Муж на неделю

И в этой темноте не было ни страха, ни боли, ни сожалений. Была только пустота. Бесконечная, всепоглощающая пустота, которая умела ходить, говорить, дышать. И которая знала, что делать дальше.

А дальше был понедельник. Или уже вторник. Она не знала.

Когда Анна открыла глаза, было светло. За окном снова шёл дождь. Она лежала на кровати в той же позе, в какой легла. Одежда была на месте, покрывало не смято. Она прислушалась. В квартире было тихо. Часы на стене показывали десять утра. Значит, она проспала. Или не проспала. Или…

Она села, обхватила голову руками. Голова гудела, как после долгого перелёта. Вспоминала ли она вчерашний день? Смутно. Обрывками. Зеркало. Седой волос. Платье. Дождь. Полиция.

Полиция.

Она резко выпрямилась. Да. Она ходила в полицию. Писала заявление. Точно. Это было. Или нет? Воспоминания расплывались, как чернила на мокрой бумаге. Она попыталась удержать их, но они ускользали. Оставалось только смутное чувство, что произошло что-то важное. Что-то необратимое.

Она встала, подошла к туалетному столику, выдвинула ящик. Дневник был на месте. Она вытащила его, открыла. Последняя запись была сделана вчера. Её почерком. «Понедельник. Иду в полицию. Пишу заявление. Виктор должен ответить».

Значит, это было. Она действительно сделала это.

Анна закрыла тетрадь, прижала к груди. Сердце билось часто и неровно. Она боялась. Боялась того, что будет дальше. Боялась возвращения Виктора. Боялась собственной головы, которая в любой момент могла снова превратиться в пустую комнату без окон и дверей.

Но вместе со страхом в ней росло и что-то другое. Что-то похожее на решимость. Она не отступит. Она не даст ему снова сделать с ней то, что он сделал. Даже если придётся бороться с собственной памятью.

Она встала, подошла к окну. Дождь всё шёл. Третий, четвёртый, пятый день. Она уже сбилась со счёта. Казалось, этот город вообще не знал других времён года, кроме серого, мокрого бесконечного октября. Она прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь охладить пульсирующую боль.

И тут она услышала, как в замке поворачивается ключ.

Тело напряглось. Дыхание перехватило. Входная дверь открылась, и в прихожую вошёл Виктор. Она слышала его шаги, тяжёлые, уверенные. Слышала, как он снимает куртку, как ставит зонт в подставку. А потом — его голос.

— Аня, ты дома?

Она не ответила. Замерла у окна, как загнанный зверь. В голове билось одно-единственное слово: «Беги». Но бежать было некуда. Она сама загнала себя в ловушку. Или это он загнал её. Или они оба.

— Аня? — его шаги приближались. Спальня была последней комнатой в коридоре. Он шёл сюда. — Ты не поверишь, что я нашёл.

Она слышала в его голосе что-то странное. Не злость. Не раздражение. Скорее — веселье. Мрачное, злое веселье.

Дверь спальни открылась, и он вошёл. В руке у него был телефон. Экран светился.

— Помнишь, ты вчера ходила в полицию? — спросил он, и улыбка его была холодной, как лезвие ножа. — А вот у меня есть кое-что поинтереснее.

Он повернул телефон экраном к ней. Анна взглянула. На видео она — снова она, но теперь другая, из другой реальности — стояла перед ним с поднятыми кулаками. Её лицо искажала ненависть. Её рот кричал что-то, чего она не могла разобрать. И в следующую секунду она бросилась на него. Ударила. Ещё раз. Ещё.

Она смотрела на это, не в силах отвести взгляд. Смотрела, как та, другая женщина избивает собственного мужа. Смотрела, как Виктор уворачивается, отступает, просит её остановиться. А потом видео закончилось, и он снова улыбнулся.

— Ну что, — сказал он. — Теперь ты понимаешь, в какую игру мы играем?

Анна молчала. Она не могла произнести ни слова. Потому что поняла: то, что она считала концом, было лишь началом. И теперь у обоих были доказательства. И оба могли уничтожить друг друга.

Она взглянула на него. Он стоял в дверном проёме, высокий, тёмный, как сама судьба. И в его глазах она увидела нечто, чего не видела раньше. Не злобу. Не месть. Что-то глубже. Что-то, что показалось ей знакомым. Слишком знакомым.

И впервые ей пришло в голову, что, возможно, с ним происходит то же самое. Возможно, у него тоже есть дневник. Возможно, он тоже теряет память. Возможно, они оба не знают, кем становятся, когда наступает пустота.

