Annuit Coeptis или Драконий интенсив

Егор Медведев

Annuit Coeptis или Драконий интенсив

Артёму Ашанину, настоящему Воеводе, посвящается…

Я маску сорвал у жизни с лица

В надежде закончить игру…

Но бились в груди чужие сердца –

Горела свеча на ветру…

«Черные птицы» В. Белов

Глава 1

На берегу лета

Прошло беззаботное лето. Впереди – девять бесконечно-долгих учебных месяцев. Одногруппники Влада уже успели проститься с каникулами и с головой погрузились в учёбу: штудировали учебники, выискивали ответы на каверзные вопросы, аккуратно записывали их в специально заведённые тетрадки и берегли до сессии пуще зеницы ока.

А Влад – нет. Он не спешил отпускать лето. И оно ещё не отпустило его.

Слишком многое осталось несделанным: планировали прыгнуть с парашютом – не сложилось; хотели в горы – не нашли времени; под парусом ходили – и то всего раз. Было ощущение, будто жизнь промелькнула рядом, а он остался на берегу, с обидой и в недоумении.

Теперь его друзья почти всё свободное время проводили в клубах: пиво, девчонки, бессмысленный смех. Влад быстро влился в такую жизнь. Почему бы и нет? Молодой, здоровый, уверенный в себе. Девушки липли к нему, а судьба будто благоволила – всё сходило с рук. Учиться он не особо стремился, но обладал отличной памятью. Мог и не конспектировать лекции: стоило пару раз послушать – и уже пересказывал их лучше тех, кто корпел ночами над тетрадками. Это бесило преподавателей и раздражало однокурсников.

Наверное, Влад мог бы быть отличником. Но его «патологическая» лень и «эпатажные» выходки, как говорила Антонина Павловна, мешали. По сути – обычный пофигизм, приправленный врождённым упрямством.

Преподаватели нередко ставили на нём крест. Прожигатель жизни, разгильдяй, будущий «асоциальный элемент». Некоторые называли его вором. Влад давно перестал реагировать. У него выработался стойкий иммунитет к чужому мнению. Всё, что извне, он пропускал сквозь себя, как воду через сито. Но внутри, глубоко, где-то на дне – оставалась жгучая, немая обида.

Он не был безнадёжным – по любимым предметам держался на четвёрках и даже пятёрках. Но там, где требовались усилия, усидчивость, системность – он сыпался. Мог сидеть, смотреть в одну точку и вдруг почувствовать, как пропадает всякий интерес. Как будто кто-то внутри выключал рубильник: щёлк – и всё.

Несколько раз его едва не отчислили. Родители с трудом отстояли – связи, звонки, уговоры. Университет скрипел зубами, но держал. А Влад только раздражался: зачем ему всё это?

Как можно учиться, когда за окном жизнь, когда на каждом углу происходит что-то интереснее матанализа? Молодость проходит – а ты сидишь и пишешь контрольную по сопромату. Абсурд. Работать по специальности он не собирался – его сюда «засунули» родители. Отчаянно пытались передать династию. А он не хотел быть ни инженером, ни строителем. Вообще, он и не знал, кем хотел быть. Но точно не этим.

Первый раз, когда Влад почувствовал, что система его не принимает, он был ещё ребёнком. Тогда ему было десять. Он опоздал в школу – электричка, на которой он ехал с бабушкой из деревни, встала в поле почти на час.

Когда он забежал в класс – промокший, с охапкой репейников, – учительница, Валентина Семёновна, даже не выслушала.

– Ах вот ты как! Пока все работают – ты гуляешь? – глаза у неё были холодные, как лёд. – Стой и молчи.

Он начал объяснять – а она, не слушая, выставила его за дверь. На следующий день она позвала родителей. Влад стоял в коридоре, слушал разговор и впервые в жизни ясно понял: оправдания никому не нужны. Его уже записали в «трудные». Так и пошло.

После этого родители запретили ему ездить к бабушке, а учителя начали относиться настороженно. Кто-то жаловался на «влияние Влада на класс», кто-то – на поведение, которое он сам не мог объяснить. Один раз он не сдержался и просто ушёл посреди урока. Встал – и вышел. Потому что не хотел больше быть там.

Он знал, что это неправильно. Но он чувствовал, что если останется – сгорит. Тогда и началась его привычка всё делать наперекор.

Теперь он считал: если всё равно в тебе будут видеть плохого – будь им, но по-своему.

