Апокриф теней. Книга 1. Грязь Светлоземья

Зал был не просто заполнен червями. Он состоял из них. Сотни туш. Они лежали плотной, извивающейся массой, переплетаясь друг с другом, как волокна гниющего мяса, которое шевелится, даже когда мертво. Я смотрел на это и чувствовал, как к горлу подкатывает желчь. Если я здесь сдохну, стану частью этой кучи. Их размеры поражали. Самые мелкие – не больше полуметра длиной, толщиной в человеческое запястье, – копошились по краям зала, словно щупальца, ощупывающие воздух. А в центре, ближе к источнику пульсирующего гула, лежали крупные. Пять, а то и шесть метров. Огромные, белесые, с кольчатыми сегментами, которые раздувались и сжимались в такт дыханию стены. Их пасти – круглые, бездонные воронки, усеянные сотнями мелких, кривых зубов – лениво перетирали камни и грунт. Я видел, как один из крупных червей медленно, почти лениво, пережевал кусок гранита размером с человеческую голову. Звук был влажным, дробящим, пугающим.

Я сделал шаг вперед. В ту же секунду ближайшие мелкие твари – те, что лежали в десяти метрах от выхода из коридора – резко вскинули головы. Их лишенные глаз морды повернулись в мою сторону. Они не видели – они слышали. Я замер. Тело превратилось в статую. Дыхание остановилось. Я не моргал. Я даже не позволял крови шуметь в венах – я просто стоял, глядя на них, чувствуя, как струйка пота медленно, мучительно медленно ползет по виску. Черви замерли. Их головы покачивались из стороны в сторону, пробуя воздух на вкус. Один из них, мелкий, не крупнее кошки, сделал движение в мою сторону, вытянув передний сегмент тела, как змея, пробующая пространство.

«Не дыши. Не двигайся. Тебя нет».

Червь замер в полуметре от моего сапога. Его пасть приоткрылась, обнажая ряды мелких, как иглы, зубов. Он коснулся кончиком морды края моей подошвы. Через кожу сапога я почувствовал это прикосновение – влажное, склизкое, холодное, как дохлая рыба.

Отвращение смешалось со страхом, захотелось выблевать это ощущение. Прямо здесь и сейчас. Если он почувствует тепло... или запах страха...

Я активировал «Скрытность». Тени вокруг меня спасительно уплотнились. Но я знал – этот навык лишь маскирует. Он не делает меня невесомым. Червь качнулся назад, потеряв ориентир. Я сделал еще один шаг. Медленнее, чем черепаха. Медленнее, чем растет трава.

Черви повернулись. На этот раз я заметил паттерн. В тот момент, когда я ставил ногу на землю, мелкие твари реагировали на вибрацию, проходящую через камень. Но когда я поднимал ногу – они теряли фокус, потому что звук сливался с общим гулом пещеры.

Шаг. Стоп. Вдох. Шаг. Стоп. Выдох. Каждый шаг – с вдохом пещеры. Каждое движение – выверенное, чтобы эти твари не услышали, как моё сердце пытается пробить грудную клетку. Я считал удары. Сорок семь. Пятьдесят два. Шестьдесят один. Я перестал дышать носом – только ртом, чтобы не сопеть. Но даже так я видел, как иногда, когда я неверно распределял вес, ближайшие особи начинали нервно дергаться, поворачивая головы в мою сторону.

В центре зала стоял он. Огромный черный кристалл. Не меньше трех метров в высоту. Идеальная, огромная слеза, словно ее полировали столетиями. Она возвышалась из центра зала, словно пугающее надгробие. И этот кристалл звучал. Равномерный, низкий гул, почти на грани слышимости, исходил от его основания и расходился по всей пещере. Вместе с гулом шла вибрация. Легкая, едва заметная, которая проходила через стены, через пол, через воздух. Я почувствовал, как она проходит сквозь меня – через грудину, через позвонки, оседая где-то в основании черепа. Зубы заныли, будто по ним кто-то елозит мелким напильником. Черви не просто лежали вокруг него. Мне показалось, что они поклонялись ему. Их тела тянулись к кристаллу, ползя друг по другу, терлись о его основание, оставляя на черной поверхности следы слизи.