Но она прогнала эту мысль. Потому что если это так, то их кошмар был ещё страшнее, чем она думала. Потому что тогда не было ни палача, ни жертвы. Были только две половинки одного безумия, которые не могли существовать друг без друга.

И тогда ей стало по-настоящему страшно.

Она отвернулась к окну. Дождь всё шёл. Теперь он напоминал не о печали, а о бесконечности. О том, что некоторые вещи не заканчиваются никогда. Просто меняют форму.

Как и они.

Глава 2. Чужая память

Виктор проснулся от того, что в комнате было слишком тихо. Не просто тихо — а так, как бывает только в пустом доме, из которого ушли все звуки, кроме одного: глухого, монотонного стука дождя по карнизу. Он открыл глаза и некоторое время лежал неподвижно, разглядывая потолок. По потолку расползалось серое пятно — след давней протечки, которую они так и не удосужились устранить. Пятно было похоже на карту неведомого континента: рваные края, извилистые линии, тёмные архипелаги. Виктор смотрел на него и пытался понять, что не так.

Тело казалось чужим. Тяжёлым, неповоротливым, словно за ночь его набили песком. Во рту пересохло, губы слиплись. Он провёл языком по нёбу — вкус был отвратительный, как будто он жевал алюминиевую фольгу. Знакомый привкус. Слишком знакомый.

Он медленно сел, спустил ноги на пол. Пол был холодным, и это приятно резануло ступни, возвращая его к реальности. Рядом, на второй половине кровати, Анны не было. Покрывало с её стороны было смято, но не так, как будто она спала, а так, как будто она просто сидела на краю и потом ушла. Или не ложилась вовсе.

Он прислушался. В квартире — ни звука. Только дождь. Только его собственное дыхание.

Виктор встал, натянул спортивные штаны, валявшиеся на стуле, и вышел в коридор. Дверь в ванную была приоткрыта, из-под неё пробивалась полоска тусклого утреннего света. Он подошёл, заглянул. Пусто. Ванна сухая, полотенце висит на крючке, зеркало запотевшее? Нет, чистое. Значит, душ не принимали. Или принимали давно.

Он прошёл на кухню. Тоже пусто. Чайник холодный, кружка Анны стоит в раковине — на дне остатки вчерашнего кофе, успевшего покрыться мутной плёнкой. Виктор взял кружку, повертел в пальцах. Отметил про себя, что Анна опять не вымыла за собой посуду. Впрочем, это было меньшей из проблем.

Он поставил кружку обратно, подошёл к окну. Дождь всё шёл, сея мелкой ледяной пылью по стеклу. Улица внизу тонула в серой дымке. Прохожие, редкие и сутулые, спешили по своим делам, прикрываясь зонтами, как испуганные улитки. Виктор смотрел на них и думал о том, что каждый из этих людей, наверное, тоже что-то скрывает. У каждого свой скелет в шкафу. Свой дневник. Своя пустота.

Он усмехнулся сам себе. Слишком пафосно. Слишком по-киношному. Но в последние месяцы его жизнь действительно превратилась в дурной фильм, из которого нельзя выйти. Он был заперт в сюжете, где собственная жена то ли жертва, то ли агрессор, то ли и то и другое одновременно. А сам он не знал, кем является в этой истории.

Он подошёл к шкафчику над плитой, достал пачку сигарет — старую, припрятанную на чёрный день. Курить он бросил три года назад, но иногда наступали моменты, когда лёгкие требовали дыма, как наркоман требует дозу. Сейчас был именно такой момент. Он вытащил сигарету, сунул в рот, щёлкнул зажигалкой. Огонёк дрогнул, осветив его лицо в полумраке кухни. Глубоко затянулся.

Дым обжёг горло, заставил закашляться. Он прижал кулак к губам, сдерживая кашель. В голове зашумело. Нет, не от никотина — от воспоминаний, которые не желали складываться в стройную картину. Вчерашний вечер. Что было вчера вечером?

Он помнил, как пришёл домой. Помнил, как показывал Анне то самое видео. Помнил её лицо — бледное, осунувшееся, с расширенными от ужаса зрачками. Помнил, как она молчала, а потом отвернулась к окну. И всё. Дальше — провал.

Он затянулся ещё раз, глубже, почти до боли. Дым заполнил лёгкие, растворился в крови. Стало немного легче. Или это самообман.

