Соломон и Багира

1.

Никогда не произносите своё настоящее имя вслух.

Охотники, что всегда начеку, найдут вас по нему, как гончие псы по кровавому следу1.

Соломон.

Из записей Соломона:

Ровен обратил меня первее, чем Багиру. До того дня я не знал о существовании вампиров, даже не догадывался, что эти чудовища живут среди нас, как не знал, что всю оставшуюся вечность мы будем связаны с ней. Моей болью и моей любовью.

Я родился и вырос в глубинке Америки. Прошло столько лет, а я до сих пор помню ферму, стоявшую на отшибе в окружении старых дубов с узловатыми ветвями, скрипящими на ветру, и крыльцо, поросшее травой, с которой было бесполезно бороться. Помню бескрайние поля пшеницы, сливающиеся с горизонтом, помню первые лучи рассвета, медное небо и прохладу.

Мои родители были фермерами и, отметив свои пятнадцать лет яблочным соком и куском пирога, я приобщился к семейному делу. Каждое раннее утро, пока солнце только касалось неба, я уходил в поля. Сестра приносила мне обед – молоко и хлеб, стараясь сделать крюк от отца до меня быстрее, чем бегала наша собака. Вечером я возвращался домой – уставший и голодный, с новыми мозолями на ладонях. Так проходил каждый мой день. Иногда, по субботам, отец давал мне поспать дольше, чтобы к понедельнику я не выглядел как полутруп, но благодаря солнцу и физической работе я был в хорошей форме.

Осенью, когда урожай был собран, мы везли его на рынок в ближайший городок. Там, среди шумных прилавков и запахов специй, проходил ежегодный забег. Победителю доставался окорок размером с коровью голову. И каждый год этот окорок оказывался на нашем столе.

Я любил свою семью: жалел руки матери, целуя их перед сном, считал мозоли, что никак не хотели заживать; любил сидеть с отцом на крыше амбара и смотреть как наши козы возвращаются домой; любил младшую сестру, старавшуюся изо всех сил облегчить матери работу по дому. Я понимал, что мне повезло.

У меня был один единственный друг. Знакомых было много: соседских парней и девушек, с которыми можно перекинуться парой фраз по пути в кино или в очереди в магазине. Но вот человек, которого я мог бы назвать братом, только один. Берни жил далеко от моего дома, но это не мешало нам видеться. Он часто приезжал к нам на ужин. Привозил овощи, хотя у нас хватало и своих, но мама всегда с улыбкой принимала его подарки. Она знала, что ему больше нечем отблагодарить за рыбу и мясо, что мы ели. У Бернарда был пьющий отец. Ублюдок часто терял из-за этого работу, перебивался мелкими подработками и срывал злость на жене.

После работы на ферме Берни чинил велосипеды. Он и в машинах разбирался, любой другой технике, иногда ездил в город к мистеру Карсону и налаживал работу телефона.

Когда жизнь с отцом стала совсем невыносимой, Берни пристрастился к выпивке и сам. Скрывая синяки на лице, он прятался ото всех в сарае и несколько дней жил там, пока следы не становились еле заметными. Я приезжал к его дому, стоял у дверей сарая и видел, как он, глотая слёзы, опустошал очередную бутылку. В такие моменты я ненавидел себя за то, что не мог найти добрых слов в поддержку друга. Казалось, что делать вид, будто всё хорошо, это и есть решение проблемы. Спустя несколько лет мы немного отдалились, но по-прежнему были друзьями.

Когда мне исполнилось девятнадцать, я познакомился с Элизабет. Она была городской девушкой – высокая, с тонкими запястьями и волосами пшеничного цвета. Носила лёгкие платья с кружевными воротничками, а её смех напоминал звон колокольчиков. Мы были из разных миров: я – фермер в грубых сапогах, она – студентка в поисках смысла жизни в городке, где жила её тётя. Помню её первую улыбку и лукавый взгляд, хитрый прищур, когда солнечный блик скользнул по шее, на которую лёг розоватый загар.

Она жила на соседней ферме всё лето, а под конец, в августе, к ней приехал жених. Это был удар для меня. Нет, я не надеялся, что она бросит всё к моим ногам и останется жить со мной, разводить скот и рожать сотню детей, но я думал, что сердце Элизабет свободно.