И именно там, у подножия кристалла, лежали самые крупные. Их пасти были приоткрыты, и я слышал, как они пережевывают камни в такт гулу.

Кристалл. Он гудел. Он манил их. Он держал их здесь. Центр. Цель. Маяк для слепых тварей. Я продолжил двигаться вдоль стены, сливаясь с ней. По самому краю зала, где вибрация была слабее, и черви лежали менее плотно. Минуты тянулись как часы. Каждое движение было выверено до миллиметра. Я чувствовал, как мышцы спины сводит от напряжения. Пот заливал глаза, но я не мог поднять руку, чтобы стереть его – любое резкое движение могло стать фатальным. Наконец, я дошел до дальней стены зала. Там, в полумраке, темнела узкая расщелина – трещина в скале, уходящая вниз. Я повернулся и начал спускаться, ощупывая камни ногами. Расщелина была узкой. Настолько узкой, что я мог пройти только боком. Плечи терлись о шершавый камень, на котором оседала влажная, холодная пыль. Уже просунув правую ногу вниз, перенося на нее вес, я встал на камень. Очень легкий. Очень хрупкий. Я понял, что он осыплется, еще до того, как он начал падать. Камень выскользнул. Я почувствовал, как он уходит из-под ноги, как он соскальзывает в пустоту. Сначала – тишина. Потом – удар. Сухой, дробящий звук разлетелся по расщелине, ударился о стены и вернулся эхом. Потом покатился дальше, в глубину шахты. Я замер. Затаил дыхание. Всё. Я труп. Черви, сотни червей, повернули головы к выходу. Мелкие среагировали первыми. Они поднялись на задних сегментах, словно змеи, раздувая тела, пытаясь уловить источник шума. Затем медленно их головы повернулись в сторону расщелины. Два крупных червя, те, что лежали ближе к стене, начали двигаться.

Они приближались. Их огромные, круглые пасти раскрывались. Я не дышал. Я просто застыл, превратившись в камень внутри камня. Моя грудная клетка перестала двигаться. Сердце колотилось где-то в горле. Один из червей подполз к расщелине. Его морда, покрытая темной слизью, оказалась на уровне моей груди. Он пытался просунуть пасть в расщелину, раскрывая челюсти. Зубы. Десятки рядов мелких, острых, как иглы, зубов. Я видел, как они шевелились, пробуя воздух. Червь замер. Он чувствовал меня. Запах пота. Тепло тела. Я не дышал. Я не моргал. Я просто стоял, вжавшись в камень, и чувствовал, как его мерзкое дыхание касается моей щеки – влажное, тёплое, с запахом тухлого мяса. Он не мог протиснуться. Слишком толстый, не мог достать. Поэтому через несколько мгновений он начал отступать.

Медленно, очень медленно, его морда убралась обратно в зал. Я ждал. Минута. Вторая. Третья. Четвертая. Когда черви окончательно успокоились и вернулись к кристаллу, я позволил себе сделать первый вдох. Он вышел хриплым, почти беззвучным, но он вышел.

Я не стал ждать. Продолжил спускаться. Расщелина, сжимавшая меня в тисках камня, начала расширяться. Стены разошлись, и я вышел на простор, чувствуя, как воздух становится холоднее и чище. Я сел и прислонился спиной к камню. Зажмурился. Выдохнул. Руки тряслись. Я смотрел на них и думал: «Твою же мать. Твою мать. Я жив».

Здесь было тихо. Воздух был суше, запаха гнили больше не было, только каменная пыль, темнота и тишина. Гул верхнего зала остался где-то там, над головой, приглушенный толщей породы. Я огляделся. Вокруг, на стенах, виднелись старые следы кирок и инструментов – рваные борозды, оставленные старателями много лет назад. Когда-то здесь кипела жизнь. Теперь только тишина, тяжелая и глухая.