Как раз первую пару сегодня должен был вести Антибиотик – самый ярый его недоброжелатель. С лёгкой его подачи за Владом и закрепилась дурная слава. На самом деле его звали Виктор Эдуардович, но за страсть «лечить» студентов от «безделья и глупостей», студенты прозвали его именно так.

Именно с ним у Влада и случилась история, которая многое изменила.

Это было на первом курсе. Виктор Эдуардович слегка опоздал на пару – или, точнее, задержался. Как только вошёл, тут же попросил:

– Влад, будь добр, сходи за чертежами. Они на столе, ты сразу их увидишь. Вот ключ – если закрыто.

Влад нехотя взял ключ. Решил по пути заскочить в туалет – и покурить. После чего уже зашёл в лаборантскую за чертежами. Преподаватель недовольно посмотрел на часы, но ничего не сказал.

После пары Влада вызвали к завучу. Там уже сидел Антибиотик и группа преподавателей.

– Вот он, герой дня! – хмыкнул Виктор Эдуардович. – Подающий надежды. Только не те.

Антонина Павловна, завуч, посмотрела на него устало и строго. Сняла очки, провела рукой по лицу.

– Влад… Ты учишься на престижной специальности, в одном из лучших университетов города. Родители у тебя – золотые. Что же тебе ещё не хватает?

Он молчал. Стоял, будто каменный, с колотящимся сердцем.

– Виктор Эдуардович считает, что ты украл у него деньги. Пять тысяч рублей. Из его куртки. Из кармана.

Влад вскинул голову. Внутри уже бушевало – но снаружи он оставался внешне спокойным.

– В правом? – почему-то вдруг спросил он. – Это бред.

– Правда? – подался вперёд Антибиотик. – А откуда ты тогда знал, в каком кармане они лежали?

И тут Влад понял, что влип. Он действительно видел оттопыренный правый карман. Мельком. Подсознательно отметил – и проговорился.

Он пытался оправдаться. Сказать, что ничего не трогал, что, может, сам преподаватель забыл, куда положил. Но никто не слушал.

Сердце колотилось. Ладони стали влажными. Он сжал кулаки, чтобы не выдать дрожь. В голове шумело. Он чувствовал, как лицо заливает жар, а в груди копится – не страх даже, а… бессилие.

Он смотрел на лица учителей – холодные, закрытые. А ведь среди них были и те, которые были ему, Владу, симпатичны. И он понял: всё уже решено. Он – виноват. Потому что он – Влад. Потому что от него этого и ждут.

«Тогда зачем оправдываться?» – мелькнула мысль. Он выпрямился.

– Не брал я ничего. Хотите – верьте, хотите – нет. Ваше дело!

Голос дрогнул на последнем слове, но он сдержался. Развернулся и вышел.

Сзади раздался визг завуча:

– Мы тебя не отпускали!

Но он уже захлопнул дверь.

Он так и не узнал, нашлись ли деньги. Да и не спрашивал. Его уже давно научили: если тебя записали во «виноватые» – всё остальное не имеет значения.

– Не пойду к нему сегодня на пару, – подумал Влад. – Лучше посплю, пользы больше будет.

Только поспать ему не дали.

– Ты почему ещё в постели? – удивилась мать, заглянув в комнату с чашкой чая в руках.

– Нам сегодня ко второй паре, – буркнул Влад и отвернулся, но тут в разговор влез Славка, младший брат, как всегда, с вечно-чистой совестью.

– Всё он врёт! – громко заявил он из коридора. – Сам вчера говорил, что с утра занятия. Просто у него Антибиотик урок ведёт – вот он и не хочет идти!

Владу захотелось треснуть братишку по голове. Вечно влезает. Маменькин любимец. Всегда под рукой, когда надо кого-нибудь сдать.

– Быстро одевайся! – уже без обсуждений сказала мать. – И заодно поможешь Славке самолёт дотащить до школы.

Влад нехотя поднялся, зевнул и побрёл в ванную. По пути дал Славке лёгкую затрещину по затылку – беззлобную, но показательную.

– Мама! Чего он?! – тут же заверещал Славка. – Скажи ему!

Мать тяжело вздохнула из кухни, но ничего не сказала. Видимо, тоже устала быть арбитром.

Славка учился в пятом классе 108-й школы – в той самой, где когда-то учился и Влад. Только в отличие от старшего брата, Славка обожал учёбу. Может, дело было в нём самом, а может – в Регине.

