Полная версия:
Ночное плавание
Меган Голдин
Ночное плавание
Оформление обложки Александра Воробьева.
Печатается с разрешения литературных агентств The Gernert Company и Andrew Nurnberg.
Copyright © Megan Goldin 2020
© Мария Максимова, перевод, 2025
© ООО «Издательство АСТ» 2026
* * *Бернарду и Сюзанне
Жалость, да и только, что случилось это с ней, а не с кем другим[1].
«Тэсс из рода д’Эрбервиллей» Томас Гарди1. Ханна
Смерть Дженни убила мою маму. Убила так же верно, как выстрел в грудь из дробовика двенадцатого калибра. Врач сказал, что это был рак. Но я видела, как воля к жизни покинула ее в тот самый миг, когда в нашу дверь постучал полицейский.
– Что-то с Дженни, да? – прохрипела мама, вцепившись в отворот своего выцветшего халата.
– Мэм, я не знаю, как еще сказать вам, кроме как напрямую.
Полицейский говорил тем же низким печальным голосом, каким несколько мгновений назад, когда мы подъехали, велел мне подождать в патрульной машине, огни которой раскрасили наш дом синими и красными полосами.
Не послушавшись, я выскользнула с заднего сиденья и рванула к маме, которая включила верхний свет и шагнула на крыльцо, заторможенная со сна, из которого ее вырвали поздно ночью. Я обнимала ее усохшую талию, пока полицейский сообщал о случившемся. Мамино тело сотрясалось от каждого слова.
Когда он закончил, его челюсти под светлой щетиной были крепко сжаты, а в светлых глазах стояли слезы. Полицейский был молод. Явно раньше не сталкивался с трагедиями. Он утер уголки своих блестящих глаз и тяжело сглотнул.
– С-соболезную вашему горю, мэм, – пробормотал он, когда больше нечего было сказать.
Необратимость этих слов будет отдаваться эхом все последующие годы.
Но в тот миг, пока дежурные фразы все еще висели в воздухе, мы стояли на крыльце, смотрели друг на друга, не зная, что делать, и раздумывая над этикетом смерти.
Я крепче обняла своими маленькими детскими ручками маму, которая, не видя ничего вокруг, вернулась в дом. Придавленная горем. Я шла рядом. Сцепив руки вокруг нее. Прижавшись лицом к ее впалому животу. Я не собиралась отпускать. Я была уверена, что она держится на ногах только благодаря мне.
Мама рухнула на комковатую подушку кресла. Спрятала лицо в костистых ладонях, и ее плечи затряслись от беззвучных рыданий.
Я похромала на кухню и налила ей стакан лимонада. Это все, что я смогла придумать. В нашей семье лимонад был панацеей от любых жизненных невзгод. Мамины зубы стучали о стекло, когда она поднесла стакан к губам. Она сделала глоток и, поставив покачивающийся стакан на потертую обивку кресла, обняла себя руками.
Я подхватила стакан до того, как он упал, и поковыляла на кухню. На полпути я поняла, что полицейский до сих пор стоит в дверях. Он смотрел на пол. Я проследила за его взглядом. По линолеуму тянулась цепочка кровавых отпечатков моих маленьких ступней.
Он выжидающе посмотрел на меня. Пора было ехать в больницу, на что я согласилась, когда умоляла его сначала отвезти меня домой, чтобы быть с мамой, когда она узнает про Дженни. Я непокорно уставилась на него. Я не собиралась оставлять маму одну. Даже ради медицинской обработки порезов на моих ступнях. Полицейский собирался было настаивать, когда в автомобильной рации раздалось неразборчивое сообщение. Он сел на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и сказал, что как можно скорее пришлет к нам домой медсестру позаботиться о моих ранах. Сквозь сетчатую дверь я смотрела, как он уезжает. Вой его полицейской сирены слышался еще долго после того, как машина исчезла в темноте.
Медсестра пришла на следующее утро. Она была в больничной форме и несла огромную медицинскую сумку. Она извинилась за задержку, сказав, что вчера ночью неотложка была переполнена и ко мне никто не мог приехать. Она заштопала меня черными нитками и плотно забинтовала мои ступни, перед уходом предупредив меня не ходить, потому что швы разойдутся. Она была права. Они разошлись.