Глава 13. Борг.

Вдалеке, у стены, сидел гном. Худой до такой степени, что я видел, как под кожей перекатываются кости. Грязный. Грязь въелась в морщины, в складки, в каждую трещину на руках так глубоко, что казалась частью кожи, её вторым слоем. От него пахло сыростью, застарелым потом и чем-то кислым – как от старого, брошенного в подвал тряпья. Борода висела колтунами, свалявшимися в плотные, жёсткие пряди. Одежда превратилась в лохмотья, которые держались только на привычке да на грязи, склеившей ткань с телом. В руках он сжимал мутную стеклянную банку. Внутри – светлячки. Бледно-зелёные, живые. Они переливались, и этот свет был единственным живым, что было в этом месте.

Заблаговременно выйдя из «Скрытности», я сделал пару шаркающих шагов, нарочито громко ступая по камням, чтобы предупредить его о своем присутствии.

Гном дёрнулся так, что банка едва не вылетела из рук – светлячки внутри заметались, их свет заметался по стенам. Он вжался спиной в стену, прижимая банку к груди, закрывая ее, как мать закрывает дитя. Он смотрел на меня, в его глазах – только страх и ужас. Ужас, который живёт в темноте.

– Призрак... – голос у него был хриплый, рваный, как будто он не говорил годами. – Ты... ты призрак?

Я замер. Казалось, что он готов бежать – или умереть. И то, и другое выглядело одинаково вероятно.

– Нет. – Я медленно, очень медленно поднял руки. Показал ладони. Пустые. – Я человек. Я пришёл с миром.

Он смотрел на мои руки, на моё лицо, на мою одежду – и я видел, как страх в его глазах борется с чем-то другим. С надеждой. С отчаянием. С неверием.

– Ты... ты живой? – спросил он, и голос его дрогнул. – Ты точно… человек?

Он смотрел на мое лицо, на мои руки, на мою одежду, всё еще не веря своим глазам. А затем в его взгляде страх начал таять, уступая место чему-то другому. На его щеках, покрытых въевшейся грязью, появились влажные дорожки. Настоящие, живые слезы.

Первое общение было похоже на водопад. Гном, назвавшийся Боргом, сыпал вопросами, не дожидаясь ответов, захлебываясь словами:

– Кто ты? – голос сорвался, и он сглотнул, будто в горле застрял ком. – Как... как ты сюда попал? Ты прошёл мимо червей? Или нашёл новый путь? Ты их видел? Ты... ты не боишься? – Он замолчал на секунду, и я услышал, как скрипят его зубы. – Ты... ты не призрак?

Я поднял руку. Он замолчал. Но я видел – он всё ещё хочет спрашивать. Я с опаской покосился в сторону расщелины, из которой только что вылез. – Тише, Борг. Черви могут услышать.

– Не бойся, – гном махнул рукой, утирая слезы грязным рукавом. – Тут им делать нечего. Их камень там, наверху. Сюда они не спускаются. Это место для них неинтересно.

Он немного успокоился, тяжело дыша, и, достав из-за спины старую, потертую флягу из латуни, покрытую патиной и мелкими вмятинами, сделал несколько долгих, жадных глотков, вытер рот тыльной стороной ладони и протянул флягу мне.

– Внизу есть источник, – на его лице, сквозь грязь и бороду, проступила беззубая, но искренняя улыбка. – Чистая. Вкусная.

Я взял флягу и сделал глоток. Вода оказалась прохладной, с легким привкусом металла, но на удивление освежающей. Она прошла по пересохшему горлу, возвращая ощущение жизни. Именно в этот момент я понял, что очень проголодался. Адреналин отступил, и на его место пришли усталость и голод – тяжелый и требовательный. Я полез в сумку и достал два куска мясного пирога, завернутых в промасленную бумагу, которые прихватил еще утром в таверне.