Я хотел с ней поговорить, но после приезда её жениха Элизабет избегала меня.

В последних числах августа, поздним вечером, я возвращался от Берни – мы ремонтировали забор, что сломал его отец, и увидел велосипед Элизабет у холма. Сначала я хотел проехать мимо, но что-то заставило меня остановиться. Её жених и она сама мирно разговаривали, обсуждая свадьбу. Я подкрался к ним сзади, слушая обычные планы обычных людей. Это настолько выбило меня из колеи, что, не найдя ничего мудрее, затеял ссору. Накинулся на Элизабет и этого городского щегла. Спустя сотни лет я даже не мог вспомнить цвет глаз той девушки, но тогда мне казалось, что у меня отобрали мою жизнь и всучили замен горстку пепла.

Одного я не учёл – жених моей возлюбленной оказался парнем крупным и более лучшим бойцом, чем я. Ударив меня пару раз по лицу и в промежность, он подобрал большой камень и, когда я лежал на траве, вдыхая сочный запах августа и горькой полыни, опустил его мне на голову. Я не виню этого дурака, он защищал себя и Элизабет от неожиданного гостя, гневно размахивающего кулаками, но его поступок стал началом моего конца.

Они сбежали, бросив меня в высокой траве среди поля. Подумали, что я умер. Но я был ещё жив. Пытаясь не думать о смерти, дышащей мне в лицо, я увидел, как от самой темноты отделилась тень ещё более тёмная. Нечто появилось из воздуха, присело рядом. Я почувствовал лёгкое прикосновение к коже, услышал тяжёлый вздох и самый сладкий в мире голос, задавший самый худший вопрос:

– Ты хочешь жить?

Благодаря каким-то высшим силам, Ровен, так звали тень, оказался поблизости и обратил меня в существо, кое я ненавижу всем сердцем. Если вы спросите вампира, если вы найдёте вампира и спросите у него, помнит ли он своё обращение – ответа не будет. Ибо все мы, чудовища, не помним, как наше тело покинула душа.

Мне пришлось учиться жить в теле, в котором происходило много неизвестных мне до этого процессов: то, как кожа реагировала на приближение рассвета, высыхая, словно земля в ожидании дождя, как начинала болеть голова, когда первые рассветные лучи раздирали небо… Как я начинал паниковать, когда не слышал стука своего сердца… Изучение себя заместило все привязанности старой жизни. Пришлось отречься от семьи, когда в приступы голода, я нависал над постелью сестры, глядя на жилку на её шее. Пришлось оставить ферму и родителей, сославшись на то, что после неудачной влюблённости мне требовался глоток свежего воздуха. Я последовал за Ровеном и больше никогда не видел свою семью. Мой отец, мой новых хозяин, заверил меня, что присмотрит за сестрой и родителями, вытащит их из нищеты и я надеялся на его обещание.

Ровен был Высшим вампиром2. Про него можно писать долго. Он был умён, красив и доброжелателен. Когда мы встретили таких же чудовищ, какими являлись сами, то я понял, что не всем так повезло. Ровен был лучшим вариантом. Он заботился обо мне3, рассказывал, как охотиться, чтобы не навредить людям, объяснял все базовые понятия, которые я должен был знать, поддерживал мои стремления найти себе хобби4. Мы могли часами смотреть фильмы и сериалы, обсуждать фигуры актрис или смеяться над шутками комиков, могли кататься на кабриолете ночь напролёт и слушать попсовую музыку.

Я помнил о семье, каждый день думал о том, как скучаю по ним, но Ровен старался восполнить эту потерю всеми силами. Вместе с ним мы прошли целые эпохи и не умерли от тоски.

Когда нам надоедало общество друг друга, мы разъезжались по разным странам, иногда континентам. Но меня всегда тянуло к нему, как и его ко мне. Он любил меня как сына, оберегал, ведь не каждая попытка превратить человека в вампира могла быть удачной. Он рассказывал мне о сотнях других, что так и не пережили первую ночь и о десятках тел, кто умер спустя неделю. Ровен помнил каждого из них.

Порой я задавался вопросом: как такой добрый человек мог стать вампиром? Почему вампир мог быть таким добрым?