Регин, Александр Александрович, вёл у них труд и кружок авиамоделирования. Настоящий энтузиаст. Вместе с ребятами он клеил модели самолётов – от простых планеров до копий истребителей, которые действительно летали. Их работы занимали призовые места на городских выставках. А когда школа заканчивалась, они всей толпой шли с ним на поле запускать модели – или даже просто змеев.

Славка был без ума от этого. Он жил идеей, говорил, что хочет стать лётчиком. У него горели глаза, когда он рассказывал о «воздушных боях» и «тяговом коэффициенте». Влад не всегда понимал и половины слов, но слушал – потому что в этот момент Славка становился другим. Настоящим.

Сегодня они тащили через двор школу очередной шедевр – огромную модель бомбардировщика С-22. За размеры и тяжесть люди прозывали его «Ильёй Муромцем». Влад помогал, скривившись – это был почти чемодан с крыльями. Брат уверял, что если Регин даст нужный совет, то «Илья» обязательно взлетит.

– Он слишком тяжёлый. Не полетит, – скептически буркнул Влад, с трудом удерживая конструкцию от перевеса.

– У Алексан Александрыча полетит! – отрезал Славка. – Он сам так сказал! Он всё может.

Старший брат покачал головой. Его в детстве никто так не вдохновлял. Не было такого человека, кому бы он верил безоговорочно.

Они дотащили самолёт до мастерской, занесли внутрь. Регина пока не было. Влад вышел на улицу, глотнул свежего воздуха, посмотрел на часы. Надо было где-то побродить час-полтора – так, чтобы не «светиться». Всё-таки, он твёрдо решил: на пару к Антибиотику – ни ногой.

Он вышел за территорию школы и почти столкнулся с Артёмом.

Тот учился на курс старше, тоже в Политехе. До этого они почти не общались – разве что кивали друг другу в коридоре. Влад собирался пройти мимо. Но вдруг, неожиданно даже для себя, остановился:

– Привет, – сказал он.

Артём повернулся и улыбнулся – открыто, по-человечески. Улыбка у него была странная – спокойная, как будто он всё знает. Но при этом не раздражающая.

– Привет, – отозвался он. – Брата провожал?

– Ага. Самолёт у него огромный – не донёс бы, – машинально объяснил Влад и тут же одёрнул себя. С чего это он перед ним распинается?

Он нахмурился, скрестив руки на груди, и решил вернуть инициативу.

– А ты чего тут? Пары-то уже начались.

Артём не ответил. Он смотрел в окна школы, будто кого-то искал. Влад подождал пару секунд, пожал плечами и пошёл дальше. Но, отойдя шагов на десять, обернулся – сам не зная зачем. Артём всё так же стоял, как вкопанный, и смотрел в то же место.

Что-то в этом было странное.

Влад мотнул головой и ускорил шаг.

– Чокнутый, что ли, – пробормотал он себе под нос. Но почему-то чувствовал: это не последняя их встреча. И ничего хорошего она не принесёт.

Глава 2

Там, где кончается небо

Небо было малооблачным, чистым. Его ненавязчивая безмятежность невольно передавалась и Георгию, наполняя душу гармонией, умиротворением и такой же кристальной ясностью. Здесь, наверху, был другой мир – тишина, первозданная лёгкость, невесомость бытия.

Ровный гул моторов стал частью Георгия – как биение сердца, как кровь в венах. Без него он уже не представлял себя. Он пил глазами пьянящую синеву, и сам себе казался орлом – не из сказки, а настоящим, боевым, чутким к границам своих владений.

Сегодня он патрулировал участок не один – рядом с ним в воздухе висели два «желторотика». Молодые, зелёные, едва облетавшиеся. Их нужно было ставить на крыло.

– Держись ровнее, тебя сносит на меня! – голос Георгия с трудом пробивался сквозь шорохи эфира, теряясь в шуме помех и треске динамика. – Третий, не отставай!

«Желторотики» держались сзади и сбоку, клином. Почти равнобедренный треугольник. Почти – потому что углы всё время плавали, геометрия постоянно рассыпалась. Один то снижался, то заваливался вбок, другой «клевал носом».

– Федотов, ты там не уснул на штурвале? В штопор уйдёшь к такой-то матери! – сквозь зубы выругался Георгий.

Он знал, что товарищи-инструкторы халтурят. Ускоряют подготовку. Оно и понятно – война. Но в его годы с таким налётом близко к боевой машине не подпустили бы.

– Завершаем облёт и возвращаемся на базу! – приказал он.