Дженни умерла, когда ей едва исполнилось шестнадцать. Мне оставалось пять недель до десяти лет. Достаточно большая, чтобы знать, что моя жизнь никогда не будет прежней. Но слишком маленькая, чтобы понимать, почему.
Я никогда не рассказывала маме, что обнимала холодное тело Дженни, пока полицейские не окружили нас, словно ястребы, и не оттащили меня. Я никогда не рассказывала ей ничего о той ночи. А даже если бы и рассказала, сомневаюсь, что она услышала бы. Ее разум был в другом месте.
Похороны прошли скромно. Мы с мамой, местный пастор и несколько маминых бывших коллег, которые пришли в своей кассирской униформе во время обеденного перерыва. По крайней мере их я запомнила. Может, был кто-то еще. Не помню. Я была очень маленькой.
Единственное, что я хорошо помню, – это простой гроб Дженни, стоявший на траве рядом со свежевырытой могилой. Я сняла свой вязаный свитер и положила его на полированную крышку.
– Дженни он пригодится, – сказала я маме. – Под землей будет холодно.
Мы обе знали, как сильно Дженни ненавидела холод. Зимой, когда пронизывающие сквозняки прорывались сквозь щели в залатанных стенах нашего дома, Дженни умоляла маму переехать туда, где лето никогда не кончается.
Через несколько дней после похорон Дженни к нам пришел сотрудник полицейского участка в мятом габардиновом костюме. Он достал из пиджака блокнот и спросил, знаю ли я, что произошло в ночь, когда умерла Дженни.
Я опустила глаза, рассматривая каждую нитку, вылезшую из запачканных бинтов на моих ступнях. Задав все положенные вопросы и не получив ответов, мужчина с явным облегчением убрал пустой блокнот в карман пиджака и направился к своей машине.
Я смотрела ему вслед и ненавидела себя за упрямое молчание. Иногда, когда меня одолевает чувство вины, я напоминаю себе, что ни в чем не виновата. Он не задал верных вопросов, а я не знала, как объяснить то, чего не понимала в силу возраста.
Этот год юбилейный. Двадцать пять лет со смерти Дженни. Четверть века, а ничего не изменилось. Ее смерть так же свежа, как в день, когда мы ее похоронили. Единственная разница в том, что я больше не буду молчать.
2. Рэйчел
Одинокий штрих белого облака портил в остальном идеальное голубое небо. Рэйчел Кролл вела свой серебристый кроссовер по ровному полотну шоссе в сторону Атлантического океана. Прямо по курсу на горизонте виднелась тонкая синяя линия. По мере приближения она росла, и вскоре Рэйчел знала наверняка, что это море.
Двигаясь в нужной полосе, Рэйчел встревоженно взглянула на трепещущие страницы письма, лежавшего на переднем пассажирском сиденье рядом. Это письмо глубоко ее взволновало. Не столько содержанием, сколько странным, почти пугающим способом, которым его доставили чуть раньше утром.
Проведя за рулем много часов, она остановилась у круглосуточной закусочной, где заказала кружку кофе и блинчики, которые подавали с наполовину растаявшей голубикой и двумя шариками ванильного мороженого, которые она отодвинула на край тарелки. Кофе оказался горьким, но Рэйчел все равно его выпила. Ей нужен был не вкус, а кофеин. Поев, она заказала с собой особо крепкий кофе со льдом и маффин на случай, если ее энергия иссякнет на последнем отрезке пути.
Ожидая заказ, Рэйчел закапала капли в свои уставшие зеленые глаза и собрала рыжие волосы длиной до плеч, чтобы не лезли в лицо. Рэйчел завязывала волосы в пучок на макушке, когда официантка принесла заказ в белом бумажном пакете и поспешила обслужить водителя грузовика, который сердитым жестом требовал счет.
Она оставила официантке больше чаевых, чем необходимо, в основном потому, что сочувствовала тому, как клиенты ругали бедняжку за медленное обслуживание. Рэйчел не считала ее виноватой. Она сама работала официанткой во время учебы в колледже и знала, как тяжело обслуживать столики в одиночку во время внезапного наплыва посетителей.
Подходя к вращающимся дверям закусочной, Рэйчел чувствовала себя сытой и испытывала легкое головокружение. Солнце снаружи светило очень ярко, и по дороге к своей машине ей пришлось заслонить глаза ладонью. Еще на полпути она заметила что-то под дворником. Подумав, что это рекламная листовка, Рэйчел резко сняла бумажку с лобового стекла. Она уже было скомкала ее, не читая, когда заметила свое имя, аккуратно выведенное жирными буквами: «Рэйчел Кролл (ведущей подкаста «Виновен или нет»)».