Я стал присматриваться к нему, наблюдать исподтишка. Ровен любил детей, относился к женщинам, как к богиням, внимательно слушал речи мужчин в барах, вступая в дискуссии. Ему нравилось наблюдать за эмоциями живых людей, нравилось слушать об их проблемах на работе, галстуках, давящих шею, и ценах на детское питание. И я всё никак не мог понять, искусен ли был Ровен в актёрской игре или ему и правда удалось сохранить человечность спустя много лет проведённых в теле вампира.

Я же быстро стал равнодушен. Глядя на Ровена, иногда завидовал его лёгкому отношению к так называемой жизни, а сам погружался в пучину собственных мыслей и тоски.

Но, с появлением в нашей жизни Багиры, я проснулся ото сна. Ни одна из его предыдущих дочерей не вызвала во мне столько эмоций, сколько Багира, но, положа руку на остывшее сердце, из раза в раз я вспоминал ещё одну девушку…

Однажды Ровен привёл в наш дом в Лиссабоне новую жертву. Её звали Инес. Она была до невозможности худа, с лихорадочным блеском в глазах и тихим, прерывистым кашлем. Чахотка, как диагностировал Ровен, пожирала её изнутри.

– Она умрёт до рассвета, – без всяких эмоций в голосе сказал он, укладывая её на диван. – Но посмотри на неё! Разве она не заслужила шанса на жизнь?

Я наблюдал, как он склонился над ней. Его движения были полны нежной почтительности, будто он совершал священный обряд, а не готовился забрать одну жизнь, чтобы даровать другую, ущербную. В те года я не видел в нём чудовища – лишь печального ангела, обречённого на вечную работу палача и спасителя одновременно. Да и по прошествии времени долго колебался, прежде чем окончательно определить сторону, коей и стоило придерживаться.

Но когда его клыки впились в шею Инес, а её тело затрепетало в агонии, меня вдруг пробрала до дрожи ясная и холодная мысль: это неправильно. Это не спасение. Это узаконенное убийство ради пополнения наших рядов ещё одним несчастным, обречённым на вечный голод и страх перед солнцем.

Инес не пережила обращение. Её тело не справилось с трансформацией, кости ломались с тихим хрустом, а кожа покрывалась кровавыми трещинами. Она умерла в муках, так и не издав ни звука. Тогда во мне впервые что-то оборвалось. Мой взгляд равнодушно скользил по обезображенному трупу, но внутри я переживал, будто потерял маленькую надежду на то, что вновь смогу обрести семью.

Ровен сидел на полу рядом с её останками, опустошённый. Я впервые видел его таким потерянным, упустившим контроль.

– Зачем? – сорвалось у меня. Голос звучал хрипло и громко, нарушая гнетущую тишину. – Зачем ты продолжаешь делать это, зная, что шанс почти равен нулю?

– И всё же он есть, Сол, – он поднял на меня взгляд, и в его обычно тёплых глазах я увидел ледяную пустоту. – Я должен был попытаться. Я не могу просто смотреть, как они гаснут.

– Ты не можешь смотреть? Или ты не можешь устоять перед искушением сыграть в Бога? – я зашагал по комнате, сметая со стола хрустальную вазу. Та разбилась с оглушительным звоном. – Посмотри на неё, Ровен! Посмотри! Ты не дал ей шанс – ты отнял у неё даже ту жалкую долю покоя, что у неё была!

Он медленно поднялся, поправил лацканы пиджака и усмехнулся.

– Ты не понимаешь, сын мой. Ты слишком молод для того, чтобы понять меня.

Мы стояли друг напротив друга – отец и сын, два монстра, разделённые внезапно открывшейся пропастью. В тот вечер я осознал, что посеял в своей душе ненависть к нему.

***

Из записей Багиры:

Первым, что я узнала, был запрет имени. Теперь я была безликой болванкой, с кличкой животного, но то была предосторожность, а не веяние моды.

Я родилась в провинциальном городке на севере Франции, где узкие улочки пахли дождём и свежим хлебом. Мать моя работала служанкой у знатных особ. Её руки пахли воском и мылом, а отец был моряком, привозившим раз в полгода диковинки в подарок: ракушки и засушенных морских коньков. В возрасте четырнадцати лет меня отдали в приют Святой Клары, старое, серое здание с запахом щёлочи, переваренной капусты и плесени, где местные учителя насиловали меня раз в неделю. И ни одну из бедняг, на сколько я помню, не спасло блёклое платье и короткая стрижка. Расписание было для всех девушек, у которых наметилась грудь. Не то, чтобы я была согласна со своим положением – тех, кто пытался сопротивляться душили в постели. Врачам было некогда разбираться с такими случаями или им неплохо платили за “повязки на глазах”.