Пока всё было спокойно. В воздухе – тишина, на земле – ни движений, ни техники. Сектор считался «тихим». Именно сюда отправляли молодых: чтобы привыкли, чтобы в бой не рвались сразу. А те – наоборот. Обижались, что их не бросают сразу под Сталинград.

Вот и приходилось Георгию, капитану шестой воздушной армии, вкладывать им в голову, что война – это не романтика. Это терпение. Холодный расчёт. Ответственность. Хотя сам он был не так уж и стар – всего за тридцать.

– Кажется, немцы! – подал голос Петренко.

Петренко – перспективный лётчик. Георгий видел в нём себя – того, молодого, пьянеющего от самого полёта. В нём ещё не успел поселиться страх. Только азарт.

Теперь и Георгий увидел приближающиеся точки. Три. «Юнкерсы» и «мессер». Он тихо выругался. Если бы за спиной были бывалые – можно было бы принять бой. А так…

– В бой не вступать! – рявкнул он. – Возвращайтесь за подмогой! Я их на себя отвлеку.

Он понимал, что помощи ждать нечего – не успеют. Но нужно было предупредить базу. И – хоть как-то увести противника от ребят.

Немцы открыли огонь. Пока – издалека. Больше как вызов. Вспомнилась Испания – когда сами фашисты прятались, едва завидев советские «И-16». Времена сменились.

И тут он понял, что Петренко – не слушает. Его самолёт пошёл в лоб, лопасти запели. Он уже стрелял.

– Вернись! Это приказ! Немедленно! – Георгий орал в рацию, едва не срывая голос. Всё было зря. Федотов тоже бросился в бой. Оба – бездумно, как мальчишки в уличную драку. Командир стиснул зубы. Всё летело к чёртям. Неподчинение приказу в военное время это – трибунал. Конечно, под расстрел он их не отдаст, но, если удастся вернуться живыми, обязательно накажет, на две недели отстранит от полётов! Но теперь, не бросать же их!

Но он не мог. Не мог бросить.

Капитан взял курс на «мессер», который шёл, как и он, посреди клина. Его лёгкий «ишачок», уклоняясь от пулемётных очередей, направился в лобовую. Вся надежда была на манёвренность и пушки. Если упустить «мессер», тот уйдёт на недосягаемую высоту и будет расстреливать их по очереди, как куропаток.

Георгий открыл заградительный огонь. Попасть было практически невозможно, но попытаться стоило. Надо было подойти ближе, совершить крутой вираж и сесть на хвост. Краем глаза он заметил дымящийся «юнкерс», вращающийся вокруг своей оси. Зря он, наверное, ругал инструкторов – птенцы-то уже умеют клеваться!

И ещё он понял: они попали. Серьёзно и основательно. За разведчиками шли шесть бомбардировщиков и три сопровождающих истребителя. Наверняка летели бомбить аэродром. Размышлять было некогда – задачу они с треском провалили: проморгали противника, штаб не предупредили. Оставалось одно: попытаться остановить их своими силами или смыть позор кровью. Чем меньше бомб долетит до базы – тем лучше.

Хорош, гусь, размечтался! Ладно юнцы, но ты-то… стреляный воробей!

Георгию удалось развернуться и выпустить очередь по «мессеру». Пули прошли по обшивке правого крыла, не причинив, однако, заметного вреда. Немца качнуло, но он выровнял машину и резко пошёл вверх, почти вертикально. Теперь его было не догнать.

Сзади уже открыли огонь подоспевшие истребители. Положение становилось критическим. Коваленко огляделся – его ведомые ещё держались. Ничего, поживём ещё. Злая волна холодом прошлась по телу.

«Хорошо, что это случится в небе, – вдруг спокойно подумалось ему. – Ребят жалко, конечно, жизни ещё не видели…» Но смерть в воздухе не казалась ему такой уж страшной, как если бы на земле.

«Здесь мы в своей стихии, в своём мире. По ошибке родились внизу – но умрём там, где и должны. Пусть небо примет нас. Пусть мы останемся в нём навсегда. Но пусть и не уйдём одни…»

Капитан сам не знал, к кому обращается. Не к Богу – его нет. Наверное, к самому небу.

Маневрируя, он сбросил скорость, подпустил вырвавшихся вперёд «мессеров» на дистанцию огня – и резко ушёл в пике. Те не отстали. Тогда он перевёл самолёт в восходящую спираль, и на выходе из неё наткнулся на выходящих из горки «сто девятых». Один из них завис в верхней точке прямо у него на прицеле, всего в сорока пяти метрах. Промахнуться было невозможно.