Рэйчел каждую неделю получала тысячи электронных писем и сообщений в соцсетях. Большинство были милыми и дружелюбными. Письма от фанатов. Несколько напугали ее до ужаса. Рэйчел понятия не имела, к какой категории будет относиться это письмо, но сам факт того, что ее узнал незнакомец и оставил адресованное ей послание на ее машине, определенно не добавлял спокойствия.
Рэйчел огляделась по сторонам на случай, если человек, оставивший письмо, все еще поблизости. Ждет. Наблюдает за ее реакцией. Вокруг курили и болтали дальнобойщики. Кто-то проверял крепления на кузовах своих фур. Хлопали двери вновь прибывших машин. Оживали двигатели уезжавших. Никто не обращал на Рэйчел внимания, однако это не ослабляло жуткого ощущения, что за ней следят.
Рэйчел редко когда чувствовала себя беззащитной. За прошедшие годы она побывала во множестве опасных ситуаций. В прошлом месяце она даже проторчала в запертой камере тюрьмы особого режима, беседуя с серийным убийцей без наручников, пока полицейские снайперы целились из автоматических винтовок через отверстие в потолке на случай, если заключенный набросится на нее в процессе интервью. За все время Рэйчел даже не вспотела. Поэтому ей казалось нелепым, что оставленное на машине письмо выбило ее из колеи сильнее, чем встреча лицом к лицу с убийцей.
В глубине души Рэйчел знала причину своего беспокойства. Ее узнали. На людях. Кто-то незнакомый. Раньше такого не случалось. Рэйчел тщательно старалась соблюдать анонимность после взлета к вершинам славы, когда первый сезон ее подкаста стал культурной сенсацией, породив волну подкастов-подражателей и народную одержимость жанром тру-крайм.
В том первом сезоне Рэйчел обнаружила свежие факты, доказывающие, что школьного учителя ошибочно посадили за убийство жены во время их второго медового месяца. Второй сезон стал еще более успешным, когда Рэйчел раскрыла зашедшее в тупик дело о матери-одиночке двоих детей, которую забили до смерти в собственной парикмахерской. К концу сезона имя Рэйчел Кролл стало всем известным брендом.
Несмотря на внезапную славу, или скорее благодаря ей, Рэйчел сознательно старалась не светиться. Ее имя и голос узнавались моментально, но люди понятия не имели о том, как она выглядит или кто она такая, когда она ходила в спортзал, пила кофе в своем любимом кафе или катила тележку по местному супермаркету.
Единственными доступными публике фотографиями Рэйчел была серия черно-белых снимков, сделанная ее бывшим мужем во время их короткого брака, когда она училась в аспирантуре. Теперь ее сложно было узнать на этих снимках, может быть, из-за ракурса или монохромных тонов, а может, потому, что в тридцать лет черты ее лица стали более резкими.
Еще до взлета подкаста они получили первый запрос от СМИ на фотографию Рэйчел, чтобы разместить ее вместе со статьей о популярности подкаста. Именно ее продюсеру Питу пришла идея использовать те старые снимки. Он отметил, что освещение реальных преступлений часто привлекает чудиков и шизиков, а иногда даже психопатов.
Они согласились, что анонимность – это защита Рэйчел. С тех пор она одержимо поддерживала ее, специально избегая мероприятий, где надо выступать живьем, и появления на телешоу, чтобы ее не стали узнавать в частной жизни.
Поэтому-то для Рэйчел было невообразимо, что кто-то чужой узнал ее достаточно хорошо, чтобы оставить личное послание на какой-то глухой стоянке, которую она выбрала совершенно случайно. Еще раз оглянувшись через плечо, она разорвала конверт, чтобы прочитать письмо внутри.
«Дорогая Рэйчел,
Надеюсь, вы не против, что я обращаюсь к вам по имени. Мне кажется, что я знаю вас очень хорошо».
Ее оттолкнула непринужденность письма. Последнее письмо от поклонника в подобном фамильярном тоне она получила от сексуального садиста, приглашавшего ее на свидание к нему в тюрьму особо строгого режима.