Через год я заболела. Кто-то из моих партнёров наградил меня болезнью любви. Когда на моей голове не осталось волос, а на коже не осталось места, где бы не поселились язвы, я попыталась покончить с собой, но меня спасли двое мужчин.

Они пришли за мной, когда я сидела на причале и вдыхала зловонный запах, который должен был стать последним. Нависли надо мной словно ангелы, протянули холодные ладони… От них исходило чувство безопасности, надёжности… А затем силуэт города размылся и мир умер… Так я стала вампиром. Помню, как Соломон сторонился меня, будто ждал моей смерти. И я не могла понять его чувств: то ли ожидание приносило ему боль, то ли, считая дни моего превращения, он жаждал закопать моё тело дальше от глаз. Когда превращение закончилось, Сол также первое время был холоден, но несмотря на отсутствие тёплых чувств, новообретённый брат взял на себя роль учителя, объяснив с чем теперь предстояло жить.

Всю долгую жизнь я не понимала, что делать с вечностью. У меня и при жизни не было больших планов и мечт, а уж после смерти я была совершенно потеряна. Ровен говорил, что многие вампиры нашли себя в поэзии, художественном искусстве, да и в более приземлённых профессиях, но я… я была пустой оболочкой, до одного случая во Франции…

Этот дом мы сняли в пригороде Парижа – перебрались на зиму в мой родной город. Соломон видел, как мне было тяжело переживать вновь те эмоции, но Ровен был настроен решительно. Высшему вампиру думалось, что так он тренировал мой характер, делал меня сильнее. Но каждая поездка “домой” ощущалась хуже превращения.

На заднем дворе снятого нами дома был сад. Некогда посаженный старой леди, что жила здесь, в настоящем поросший бурьяном. Из-за пышных кустов садовой розы еле виднелась старая скамья со сломанной ножкой и собачья будка без крыши. Дом был небольшим, но располагался далеко от соседних построек, что было выгодно для нас. Спустя несколько недель после приезда, Соломон начал замечать, как я по ночам ухаживала за садом: вырвала всю траву, обрезала сухие ветви с деревьев, выбросила скамью и заказала новую. И только будку попыталась отреставрировать.

– Почему не выбросила? – спросил он, когда в очередной вечер, я сидела на крыльце и красила доски в коричневый цвет. Я помню, как сомневалась показывать ли свою находку, но решила довериться ему.

Я отодвинула банку с краской, потянулась к карману джинс и достала оттуда часть подвески, что вешали на ошейник собаки.

– Там, у задней стены, – я указала на забор, – я нашла пса. Точнее то, что от него осталось.

Соломон заметил, как я отвернулась, пряча несуществующие слёзы. Он сел ко мне и заставил посмотреть себе в глаза, мягко обхватив ладонями лицо. Соломон редко проявлял тактильность, да и я была не из тех, кто жаждал объятий, но в тот момент, сидя на крыльце дома, хранившего историю чужой семьи, мне захотелось продлить момент.

– Он жил у них, а они бросили его умирать! Даже не присыпали землёй труп!

– Багира…

– Не надо! Не говори ничего, Сол. Я отреставрирую эту будку и поставлю её сюда, к крыльцу! И когда приедет эта старая дрянь, перед тем как выпить её кровь, я напомню ей, как она поступила со своим псом.

Соломон усмехнулся.

– Это мог быть и не её пёс, Багира! – мужчина обнял вампиршу и продолжил тихо, спокойным голосом. – Чужой пёс. Или предыдущих хозяев. Судя по состоянию сада и самого дома, здесь очень много лет никто не жил.

Он видел, что я понимала, но, бессознательно сравнивая себя с брошенным псом, я чувствовала почти физическую боль и горечь. Тогда я пожалела, что не могу больше плакать, что привычный способ высвободить накопившиеся эмоции не работал. Зато работало кое-что другое – жажда справедливости.