Разворачиваясь, Коваленко взглянул на падающий подбитый им «худой» и едва разминулся с Федотовым – тот спешил принять на себя второго. Резко задрав нос, Георгий поднялся и успел увидеть, как выше кружатся две птицы – «мессершмитт» и И-16. Коршун и ласточка. Петренко слишком высоко поднялся, на максимальную высоту. А немец не торопится – будто играет. Забавляется.

«Потерпи, Петя. Сейчас подойду. С немцем в манёвры затеялся… Эх, хоть бы один бомбардировщик сбить! Их сейчас прикрывает лишь один «мессер». Вот бы втроём карусель им устроить…»

Но что это?

Коваленко тряхнул головой, пытаясь прогнать наваждение. Показалось, что впереди летит… змей. Огромный. Самый настоящий змей-Горыныч, ей-богу. Прямо как у бабушки в сказках. Только у того было три головы, а у этого – одна.

Капитан не верил глазам. Вокруг бой – а тут это чудо-юдо! Интересно, он один его видит или остальные тоже?

Оказалось, не один. Один из «мессеров» открыл огонь и тут же был сожжён струёй пламени, вырвавшейся из пасти змея. Потом дракон рванулся на группу «юнкерсов», сбивая их на землю, ломая фюзеляж. Внизу грохотали взрывы, рвались бомбы, заливали склоны огнём. Кипел ад.

За полминуты вся немецкая техника была уничтожена. Змей ревел, яростно и хрипло, словно и сам страдал. Потом он резко развернулся – и оказался рядом с советскими машинами.

Взмах хвоста – и Федотов ушёл в штопор, потеряв управление. Упал, разбившись о скалы. Огромным крылом, шириной в три самолёта, дракон смял И-16 Петренко, подхватил его в воздухе и разорвал в клочья могучими лапами. Затем взмыл в небо – и исчез.

Всё произошло так стремительно и неожиданно, что Коваленко даже не успел осознать случившееся. Это не укладывалось в голове. Две минуты назад – были они и фашисты. Всё ясно. А теперь? Какое-то неведомое зло, которое только что уничтожило и врагов, и друзей.

Почему он ещё жив? Где сам дракон?

Почему-то вспомнилось как дочке было четыре, и она, вцепившись в его шинель, шептала:

– Пап, а не улетай сегодня, ну пожа-а-луйста…

– Работа, зайка. Я скоро.

Но в тот день он не вернулся – только через две недели. Она уже забыла, что плакала. А он – нет. И не простил себе. С тех пор всегда уезжал резко, без долгих прощаний. Чтобы не вцеплялись. Чтобы не вырывать сердце.

Ещё бы раз… хоть раз увидеть её лицо – вблизи. Не на фотографии. Без стекла…

И тут – тень. Мгновенная, как лунное затмение.

Капитан почувствовал удар. Самолёт несколько раз перевернулся и пошёл вниз. Он успел надеть парашют. Потоком воздуха его вырвало из кабины. Над ним раскрылось белое облако. За него-то и вцепился дракон – и потащил капитана, как безвольную куклу, в сторону леса.

Глава 3

Ветер меняет направление

Листья лежали под ногами пёстрым ковром. Хрустели, шуршали. Ворчливые дворники уже сметали их с дорожек парка, но налетал озорной ветер и снова разбрасывал их обратно. Дворники от этого только больше хмурились и ворчали.

А Влад шёл, никого не замечая. Даже дворников, раздражённых тем, что он тут ходит, мешает, помогает ветру расшвыривать листву.

В голове крутилась одна-единственная мелодия – вынырнула из детства, некстати… или кстати:

«Падают, падают листья в нашем саду…»

Дальше слов он не помнил, но эта строка застряла в памяти, как заноза, и вертелась на языке.

«Падают, падают листья…»

Чтобы отвлечься, Влад попытался сменить ход мыслей. Интересно, где сейчас их старый проигрыватель? Наверное, валяется у отца в гараже, пылится на верхней полке. А раньше стоял в зале – гордость семьи. Вечерами его включали, слушали, спорили, кто лучше поёт. Хорошо бы снова завести. Только иглы теперь не найдёшь…

Мысли неожиданно перескочили на Артёма.

Действительно, странный он. Влад попытался вспомнить, что знает о нём. Когда он учился на первом курсе, Артёма в университете не было. Появился внезапно – сразу на третьем. Говорят, перевёлся из Москвы. Отличник, любимец преподов. Ясно, что без плотных связей – не обошлось.