Рэйчел села на водительское сиденье своей машины и продолжила читать написанное на листочке, вырванном из блокнота на пружине.
«Рэйчел, я ваша огромная фанатка. Я прослушала все серии вашего подкаста. Я искренне верю, что вы единственная, кто может мне помочь. Много лет назад мою сестру Дженни убили. Ей было всего шестнадцать. Я дважды писала вам с просьбой о помощи. Не знаю, что делать, если вы снова откажете».
Рэйчел взглянула на последний листочек. Письмо было подписано «Ханна». Она не помнила, чтобы получала какие-либо письма от Ханны, но это ничего не значило. Если письма отправлялись, они попадали к Питу или их стажеру, оба просматривали поток корреспонденции, поступающей на электронную почту подкаста. Периодически Пит пересылал письма Рэйчел, чтобы она почитала лично.
В самом начале Рэйчел лично читала все просьбы о помощи, которые приходили от семей или друзей, недовольных ходом расследования убийств их близких, или заключенных, утверждающих, что невиновны, и умоляющих Рэйчел вернуть им честное имя. Она положила себе за правило лично отвечать на каждое письмо, обычно после предварительного расследования, и часто прилагала ссылки на благотворительные организации, которые могли бы помочь.
Но просьбы росли в геометрической прогрессии, и эмоциональное бремя отчаявшихся людей, умоляющих Рэйчел о помощи, давило на нее. Она стала последней надеждой каждого, кого подвела система правосудия. Рэйчел из первых рук узнала, что таких людей немало, и все они хотели одного. Они хотели, чтобы Рэйчел сделала их случай темой следующего сезона своего подкаста или в крайнем случае использовала свои солидные навыки расследования, чтобы исправить случившуюся с ними несправедливость.
Рэйчел было невыносимо, что в большинстве случаев она не могла сделать ничего, кроме как отправить отчаявшимся, сломленным людям пустые утешения. Бремя их ожиданий стало настолько сокрушительным, что Рэйчел чуть не забросила подкаст. В итоге Пит взял просмотр всей корреспонденции на себя, чтобы защитить Рэйчел и дать ей время на изучение и освещение историй подкаста.
Письмо, оставленное на лобовом стекле, было первым, прорвавшимся через заслон Пита. Это пробудило любопытство Рэйчел, несмотря на грызущее беспокойство, заставившее ее запереть дверь машины перед тем, как продолжить чтение.
«Смерть Дженни убила мою маму. Убила так же верно, как выстрел в грудь из дробовика двенадцатого калибра».
Хотя приближался полдень жаркого летнего дня и машина нагрелась, словно духовка, Рэйчел продрал мороз.
«Всю жизнь я бежала от воспоминаний. Причиняя боль себе. И другим. Понадобился суд в Неаполисе, чтобы я посмотрела в лицо прошлому. Поэтому я пишу вам, Рэйчел. Убийца Дженни будет там. В том городе. Может быть, в зале суда. Пришло время правосудия. Вы единственная, кто может помочь мне осуществить его».
Металлический грохот открывшейся двери микроавтобуса напугал Рэйчел. Она бросила листочки на пассажирское сиденье и спешно выехала с парковки.
Она так глубоко задумалась о письме и загадочном способе, которым его доставили, что не заметила, как выехала на шоссе и разогналась, пока не вышла из своего транса и не увидела, что металлические заграждения стремительно пролетают мимо. Она проехала больше десяти миль, но ничего не помнила. Рэйчел сбавила скорость и набрала Пита.
Он не ответил. Она включила автодозвон, но после четвертой попытки сдалась. Растущая полоса голубого океана на горизонте в конце длинного, ровного отрезка шоссе манила к себе. До цели осталось недалеко.
Рэйчел посмотрела в зеркало заднего вида и заметила на дороге позади себя серебристый седан. Номера показались ей знакомыми. Рэйчел могла поклясться, что уже видела эту машину за время своей долгой поездки. Она перестроилась в другую полосу. Седан тоже перестроился и двигался прямо за ней. Рэйчел прибавила скорость. Седан ускорился. Когда она затормозила, седан тоже затормозил. Рэйчел снова набрала Пита. Тот по-прежнему не отвечал.
– Черт побери, Пит.
Она ударила ладонями по рулю.