Они уехали на закате, оставив меня одну и я удивилась, когда буквально через мгновение на дорожке перед домом остановился чужой автомобиль. В молодом мужчине я узнала внука нашей арендодательницы и вышла на крыльцо, чтобы встретить его. Он приехал, чтобы забрать с чердака памятные вещи для бабушки – хотел устроить ей сюрприз на день рождения.

– Прошу прощения, мадам, – начал Аугусто, – мне, право, неловко вас беспокоить.

Я махнула рукой, проводила его к лестнице и помогла найти в пыльных коробках несколько альбомов с чёрно-белыми фото и шкатулку с письмами его дедушки. Уже возвращаясь назад, к машине, и проходя через кухню, Аугусто остановился.

– Вы убрали сад?

Я смутилась от нот восхищения в его голосе и кивнула. И тут, глядя, как тёплый свет лампы падал на его молодое, живое лицо, я решилась задать вопрос, мучивший меня несколько дней.

– Аугусто, расскажите мне была ли у вашей бабушки собака? Убирая листья и старые ветви, я нашла труп пса у забора.

Он переменился в лице: на гладкой коже выступила глубокая морщина, распилившая лоб пополам, уголки губ опустились, пальцы, сжимающие альбомы, дёрнулись.

– Надеюсь, мадам, вы не сообщили о своей находке моей бабушке?

– Нет.

– Прекрасно! И забудьте об этом.

Он собрался уйти, но я схватила его руку, ощущая как под подушечками моих пальцев стучит кровь о стенки сосудов.

– Я лезу не в своё дело…

– Вот именно! – Аугусто сбросил мою руку, но всё же решил продолжить. – Пёс был совсем старым, когда бабушку пришлось отдать в пансионат. Она попросила меня пристроить его к добрым людям, но я так и не смог найти подходящую семью. Времени, чтобы приезжать сюда чаще, у меня не было, и в один из дней я увидел, как пёс перегрыз верёвку, но не смог далеко уйти…

– И вы оставили его просто так?

– Этим домом никто не пользовался много лет. Если бы не вы, то…

Меня захлестнул приступ гнева. До того дня, я не испытывала столь сильных эмоций. Даже когда ощущала приближение собственной смерти будучи человеком. Схватив Аугусто, я притянула его шею к своему рту и вместо того, чтобы впиться клыками, я оторвала кусок плоти и выплюнула на пол. Я рвала его словно сама была голодным псом на привязи, наконец удостоенным куском мяса.

Соломон приехал раньше Ровена и застал меня сидящей на полу кухни с трупом на руках. Вспоминая ту ночь, когда мы закапывали тело того человека, я всегда улыбаюсь. Тогда Соломон открылся мне с другой стороны: молчаливый, собранный, он взял проблему в свои руки не обвиняя меня ни в чём. В ту ночь я сфокусировалась только на нём: как он ловко орудовал лопатой, как вымыл пол и сжёг кровавые тряпки, как привёл меня в чувства. Мир окончательно потерял все краски, а Соломон остался ярким пятном. Тогда я поняла, что буду жить для него. И нашла в нём смысл существования.

В то время как Соломон заботился о себе сам, проблема моего пропитания легла на плечи отца: Ровен боялся, что я не смогу себя контролировать и нарушу Кодекс…

Прости, Сави! Я могла бы написать тебе больше, но времени совсем мало. Я знаю, что тебе придётся искать нас. Но я верю, что месяцы проведённые с нами оставили в твоей душе след. До встречи!

***

Сави со злостью отбросила от себя записки. Шуршащие листы разлетелись, как сухие листья с дерева, прежде, чем приземлились на пыльный паркет. Открытый тайник, который она разворотила, когда так и не смогла найти ключ, зиял чёрной дырой в стене. Ей не нравилась правда оставленная двумя вампирами, ей хотелось сладкой лжи, к которой она давно привыкла.

За окном прогремел гром, и на мгновение комната озарилась синеватым светом. Она, забыв на секунду, что неслась по запаху друзей, прильнула к холодному стеклу – вид на ночной Нью-Йорк успокаивал. Город, вечный, ненасытный, сверкающий миллионами огней. Город, который никогда не спал. И пусть многие не любили его за шум, она думала о том, как многое он дал ей, превратив из жалкого вампира в охотника5. Она любила свою работу. Став Охотником, Сави обрела смысл своего долгого существования, почувствовала себя, наконец, нужной, почувствовала, что является частью общества. И до недавнего времени была уверена, что находится на правильной стороне, но появление Соломона и Багиры в её жизни многое изменило.