– Будешь? – спросил я, протягивая ему один из свертков.

Гном уставился на пирог. Глаза его расширились – влажные, мутные, с красными прожилками. Он протянул дрожащие руки, схватил угощение и, даже не разворачивая промасленную бумагу, запихнул его в беззубый рот. Я слышал, как он жуёт – чавкая, давясь, с хриплыми звуками, будто боялся, что еда исчезнет, если он не проглотит её мгновенно. По подбородку потекла слюна, смешанная с крошками, но он не вытирал – он просто жевал, сглатывая почти не пережёванные куски.

– Еще есть? – едва прожевав, спросил Борг. В его взгляде читалась отчаянная, почти животная надежда. – Еще есть...? Я десять лет ем только их. Только червей, – он сглотнул, и его лицо исказилось от горечи. – Мох... песок... и их.

Я молча достал еще два куска пирога и, подумав, извлек небольшую, запечатанную бутылку эля.

– Только не спеши, – сказал я, присаживаясь на корточки напротив него. – Давай по порядку. Расскажи мне, что здесь происходит. С самого начала.

Борг жевал пирог, запивая его глотками эля. С каждым куском, с каждой каплей, тепло возвращалось в его иссушенное тело, его взгляд становился чуть более осмысленным. Он смотрел на меня, и в его глазах читалась смесь недоверия и отчаянной надежды.

Я сидел напротив него, прислонившись спиной к холодной, влажной стене, и ждал.

– Ты хочешь знать, что здесь произошло? – наконец произнес Борг, облизывая пальцы. Голос его звучал хрипло, как скрежет ржавого металла. – Я скажу тебе. Но ты вряд ли поверишь.

– Я поверю, – мой голос был ровным. – Я уже видел кристалл наверху.

Борг кивнул, и его лицо помрачнело.

– Десять лет назад мы копали глубокий штрек в поисках новой жилы. Обычная работа. Тяжелая, но честная. А потом... мы наткнулись на него. – Он поднял на меня взгляд. – На кристалл. Он был там, в земле, словно ждал, когда его выкопают. Мы не знали, что это. Но начальник радовался: «Мы нашли огромный самоцвет, копайте дальше».

Он замолчал, сглотнул, и его пальцы на фляге побелели.

– Первые черви появились на третий день. Сначала мелкие. Выползали из трещин в стенах, как личинки. Мы убивали их, давили, сжигали. Думали, что это просто какая-то тварь, занесенная извне. Но на пятый день их стало в десять раз больше. А на седьмой – они полезли отовсюду. – Он посмотрел на свои руки, покрытые шрамами.

– В ту ночь они заполонили весь первый уровень. Мы пытались бежать, но они выползали из каждой щели. Я слышал, как мои товарищи кричали, пока черви... пока они жрали их заживо. – Он замолчал на мгновение, переводя дух. – Я успел прошмыгнуть в техническую штольню. Узкую, почти незаметную. Она вела сюда, на второй уровень. Я забился в расщелину, завалил вход камнями...

Я не перебивал. Он говорил, сбиваясь и запинаясь, но каждое слово было наполнено тяжелой, осевшей на дне души правдой.

– Первое время я пытался вылезти. Изучал их повадки. Подбирался к расщелине, смотрел, как они двигаются. Выяснил, что они слепы, но у них очень тонкий слух, еще они чувствуют вибрации. – Он криво усмехнулся, обнажая беззубые десны. – Они жрут камни. Жрут землю. Они жрут все. Особенно любят драгоценные камни. Я видел, как они дрались за кусок лунного опала. Буквально рвали друг друга на части.

Он провел ладонью по грязной бороде.