Виктор докурил, раздавил окурок в пепельнице, которую хранил на случай редких ночных срывов, и открыл окно. В кухню ворвался влажный холодный воздух, пахнущий мокрым асфальтом и прелыми листьями. Он постоял так несколько секунд, позволяя ветру выдуть из головы остатки сна. Потом закрыл окно и направился в свой кабинет.

Кабинетом эту комнату называли по привычке. На самом деле это была бывшая кладовка, которую Виктор оборудовал под рабочий уголок: узкий стол, старый ноутбук, стеллаж с папками и коробками, набитыми документами, проводами, ненужным хламом. Здесь было тесно, душно и как-то по-особенному мрачно, но именно здесь он чувствовал себя в относительной безопасности. Единственное место в квартире, куда Анна почти не заходила.

Он сел на скрипучий стул, откинулся на спинку, прикрыл глаза. Перед внутренним взором снова всплыло её лицо. Точнее, два лица. Одно — то, которое он знал двенадцать лет. Другое — то, которое появилось в последние полгода. Лицо из видео. Искажённое яростью, неузнаваемое, чужое. Лицо женщины, которая бросалась на него с кулаками, как дикий зверь.

Он потёр виски. Пальцы были холодными, липкими от пота. Внутри всё бурлило — смесь злости, страха и чего-то ещё, чему он не мог подобрать названия. Может быть, вина. Может быть, сожаление. Может быть, то самое чувство, которое испытываешь, когда понимаешь, что теряешь человека, но не знаешь, как его удержать.

Он наклонился, выдвинул нижний ящик стола. Под стопкой старых журналов, точно так же, как Анна прятала свой дневник, лежала толстая тетрадь в чёрной обложке. Его дневник. Его собственная исповедь. Его единственный свидетель.

Виктор вытащил тетрадь, положил перед собой. Рука легла на обложку, ощутив шершавую поверхность. Он не открывал её уже три дня. Боялся. Потому что знал: последняя запись сделана в один из тех дней, которые он не помнит. В один из провалов. И читать её было всё равно что заглядывать в бездну, которая смотрит в ответ.

Но откладывать было нельзя. Если он не прочитает сейчас, то упустит нить. Упустит то, что происходит с ним и с Анной. Упустит самого себя.

Он открыл тетрадь. Последняя запись была сделана неровным почерком, который Виктор с трудом узнал как собственный. Буквы плясали, строчки уходили вниз, словно рука не слушалась хозяина.

«Суббота. Опять ночь. Она опять ходила по квартире. Я слышал её шаги. Она думает, что я сплю, но я не сплю. Я уже давно не сплю. Мне страшно. Что, если она снова нападёт? Что, если я не успею защититься? У меня есть видео. Я снял его в прошлый раз, когда она бросилась на меня. Это было инстинктивно — я просто включил камеру. Теперь это моя страховка. Но хватит ли этого? Она подала заявление в полицию. Я знаю. Она сказала об этом. Или не сказала? Не помню. Всё путается. Я не знаю, что я делаю в провалы. Может быть, я тоже зверь. Может быть, я хуже её. Боже, помоги мне. Я не хочу быть этим человеком».

Запись обрывалась. Последняя строка была перечёркнута несколько раз, так что бумага в этом месте протёрлась до дыр. Виктор смотрел на эти каракули и чувствовал, как холод поднимается откуда-то из живота, достигает груди, сдавливает горло. Он не помнил, чтобы писал это. Не помнил, чтобы перечёркивал последнюю строку. Не помнил, чтобы умолял Бога о помощи. Он вообще не верил в Бога.

И всё же это было его рукой. Его мыслями. Его страхом.

Он пролистнул назад. Записи шли неровно, с пробелами в несколько дней. Иногда — несколько строк. Иногда — целые страницы. Где-то — сухие отчёты: «Был на работе. Вечером смотрел телевизор. Ничего необычного». Где-то — обрывки мыслей: «Мне кажется, я теряю рассудок. Или она меня сводит с ума. Или мы оба уже сошли». Чем дальше вглубь, тем хаотичнее становился текст. Виктор читал его, как дневник постороннего человека. Чужого. Больного.

Он дошёл до записи двухнедельной давности. Она была длиннее остальных, написанная более твёрдой рукой.