Седан выехал на соседнюю полосу и поехал рядом с Рэйчел. Она повернула голову, чтобы рассмотреть водителя. Стекло было тонированным, и в нем отразилось яркое солнце, когда машина рванула вперед и, петляя между полосами, исчезла в море других машин. Рэйчел сбросила скорость, вливаясь в движение рядом с гигантским билбордом на поросшей травой набережной с надписью: «Добро пожаловать в Неаполис. Ваши ворота на Хрустальный берег».
Неаполис находился в трех часах езды на север от Уилмингтона и довольно далеко от главной федеральной магистрали. Рэйчел никогда не слышала о нем, пока не выбрала намеченный здесь процесс темой горячо ожидаемого третьего сезона «Виновен или нет».
Она остановилась на красный сигнал светофора и включила радио. Оно автоматически настроилось на местную радиостанцию, попав на разговорную паузу между старыми записями кантри ленивым субботним утром. Рэйчел рассматривала город сквозь пыльное лобовое стекло. Он был таким же непримечательным, как и сотни других маленьких городков, которые она объехала за свои тридцать два года. Те же вездесущие знаки на заправке. Забегаловки с грязными окнами. Скучные ряды обветшалых магазинчиков, давно проигравших схватку с торговыми центрами.
– У нас есть звонок, – сказал радиоведущий, когда затихли последние ноты гитары. – Как вас зовут?
– Дин.
– О чем вы хотите поговорить сегодня, Дин?
– Сейчас все такие политкорректные, что никто не называет вещи своими именами. Так что я скажу прямо. Суд на следующей неделе – позор.
– Почему вы так говорите? – спросил диктор.
– Потому что о чем думала та девушка?
– Вы обвиняете девушку?
– Чертовски верно. Это неправильно. Жизнь парня будет разрушена, потому что девчонка напилась и совершила глупость, о которой потом пожалела. Мы все жалеем о чем-то. Только мы не пытаемся посадить кого-то в тюрьму за свои косяки.
– Полиция и окружной прокурор очевидно считают, что было совершено преступление, если передают дело в суд, – раздраженно перебил ведущий.
– Не поймите меня неправильно. Я сочувствую ей и все такое. Черт, я сочувствую всем в этой запутанной ситуации. Но особенно я сочувствую парнишке Блэров. Все, ради чего он трудился, превратилось в дым. А его еще даже не признали виновным. На самом деле этот суд – напрасная трата времени. И наших налогов.
– Дин, отбор присяжных завершен, но суд еще не начался, – рявкнул ведущий. – Коллегия из двенадцати уважаемых граждан решит, виновен он или нет. Решать не нам и не вам.
– Что ж, я очень надеюсь, что у этих присяжных есть голова на плечах, потому что ни один человек, обладающий хоть каплей здравого смысла, не вынесет обвинительный приговор. Ни за что.
Голос говорившего заглушили первые ноты популярной кантри песни. На фоне музыки раздался голос ведущего:
– Сейчас одиннадцать часов субботнего утра, которое обещает быть очень влажным. Все в городе обсуждают суд над Блэром, который начнется на следующей неделе. После этой короткой песни мы примем еще звонки.
3. Рэйчел
Как только на светофоре загорелся зеленый, Рэйчел надавила на педаль газа и рванула через перекресток к своему отелю. Это был современный четырехзвездочный отель на дороге к пляжу, напротив новой городской гавани, где в ряд были пришвартованы сверкающие белые прогулочные катера. На самом большом висел огромный красный баннер, предлагавший самые низкие цены в городе за дневные прогулки и спортивную рыбалку.
Рэйчел передала машину гостиничному парковщику и покатила свой чемодан к стойке регистрации. До заезда оставался еще час, но ей пообещали подготовить номер раньше.
Рэйчел специально приехала в Неаполис за несколько дней до начала процесса, чтобы найти источники и познакомиться с жителями и ритмом городка. На нее чудовищно давила необходимость сделать третий сезон лучше, чем два предыдущих. Поток ведущих-подражателей копировал ее оригинальный формат с разными результатами. Она должна сохранять «Виновен или нет» актуальным и передовым, или подкаст рисковал кануть в неизвестность, отстав от амбициозных конкурентов. Короче, она должна сделать подкаст, который затмит первые два сезона. У Рэйчел не было права на ошибку, и она это понимала. Вот почему для третьего сезона она выбрала животрепещущее и спорное дело, которое обладало потенциалом вызывать дискуссии как возле кулеров для воды, так и за обеденными столами.