Пальцы нащупали в кармане пачку "Lucky Strike". Один резкий щелчок зажигалки – и маленькое пламя осветило лицо Сави: резкие скулы, внимательные глаза, губы, сжатые в тонкую ниточку. Она затянулась, и дым заклубился в воздухе, смешиваясь с запахом старой мебели, пыли и чего-то неуловимо родного – эта квартира пахла Багирой. Сави бывала здесь так часто, что могла пройти её с закрытыми глазами: пять шагов от двери до разбитой вазы, которую Багира так и не выбросила; поворот направо – стена с царапинами от её же когтей; три шага вперед – дверь в спальню, где пахло дорогими духами и старой кровью, а напротив – его комната, его вещи, запах…

Сави вновь разозлилась, вспомнив слова Багиры про охотников – чудовищ, убивающих своих же братьев, ведь это было не так. Охотники лишь следили за порядком и старались соблюдать правила, написанные в Кодексе, а если из-за этого, кто и погибал, то… Сави называла это издержками профессии, хотя сама большую часть своей ночной жизни проводила за управлением ночного клуба. Этот клуб был её детищем, как она была Протеже Кирепис, гречанки, обратившей Сави в 1976 году, когда ей было двадцать лет.

… Италия… Вилла на побережье… Запах соли, оливы и её крови на губах…

Сави резко встряхнула головой, отгоняя образы.

– Не сейчас… Не время…

И всё же Сави села на диван, решив погрузиться в воспоминания о первых днях, когда познакомилась с Соломоном и Багирой. И пусть след друзей уже начал терять свою яркость, она задумалась о том, как всё началось…

Их машина уже остановилась у нужного здания, но Соломон не спешил. Он накрыл ладонь Багиры, ощутив холод её пальцев, и тихо произнёс, пока водитель выходил из машины, чтобы проявить галантность и открыть двери дорогим гостям.

– Держись, милая, разговор будет недолгим. – Соломон не знал, сколько судья будет держать их, но надеялся на свои слова.

Багира кивнула, но он увидел, как она нервничала. Ему тоже было не по себе, но кто-то из них двоих должен был быть “трезв”. Она всегда терялась, когда нужно было проявить хладнокровие. Слишком добрая как Ровен в первые сто лет их знакомства. Но Багира была другой. Он понял это спустя время. Её доброта была нежной, а сама она хрупкой, на первый взгляд, но Соломон знал, какая сила скрывалась в ней.

Багира вышла из машины, окунувшись в шум города: ночные вои сирен скорых и патрульных машин пытались перекричать друг друга, погрузившись в скандал, по ближайшему зданию прокатились красные и синие оттенки света и исчезли; пьяные прохожие, бросившие догорающий окурок себе под ноги, завернули за угол. Нью-Йорк набросился на Багиру, пытаясь подмять её под себя, окутать вампиршу звуком и запахом, сожрать, но она, зная, что за её спиной шёл друг, успокоилась. А затем, когда мысли, что должны были остаться в машине, вновь пробрались в голову, Багира ощутила первородный страх. Что если бы они захотели допросить их по одному, а затем, сопоставив показания, отдать судье на растерзание?

Но они вошли в здание вместе. И вместе пересекли пустынный холл под взглядом охранника.

Двери лифта разъехались, показав коридор: багровые тёмные обои стекали, словно кровь с потолка до самого пола, белые стулья и цветы на тонких стеблях в вазах у стен были похожи на зубы, а ковровая красная дорожка – на высунутый язык, будто над ними издевалась сама богиня Кали после всего того, что им пришлось вынести.

В конце коридора их ждал судья – непреклонный вампир, чудовище, у которого уже не осталось чувств ни к кому живому. Он стоял в темноте кабинета, у порога, подсвечиваемый только бликами грозы за спиной. Его высокая худощавая фигура, завёрнутая в дорогой строгий костюм, вызвала у вампирши чувство тошноты. По традициям вампиров, им должны были отдать прах Ровена, разделив поровну между всеми детьми, но она даже не хотела видеть эти коробки.