«Вторник. Я наконец понял. У неё не просто амнезия. У неё цикл. Семь дней. Ровно семь дней она живёт как будто в двух режимах: несколько дней помнит, несколько дней нет. Но я заметил закономерность: её провалы начинаются в определённые дни. Вторник, среда, четверг. А потом она как будто перезагружается. Я не знаю, что делать с этой информацией. Но я её записал. Чтобы не забыть. Потому что у меня, кажется, тоже есть цикл. Только мой сдвинут на два дня. Я не помню пятницу, субботу, воскресенье. А она, судя по всему, — вторник, среду, четверг. Мы как два сообщающихся сосуда. Когда я пуст, она полна. Когда она пуста, полон я. И эта пустота — наш единственный общий язык».

Виктор откинулся на спинку стула. Сердце билось где-то в горле. Он не помнил, чтобы писал это. Абсолютно не помнил. Но факт оставался фактом: он, Виктор Мельников, задокументировал собственное сумасшествие. Или свою гениальную догадку. Или и то и другое.

Он закрыл тетрадь, прижал ладонь к лицу. Пальцы дрожали. Та самая дрожь, которую он так часто замечал у Анны. Теперь она передалась и ему. Или была у него всегда, но он не обращал внимания.

— Чёрт, — прошептал он. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Он сидел так несколько минут, пытаясь собрать мысли воедино. Но они разбегались, как тараканы. Одна мысль цеплялась за другую, та — за третью, и все вместе они образовывали клубок, который невозможно было распутать.

Что он знал наверняка? Что у Анны есть амнезия. Что у него, возможно, тоже. Что они оба ведут дневники, чтобы хоть как-то удержаться за реальность. Что у него есть видео, на котором Анна его избивает. Что у Анны есть заявление в полицию об изнасиловании. И что в промежутках между этими событиями — пустота, которую он не контролирует.

Он встал, подошёл к окну. Дождь усиливался. Небо было тяжёлым, низким, как мокрое одеяло. Виктор смотрел на него и впервые за долгое время чувствовал нечто похожее на отчаяние. Не злость, не раздражение, не усталость. Именно отчаяние. Глухое, вязкое, как трясина.

Что, если он действительно насиловал Анну? Что, если в те дни, которые он не помнит, он превращался в чудовище? Что, если видео с её нападением — лишь ответная реакция на его собственные зверства? Он не знал. И не мог узнать. Потому что его память была дырявой, как старый невод.

Он вернулся к столу, выдвинул другой ящик, достал телефон. На экране — несколько пропущенных звонков. Один от следователя, кажется. Или это было вчера? Он не помнил. Память путалась, как лента Мебиуса.

Виктор разблокировал телефон, открыл галерею. Видео. Их было несколько. Он снимал их тайком, по ночам, когда Анна ходила по квартире. Сначала просто для того, чтобы понять, что с ней происходит. Потом — чтобы защитить себя. Теперь эти записи казались ему оружием, которое может выстрелить в любую сторону.

Он включил первое попавшееся. Трясущаяся картинка, снятая, очевидно, из дверного проёма спальни. На экране — Анна в ночной рубашке, босая, с распущенными волосами. Она стоит посреди комнаты, спиной к камере, и что-то бормочет. Слов не разобрать, только глухое, невнятное мычание. Потом она медленно поворачивается. Лицо — пустое. Глаза открыты, но взгляд отсутствует. Она не смотрит на него. Она смотрит сквозь него.

Виктор выключил видео. Руки тряслись ещё сильнее. Он не должен был этого видеть. Или должен. Чтобы помнить. Чтобы не забывать, с кем живёт. Но что, если и он в такие моменты выглядит так же? Что, если и его лицо в провалы становится пустым и безумным?

Он отбросил телефон на стол, закрыл лицо руками. Впервые за много лет ему захотелось заплакать. Но слёзы не приходили. Вместо них пришла холодная, расчётливая ясность. Та самая, которая появляется у людей, загнанных в угол. Он должен действовать. Должен опередить её. Должен доказать, что не является тем чудовищем, в которого она его превращает.

Или является. Но он не должен позволить ей узнать об этом.

Виктор встал, вышел из кабинета. В квартире по-прежнему было тихо. Слишком тихо. Анны не было. Куда она ушла? Может быть, снова в полицию. Может быть, к врачу. Может быть, просто бродит по улицам под дождём, пытаясь убежать от собственной головы.

Он прошёл на кухню, налил в стакан воды, выпил залпом. Вода была тёплой, невкусной. Он поморщился, поставил стакан в раковину. Взгляд упал на мусорное ведро. Сверху лежала смятая бумажка. Виктор наклонился, вытащил её. Развернул.