– Я пытался бежать. Три раза. – Он замолчал, провёл пальцами по рваному шраму на левой ноге, и я заметил, как его рука на мгновение сжалась. – Один раз я смог дойти почти до их кристалла. А потом... – он запнулся, и на его лице мелькнула тень воспоминания, такого старого, что оно уже не болело, а просто ныло. – А потом они меня достали. Я смог уползти, но они... они чуть не сожрали меня. Я вернулся сюда. Перевязал себя тряпками. Ждал, пока затянутся раны. И понял: мне не выбраться. Не с моими ногами. Не с моим возрастом.

– А потом еда кончилась, – тихо добавил я.

– Кончилась, – согласился Борг. – Я думал, что умру от голода. Но я гном. Я не умею сдаваться. Я соорудил удочку. Нашел старый стержень, привязал к нему нитку, а на нитку – осколок рубина... и поймал одного из мелких червей.

Он улыбнулся, но улыбка вышла страшной.

– Есть их – это как глотать гнилое мясо, смешанное с песком. Но они давали силы. Внизу есть подземный ручей. Я пью из него. Другой воды у меня нет. Чтобы не сойти с ума, я копаю. Добываю камни. Отработанную породу таскаю наверх, через расщелину, и сбрасываю червям. – Он вздохнул, и его плечи опустились. – Они жрут её. А я копаю дальше. Так я и живу.

Он замолчал. Тишина повисла между нами, тяжелая, как кусок гранита.

– Десять лет, – тихо произнес я.

– Десять лет, – эхом отозвался Борг. – Я сплю на горе из драгоценных камней. Я жру червей. И я жду смерти.

Он поднял на меня взгляд. В нем не было мольбы. В нем была только усталая, безнадежная констатация факта.

– Ты – первый, кто сюда спустился. И я не знаю, что мне с этим делать. Ты уйдешь. И я снова останусь один, ждать смерти, вспоминая вкус этого пирога.

Я сидел молча, переваривая услышанное. Передо мной сидел гном, который потерял всё – товарищей, свободу, надежду. Он спал на сокровищах и жрал червей, чтобы не умереть.

– Убей меня, Тьяльви. – Голос гнома прозвучал ровно – как у человека, который уже всё решил. Без дрожи. Без истерики. Он смотрел прямо на меня, и в его мутных, выцветших глазах не было мольбы. Только спокойная, выстраданная уверенность. Он не просил. Он констатировал факт. Я смотрел на него, дыхание стало глубже, представил короткий удар, тишина, пустота. И сразу выкинул эту мысль.

– Десять лет в этом дерьме, – сказал я вслух, не убирая руки с рукояти.

– Я бы сам попросил. Но я не убийца.

– Пока тебя не было, я свыкся с этой жизнью, – продолжил Борг, и в его голосе не было жалости к себе. Только усталая горечь. – Я много лет разговаривал только с рисунками на стенах. А тут ты. Ты сейчас уйдешь и больше никогда не вернешься. – Он запнулся. На его грязных, изрезанных морщинами щеках снова заблестели влажные дорожки.

– А я... я буду каждый день жить в надежде снова увидеть живого человека. И каждый день эта надежда будет убивать меня заново. – Он поднял на меня взгляд. – Это хуже, чем голод, Тьяльви. Это хуже, чем черви.

Я молчал. Под сводами старой шахты повисла тяжелая, влажная тишина, нарушаемая лишь капелью воды где-то в глубине породы.

Я видел его. Я видел его глаза, его дрожащие руки, его беззубый рот, его горькую, многолетнюю усталость. Он просил об избавлении.

– Я могу приносить тебе еду. Допустим, раз в неделю. Мясо, хлеб, эль. Не рай, конечно, но лучше, чем жрать червей и ждать смерти.

Я сделал короткую паузу, глядя ему прямо в глаза.

– Я смог пройти мимо них один раз. Смогу и еще. Я не могу вытащить тебя сейчас, – я намеренно подчеркнул слово «сейчас», – но я могу сделать твою жизнь здесь... сносной.

Борг молчал. В его взгляде, еще секунду назад полном обреченности, мелькнула искра. Не надежда на спасение – он уже не верил в него. А просто крошечный, боязливый огонек тепла в ледяной пустоте.