Впервые «Виновен или нет» будет освещать судебный процесс в реальном времени. В предыдущих сезонах обсуждались старые дела, где все рассматривалось под прицелом уже известных фактов и много информации было доступно в сети.
Освещение текущего процесса перенесет слушателей на скамью присяжных. Рэйчел будет предоставлять им показания и улики в реальном времени по мере их предъявления суду, как будто они настоящие присяжные. Каждый слушатель вынесет собственное решение, основанное на доказательствах, как присяжные во время обсуждения.
Третий сезон станет для Рэйчел испытанием на выносливость. Она планировала днем посещать заседания суда, а вечером записывать серии подкаста, а также ежедневно выкладывать на сайте подкаста итоги слушаний и по возможности расшифровки показаний. И все это ей придется делать без помощи Пита. Он попал в аварию на мотоцикле и не смог присоединиться к ней в поездке. Хотя он настаивал, что будет помогать всем, чем может, с больничной койки.
Первое интервью было назначено на вторую половину дня, и Рэйчел хотела освежиться и переодеться в одежду, больше подходящую для влажной жары. Главным образом ей хотелось распаковать вещи, чтобы исследовать город до того, как начнется ее суматошный график. Когда администратор сказал, что ее номер все еще убирают, она упала духом.
Рэйчел отправилась в кафе в лобби и села за маленький круглый столик в ожидании своего номера. За ее спиной стояла позолоченная птичья клетка. Она думала, что клетка чисто для украшения, однако услышала шуршание и, повернувшись, увидела коричневую птичку с рыжеватым хвостом, которая равнодушно рыла клювом корм. Мимо прошел официант. Рэйчел окликнула его и заказала стакан свежевыжатого апельсинового сока.
– Что это за птица? – спросила она у официанта, когда он принес ей напиток.
– Соловей, – ответил тот. – Управляющий думал, что будет оригинально иметь в лобби певчую птицу. Проблема в том, что эта птица не умеет петь. Я никогда не слышал, чтобы она даже чирикала. И на вид она так себе. Между нами говоря, я думаю, что она ненастоящая. По-моему, никакой это не соловей.
– Я не эксперт в птицах, но даже мне понятно, что эта птица несчастна, – сказала Рэйчел.
– Может быть, – сказал официант, беспомощно пожимая плечами, будто говоря, что он не имеет влияния на благополучие птицы. – Вы приехали на суд, да? – спросил он, меняя тему.
– Почему вы так думаете? – ответила Рэйчел, неожиданно насторожившись.
– Вы не похожи на отдыхающую. Управляющий сказал, что у нас будут постояльцы, которые приедут на суд. Журналисты. И юристы.
Рэйчел видела, что он пытается выяснить, к какой категории относится она, но не собиралась удовлетворять его любопытство. Она не просто так зарегистрировалась в отеле под фамилией Пита. Не хотела, чтобы хоть кто-то в отеле знал ее настоящее имя.
– Вижу, суд здесь довольно эмоциональная тема, – сказала она.
– Обстановка может накалиться, – согласился официант. – Все знают парнишку. Кто-то лично, кто-то понаслышке. Он здесь весьма знаменит. И город довольно маленький, чтобы люди догадывались, кто девушка, даже если ее имя не упоминается в газетах.
– Если все знают всех, я удивлена, что суд не перенесли в другую юрисдикцию.
– Я слышал, что судья не позволил его переносить. Сказал, что верит в присяжных. Думаю, он прав. Они будут справедливыми. Не думаю, что здесь все знают всех. Может, раньше. Неаполис больше не маленький городок.
– Вы давно здесь живете? – спросила Рэйчел.
– Мои родители переехали сюда, когда я поступил в колледж. Я приезжаю к ним летом и работаю в отеле во время туристического сезона.
Рассказывая, парень вытирал соседний столик.
– Должно быть, вам тут нравится, если вы приезжаете каждое лето?
– Здесь классно для детей и пенсионеров. Моим ровесникам особо нечем заняться. Ничего в плане работы, это точно, – сказал он. – Папа говорит, этот город никогда не преуспеет. Заводы переживают трудные времена. Большие деньги зарабатывают на туризме и рыбалке. Но они ненадежны. Раньше рыбалка была хороша. Сейчас не очень. А туризм зависит от сезона ураганов.