Это был черновик заявления. Написанный рукой Анны. Точнее, часть черновика. Обрывки фраз: «прошу привлечь… без моего согласия… воспользовавшись состоянием… циклической амнезией…». Остальное было размыто водой или порвано.

Виктор смотрел на этот клочок бумаги, и внутри него всё сжималось в тугой узел. Значит, она действительно подала заявление. Не просто ходила. Не просто думала. Подала. Официально. Теперь это дело не остановить. Теперь его будут вызывать, допрашивать, копаться в его жизни. Теперь всё станет достоянием чужих людей.

И тогда всплывёт и его тайна. Его дневник. Его провалы. Его пустота.

Он скомкал бумажку, швырнул обратно в ведро. Нервно прошёлся по кухне из угла в угол. Шаги отдавались гулко, как в пустом зале. Нужно было что-то предпринять. Но что? Бежать? Уничтожить доказательства? Признаться? В чём?

Он остановился у окна, прижался лбом к стеклу. Дождь барабанил по стеклу, как будто сама природа выбивала азбуку Морзе. Виктор не знал азбуку Морзе. Но ему казалось, что он понимает, о чём говорит небо. Оно говорит: «Ты в ловушке. Вы оба в ловушке. И выхода нет».

Он закрыл глаза. И в этот момент услышал, как в замке поворачивается ключ.

Сердце ёкнуло. Виктор резко обернулся. Дверь открылась, и в прихожую вошла Анна. Она была в том самом сером платье, которое он запомнил с утра. Волосы растрёпаны, на лице — ни грамма косметики. Она выглядела измождённой, но в глазах её горел какой-то новый, незнакомый огонь. Огонь человека, который принял решение.

— Ты дома, — сказала она, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. Даже с каким-то вызовом.

— Как видишь, — ответил Виктор, стараясь придать голосу спокойствие. Получилось не очень.

Она сняла плащ, повесила его на крючок. Дождевые капли с плаща упали на пол, оставив тёмные пятна на ламинате. Анна не обратила на это внимания. Она прошла на кухню, остановилась в паре шагов от него.

— Я была у следователя, — сказала она ровным голосом. — Дело принято. Тебя вызовут на допрос.

— Знаю.

— Откуда?

— Мне звонили. Или написали. Не помню.

Она прищурилась, вглядываясь в его лицо. Что она искала? Признание? Раскаяние? Страх? Виктор не знал. Он старался держаться невозмутимо, но внутри всё вибрировало.

— Ты помнишь, что было в субботу? — спросила она вдруг.

Вопрос прозвучал как удар хлыста. Виктор на секунду замешкался.

— Субботу? — переспросил он, пытаясь выиграть время. — А что было в субботу?

— Ты не помнишь.

Это было утверждение, и в нём прозвучала какая-то мрачная удовлетворённость. Виктор почувствовал, как к щекам приливает жар.

— А ты? — парировал он. — Ты помнишь?

Анна отвела взгляд. Её лицо напряглось.

— Я помню достаточно, чтобы написать заявление.

— Но не достаточно, чтобы помнить, как сама на меня бросалась?

Она снова посмотрела на него. В её глазах на миг промелькнуло что-то тёмное, необузданное. То самое, с видео.

— Ты показывал мне запись, — сказала она тихо. — Но запись — это не вся правда. Это только то, что ты решил снять.

— А что было за кадром? — усмехнулся Виктор. — Ты хочешь сказать, что я сам тебя спровоцировал?

— Я хочу сказать, что не знаю. Но я знаю, что не могла напасть на тебя без причины.

— Причина могла быть в твоей голове. В твоей болезни.

— А твоя болезнь? — она сделала шаг вперёд. — Ты думаешь, я не вижу? Ты думаешь, я не замечаю, что с тобой тоже что-то происходит?

Виктор замер. Вот оно. Она знает. Или догадывается. Или просто пытается нащупать слабое место. Нужно было отвечать осторожно.

— Со мной всё в порядке, — сказал он, и сам не поверил своим словам.

— В порядке? — она невесело рассмеялась. — Человек, у которого всё в порядке, не снимает жену скрытой камерой. Не хранит видео. Не следит за ней по ночам.

— Откуда ты знаешь про камеру?

— Я нашла твой ноутбук. Случайно.

Виктор почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его тайна, которую он так тщательно оберегал, была раскрыта. И не просто раскрыта — использована против него.

— Ты рылась в моих вещах? — его голос дрогнул.

— А ты — в моих. Я знаю, что ты читал мой дневник.