– Ты... будешь приходить?

– Буду, – коротко ответил я. – Свежая еда и беседы. К сожалению, это все, что я могу тебе предложить. Но за это я возьму твои камни. Самые лучшие, что у тебя есть. Честный обмен.

Борг медленно кивнул. Его рука, покрытая старыми шрамами – белыми, застарелыми полосами на серой, въевшейся грязи, – дрогнула. Он сжал пальцы в кулак, разжал, снова сжал – будто проверял, что они ещё слушаются, – и заставил себя успокоиться.

– Честный обмен... – повторил он, и в его голосе послышалась горькая, почти надтреснутая ирония. – Десять лет я ждал смерти, а дождался торговца.

Он посмотрел на меня, и в уголках его губ мелькнуло подобие улыбки.

– Но знаешь, Тьяльви... Это лучше, чем черви.

Он протянул мне свою иссохшую, грязную ладонь.

– По рукам, парень.

Я молча поднялся с корточек. Борг смотрел на меня снизу вверх, всё еще не до конца веря, что я – не плод его голодного воображения.

– У меня есть еще кое-что, – сказал я, перехватив его взгляд.

Я достал из сумки всё, что у меня было. Три плотных свертка с едой – хлеб, мясо, немного вяленой рыбы, которую я взял в таверне на всякий случай. Затем я достал несколько колб с зельями, поставив их перед ним на холодный камень. Две лечебных и две на выносливость.

– Это тебе. Еда и зелья. Лечение, если поранишься, и выносливость, если будешь много копать.

Борг уставился на принесенное, не решаясь прикоснуться.

– Ты... отдаешь мне всё это?

– Не всё, – ровно ответил я, оставляя на поясе закрепленные в кожаных петлях патронташа колбы. – Только то, что лежало в сумке.

Я освобождал инвентарь. Мои пальцы уже чувствовали тяжесть камней, которые должны были заполнить освободившееся пространство сумки. Это не было благотворительностью. Это была холодная логика.

– Идем, – сказал Борг, тяжело поднимаясь на ноги. Он пошатнулся, но устоял. – Сам выберешь свои камни.

Он повел меня глубже в шахту, в сторону от основной расщелины. Я шел за ним, не отставая, но держа дистанцию.

Стены коридора, по которому мы шли, были испещрены гравюрами. Грубые, выбитые остриём кирки линии. Я провёл пальцами по одной из них – на подушечках осталась каменная крошка. Сначала я не обратил на них внимания, но чем дальше мы заходили, тем яснее становилось: это не для красоты. Это для памяти. Летопись. Перечень имён, которые больше никто не вспомнит. Борг остановился у первой группы фигур, выбитых в камне грубым острием.

– Это Вальдемар. – Он ткнул пальцем в коренастую фигуру с молотом. – Был старшим старателем. Погиб в первую ночь.

Он шагнул дальше.

– Это Эрик и Тормис. Братья. Работали вместе. Их нашли у входа, разорванных.

Он перечислял имена. Одно за другим. Я смотрел на эти грубые, высеченные в камне лица и понимал: за каждым из них стояла реальная жизнь, оборванная много лет назад.

Мы прошли мимо рисунка старого гнома с длинной, заплетенной бородой.

– Это Хенрик. Он первым нашел кристалл. – Борг запнулся. – Как же он тогда радовался.

А затем он остановился у фигуры. Знакомой фигуры. Высокого, с тонкими чертами лица. Я узнал его. На меня смотрел молодой мастер Игнатиус.

– Это мой брат, – тихо сказал Борг. – Старший. Он хотел, чтобы я, как и он, стал ювелиром. Это наше семейное дело. Но я плохой ювелир, и поэтому я решил добывать камни, а не огранять их. – Он повернулся ко мне, и в его глазах мелькнула мольба, которую он пытался скрыть. – Ты видел его наверху? Он жив? Он... не забыл меня?