Что ещё?

Не пьёт. Не курит. Почти ни с кем не общается. Мяса не ест. С девушками не водится. Ботан, вроде бы. Только здоровый. Пятерых четвёрокурсников уложил, когда те до него докопались. С тех пор – ни один к нему не лез. Влад подумал: если бы он кого-нибудь так поколотил – его бы уже давно выкинули из универа. А тут – тишина. Всё гладко. Несправедливо.

И вообще – что он делал возле школы? Тоже брат есть?..

– Влад, почему опаздываешь? Пара уже идёт! – раздался резкий голос. – Теперь без серьёзных причин я тебя на занятие не пущу!

«Больно надо…» – лицо Влада непроизвольно скривилось. Антибиотик. Ну как так? Собирался же прогулять. Задумался, а ноги сами привели прямо в университет. Разгребай теперь.

«Пара уже идёт…» – мысленно передразнил он Виктора Эдуардовича. «А ты сам почему не там, а здесь?»

Конечно, вслух ничего не сказал. Стоял, уткнув взгляд в пол, и молча сносил поток привычных обвинений.

– С начала учебного года ты не был ни на одном моём занятии. Как ты собираешься сдавать экзамены? На собрании я подниму вопрос об отчислении! Ты отсюда вылетишь – вопрос времени. Я тебе это обещаю!

– Извините, Виктор Эдуардович! – раздался незнакомо спокойный, уверенный голос.

Артём.

Взгляд Антиботика метнулся к нему. Влад тоже удивился – откуда он тут взялся?

– Влад задействован в постановке и помогал мне с декорациями, – сказал Артём спокойно.

– И, скажите, с самого утра нужно было этим заниматься? – прищурился Антибиотик.

– Конечно. Спектакль уже через неделю, а работы – хоть отбавляй. Хорошо ещё, что Влад согласился помочь.

– Вы бы на него не слишком полагались, Артём, – ответил доцент, неожиданно перешедший на «вы». Он всегда ко всем обращался на «вы». Кроме Влада.

– В самый ответственный момент он вас подведёт. Он даже к собственной судьбе не может относиться серьёзно. И вам, Артём, следовало бы поставить меня в известность, прежде чем забирать Влада с пары. Я бы не ставил ему “н”. Хотя… если он не подтянет сопромат – это уже и так не имеет значения.

С этими словами Антибиотик развернулся, сунул журнал под мышку и, не прощаясь, ушёл по лестнице вверх.

От сердца отлегло. Влад, конечно, был рад вмешательству Артёма, но зачем было вписывать его в какой-то спектакль? Это он ему сразу и высказал, как только Антибиотик исчез с поля зрения. Но Артём лишь спокойно улыбнулся.

– Не хочешь участвовать – не участвуй. У меня и так хватает людей. На самом деле, от тебя нужна совсем другая помощь.

Ты говорил, у тебя в той школе брат учится? А труды у него кто ведёт?

– Регин. Александр Александрович, – не понимая, к чему всё идёт, ответил Влад. – Он ещё на кружок авиамоделирования ходит.

– Отлично, – Артём расплылся в довольной улыбке. – А ты сам его хорошо знаешь?

– Ну да, нормальный мужик. Помешанный только на авиации. Говорят, где-то на даче настоящий самолёт строит, хочет полететь на нём. Не знаю, насколько правда, но модели у него – высший класс. Славка от него без ума.

– А занятия у них по каким дням?

– Что, тоже хочешь к нему? – усмехнулся Влад. – Опоздал. Он работает только со школьниками. Я в девятом был, когда он у нас начал вести. Пока мы на трудах напильником круглые болванки в прямоугольники превращали, те клеили планеры и резали по дереву. Как мы им завидовали! Просили поменять учителя, но без толку. К нему и тогда ребята постарше хотели попасть, но он никого не брал. А занятия… да нет у него расписания. Как договорятся. Вот сегодня, например.

– Жаль, что взрослых не берёт, – Артём слегка помрачнел. – Ладно. Слушай, приходи вечером с братом ко мне на тренировку. Я со Славиком поговорю, может, что и выйдет. Вдруг можно будет попасть к Регину. По-другому.

– Хорошо, – почему-то ответил Влад. Наверное, потому что чувствовал себя обязанным за отмазку. – А что у тебя за тренировки?

– Да так… что-то вроде исторического фехтования. Клуб по интересам. Придёшь – сам увидишь. В пять, в Екатерингофе, возле стадиона. Знаешь?