Они стояли друг напротив друга, как два противника на дуэли. Между ними искрило напряжение, готовое в любую секунду перерасти в ссору. Или в нечто худшее. Виктор смотрел на Анну и не узнавал её. Или узнавал, но боялся себе в этом признаться.

— Мы оба зашли слишком далеко, — сказал он наконец. — Может, остановимся?

— Уже поздно, — ответила она. — Я написала заявление. Дело возбуждено. Обратной дороги нет.

— Можно забрать заявление.

— Нет. Я не заберу.

— Почему?

— Потому что я не знаю, что будет дальше. Потому что я боюсь тебя. Потому что я не помню, что я делаю, когда наступает провал. И ты тоже не помнишь. Мы оба — бомбы замедленного действия. Но моя бомба уже сдетонировала. А твоя — ещё нет.

Она развернулась и вышла из кухни. Виктор остался стоять, оглушённый. Её слова эхом отдавались в голове. «Мы оба — бомбы замедленного действия». Значит, она всё понимает. Значит, она видит в нём то же, что он видит в ней. Но тогда почему она настаивает на обвинении? Почему не пытается разобраться вместе?

Он прошёл в гостиную, сел на диван. Тело казалось ватным. В комнате было сумрачно, дождь барабанил по стеклу, как сумасшедший. Виктор смотрел в одну точку и пытался собрать мысли.

Он не знал, сколько просидел так. Минуты, часы? Телефон на столике зазвонил неожиданно, заставив его вздрогнуть. Он посмотрел на экран: номер незнакомый. Городской. Похоже, из отдела полиции.

Он не взял трубку. Звонок оборвался, потом раздался снова. И снова. Виктор смотрел на вибрирующий телефон, как на змею, и не решался прикоснуться. Наконец набрался смелости, поднёс к уху.

— Алло? — голос прозвучал хрипло.

— Виктор Анатольевич? — на том конце провода был мужской голос, молодой, но какой-то усталый. — Это следователь Смирнов. Вы должны явиться на допрос в отдел полиции по месту жительства. Завтра, к девяти утра. Пропуск на вас заказан.

— Зачем? — тупо спросил Виктор.

— По заявлению вашей супруги. Об изнасиловании. Вам нужно будет дать показания.

— Я не насиловал её.

— Вот и расскажете это нам. В письменной форме. И принесёте все имеющиеся у вас доказательства, если таковые есть.

Виктор молчал. В виске пульсировала кровь.

— Вы слышали меня? — переспросил следователь.

— Слышал.

— Тогда до завтра.

Телефон отключился. Виктор медленно опустил руку. В голове стоял звон. Завтра. Значит, у него меньше суток, чтобы решить, как действовать. Меньше суток, чтобы понять, кто он — жертва или палач. Меньше суток, чтобы не сойти с ума окончательно.

Он поднялся, прошёл в кабинет, сел за стол. Достал дневник. Открыл чистую страницу. Взял ручку. Почерк был неровным, буквы плясали, но он писал. Писал всё, что чувствовал. Всё, что помнил и не помнил. Всё, что боялся признать.

«Вторник. Меня вызвали на допрос. Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, кем я стану завтра. Но я знаю одно: если я не возьму себя в руки, мы оба погибнем. И я не знаю, страшит меня это или приносит странное облегчение. Потому что в провалах, когда я не помню себя, я, возможно, уже давно погиб. И осталась только оболочка. Которая умеет ходить, говорить и ненавидеть. Которая умеет снимать видео. Которая умеет ждать».

Он поставил точку, закрыл тетрадь. За окном снова хлынул дождь — сильный, яростный, как будто небеса прорвало. Виктор смотрел в темноту и думал о том, что завтра может стать последним днём их старой жизни. Или первым днём новой, ещё более страшной.

В прихожей хлопнула дверь. Анна ушла. Или пришла? Он не был уверен. Звуки путались, как и мысли. Он остался сидеть в кабинете, прислушиваясь к тишине, которая вовсе не была тишиной. В ней жили шаги, дыхание, сердцебиение. И пустота, которая умела говорить голосами их обоих.

Он не помнил, как заснул. Просто в какой-то момент темнота за окном сомкнулась, и его сознание растворилось в ней, как сахар в кипятке. И снова пришёл провал. Тот самый, который он ненавидел и ждал одновременно.

А где-то в недрах его мозга, в той части, которая не подчинялась ни времени, ни памяти, начала формироваться новая запись. Та, которую он прочитает завтра. И которая, возможно, изменит всё.