– Не знаю. Обязательно поспрашиваю о нем в городе, – ответил я. – Если он жив, то он узнает твою историю первым.

Лицо гнома дрогнуло.

– Если ты встретишь его... если ты сможешь передать ему весточку... скажи, что Борг жив. Скажи, что я держусь. И что я… я скучаю по нему.

Я молча кивнул. Это был не вопрос. Это было продолжение сделки.

Мы зашли в пещеру. Она была рукотворной – грубо вырубленной в скале, но аккуратной. В центре, на полу, лежала куча неогранённых камней. Они были разного размера – от мелких, с ноготь, до крупных, с кулак. Но даже в тусклом свете банки со светлячками я видел, как они блестели и играли своими оттенками.

– Бери, – сказал Борг. – Я копил их. Всё, что находил. Ты сказал – честный обмен. Это моя часть сделки.

Я опустился на колени и начал перебирать камни. Не жадно, не торопясь – я отбирал самые крупные, те, что имели наименьшее количество трещин. Моя сумка, только что освобожденная, тяжелела с каждым камнем. Я набил её под завязку.

Мы вернулись к выходу. К расщелине, ведущей наверх, к червям и кристаллу.

Я повернулся к Боргу. Он стоял, прислонившись к стене, сжимая в руках банку со светлячками.

– Что тебе принести в следующий раз? – спросил я.

– Еду, – ответил он без раздумий. – Много еды. Сколько сможешь унести. Хлеб, мясо. И эль. Много эля. – Он подумал. – Одежда. Моя уже превратилась в лохмотья.

Я кивнул, запоминая. – Что-то еще?

Он замялся. В его глазах мелькнуло что-то детское, почти застенчивое.

– Самое главное... если сможешь... принеси мне трубку. И табак. Я хочу снова почувствовать, как дым щиплет горло. Я хочу ощущать себя живым, хотя бы пять минут.

– Если я не вернусь через неделю, – уголки моих губ дрогнули в холодной, сухой усмешке, – значит, меня сожрали черви. Или кристалл наконец-то добрался до моей головы.

Борг фыркнул – коротко, хрипло, но в этом звуке не было насмешки. Только благодарность и страх, что я не вернусь.

– Тогда не дай им себя сожрать, – сказал он. И я увидел, как на его лице мелькнула тень улыбки. Кривой, беззубой, но настоящей.

Я развернулся и начал подъем. Обратный путь был короче. Не потому, что я шел быстрее – просто я уже знал, где наступать. Расщелина. Снова узкие стены, холодный камень и тишина. Я остановился у верхнего выхода, перед залом, где сотни слепых червей лежали у кристалла. Дав себе минуту, чтобы глаза привыкли к вязкой темноте, я начал движение.

Шаг. Стоп. Вдох. Шаг. Стоп. Выдох.

Я не смотрел на них. Я смотрел только на свои ноги. Я переставлял их медленно, с максимальной точностью, избегая осыпающихся камней и рыхлых участков породы. Когда я проходил мимо кристалла, я почувствовал вибрацию. Она проходила через подошвы, поднималась по ногам и оседала в груди. На секунду мне показалось, что он начал манить меня, как червей. Но я не остановился и не посмотрел в его сторону. Вышел из зала, прошел через узкий туннель и, наконец, оказался у входа. Дневной свет – тусклый, серый, обычный – ударил по глазам так, что я зажмурился, чувствуя, как в глазах защипало и выступили слёзы. Сделал шаг наружу, вдохнул свежий воздух и позволил себе выдохнуть – с хрипом, со свистом, будто выдыхал тот страх, который копился в груди последние два часа.

Сумка на плече тянула к земле. Она была полна камней, которые наверняка стоили больше, чем вся экипировка, которую я носил. А где-то под этой горой остался гном, который впервые за десять лет ждал не смерти. Я поправил лямку и, не оглядываясь, зашагал в сторону города.

Глава 14. Иногда лучше сказать правду, но не всю.