Муж на неделю

Майя М.

Муж на неделю

Глава 1. Время, выпавшее из суток

Дождь шёл третий день подряд. Он не прекращался ни на минуту, словно сам воздух над городом утратил способность удерживать влагу и теперь медленно, мучительно сочился водой, пропитывая асфальт, стены домов, одежду прохожих и саму ткань реальности. Анна стояла у окна кухни и смотрела, как капли стекают по стеклу, сливаясь в извилистые дорожки, похожие на вены на уставшей руке. Ей было тридцать четыре года, но этим утром она чувствовала себя на все шестьдесят. Тело ломило, в висках пульсировала тупая, знакомая боль, а во рту стоял привкус железа, будто она всю ночь грызла ржавый гвоздь. Она знала этот привкус. Он появлялся всегда, когда наступало оно.

— Ты опять не спала, — голос мужа прозвучал за спиной неожиданно, хотя шагов она не слышала. Виктор умел передвигаться по квартире абсолютно бесшумно, как большой, хорошо обученный зверь. Анна вздрогнула и обернулась.

Он стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. Высокий, темноволосый, с тяжёлым подбородком и глазами цвета мокрого асфальта. На нём была только мятая серая футболка и спортивные штаны, но даже в таком виде он выглядел так, будто сошёл с рекламы дорогого парфюма. Анна ненавидела это его свойство — выглядеть совершенно и устрашающе в любом состоянии.

— Спала, — ответила она, отворачиваясь к окну. Собственный голос показался ей чужим, слишком тихим, слишком ломким.

— Врёшь, — он подошёл ближе. Она услышала, как скрипнул паркет под его босыми ступнями. — Я слышал, как ты ходила по квартире. В три часа ночи. В четыре. В пять.

— Тебе послышалось.

— Мне не послышалось, Аня.

Он произнёс это без злобы, скорее устало. Так говорят человеку, который уже много раз лгал и будет лгать дальше. Анна сжала пальцы на краю раковины. Фарфор был холодным, почти ледяным. Она попыталась сосредоточиться на этом ощущении, чтобы не провалиться в ту тёмную, вязкую пустоту, которая уже начинала подниматься откуда-то из глубины живота.

— Сегодня понедельник, — сказала она тихо.

— И что?

— Ничего. Просто понедельник.

Виктор подошёл к кофемашине, нажал кнопку. Кухня наполнилась низким, утробным гулом. Анна смотрела, как тёмная жидкость тонкой струйкой наполняет белую керамическую чашку, и думала о том, что кофе она больше не пьёт. Уже несколько месяцев. С тех пор, как начались провалы. Врач сказал — исключить всё, что возбуждает нервную систему. Но Виктор продолжал пить кофе каждое утро, и каждый раз ей казалось, что он делает это назло.

— У тебя приём у невролога в среду, — сказал он, не оборачиваясь. — Я записал.

— Я знаю.

— Не забудь.

Она промолчала. Он всегда говорил с ней таким тоном — ровным, лишённым интонаций, как будто давал инструкции ребёнку или умственно отсталой. И каждый раз она чувствовала, как внутри закипает что-то тёмное, густое, как нефть. Но сегодня сдерживалась. Сегодня она должна была сдерживаться.

Виктор сделал глоток, поморщился — кофе был слишком горячим — и вышел из кухни. Анна осталась стоять у окна. Дождь усилился. Теперь капли барабанили по стеклу с такой силой, что казалось, будто кто-то снаружи пытается достучаться до неё, предупредить о чём-то важном. Она не знала, о чём. Она вообще уже давно мало что знала о своей собственной жизни.

Через час она сидела в спальне перед зеркалом. Большое овальное зеркало в тяжёлой деревянной раме, купленное на блошином рынке ещё в те времена, когда они с Виктором были счастливы. Или думали, что счастливы. Анна уже не могла вспомнить, как это — быть счастливой. Она смотрела на своё отражение и пыталась узнать себя.

Из зеркала на неё смотрела женщина с бледным, осунувшимся лицом. Тёмные круги под глазами, потрескавшиеся губы, растрёпанные волосы, в которых, кажется, появилась первая седая прядь. Или ей просто показалось. Она прищурилась, наклонилась ближе к стеклу. Прядь действительно была седой — тонкая, серебристая, у самого виска. Когда она появилась? Вчера? Неделю назад? Месяц?

Она не помнила.

В этом и заключался весь ужас её положения. Она не помнила. Не помнила целые дни, выпадавшие из её жизни, как куски пазла, которые кто-то невидимый методично вынимал из коробки и прятал. Она просыпалась утром и не знала, что делала накануне. Иногда не знала, что делала целую неделю. Единственное, что у неё оставалось — это дневник, который она начала вести по совету психотерапевта. Три тетради в твёрдой обложке, исписанные убористым, неровным почерком. Она перечитывала их каждое утро, чтобы понять, кто она такая и что с ней происходит. Но даже это не всегда помогало.

Сегодняшнее утро начиналось с пустоты. Она проснулась в половине седьмого, не помня, как ложилась спать. Рядом с ней, на второй половине кровати, лежал Виктор — спал, отвернувшись к стене. Она смотрела на его широкую спину, на тёмные волосы, рассыпавшиеся по подушке, и пыталась вспомнить, как прошёл вчерашний вечер. Пусто. Только смутный образ — что-то с телевизором, какая-то передача про диких животных, и, кажется, она кричала. Или не кричала. Или это было во сне.

Она встала, накинула халат, прошла на кухню. И вот теперь сидела перед зеркалом, пытаясь собрать воедино осколки реальности, которые не желали складываться в цельную картину.

Дневник лежал в ящике туалетного столика, под стопкой старых журналов. Она хранила его там с тех пор, как заметила, что Виктор, кажется, тоже заглядывает в него. Однажды она нашла тетрадь лежащей не на своём месте — сдвинутой на пару сантиметров влево. С тех пор она всегда прятала её под журналами и запоминала расположение закладки. Сегодня закладка была на том же месте. Никто не трогал.

Она достала тетрадь, открыла на последней исписанной странице. Почерк был её, но строчки уходили вкривь и вкось, буквы прыгали, как пьяные. «Воскресенье. День прошёл спокойно. Виктор весь день был на работе. Я смотрела телевизор, читала. Ничего не помню из того, что читала. Кажется, началась новая фаза. Я боюсь. Завтра понедельник. Надо будет…»

Запись обрывалась на полуслове. Анна долго смотрела на неё, пытаясь понять, что она хотела написать. «Надо будет…» Что? Сходить к врачу? Поговорить с мужем? Уехать? Убить его?

Она отбросила тетрадь в сторону и закрыла лицо руками. Пальцы дрожали. Мелко-мелко, как листья на ветру. Это тоже было симптомом. Она знала. Читала в интернете. Диссоциативное расстройство. Циклическая амнезия. Редкий синдром, при котором человек теряет память на определённые промежутки времени, при этом оставаясь функциональным. Она могла прожить целый день, неделю, даже месяц, не запоминая ничего, и при этом вести себя совершенно нормально, разговаривать с людьми, ходить на работу, готовить еду. А потом — пробел. Пустота. Словно кто-то вырывает страницы из книги её жизни.

Диагноз ей поставили не сразу. Сначала говорили о стрессе, о переутомлении, о депрессии. Потом — о мигренях. Потом — о возможной опухоли. Она прошла все обследования, сдала все анализы, сделала все снимки. Ничего. Мозг был чист, как операционная. И тогда психиатр, уставший от её бесконечных жалоб, произнёс это словосочетание — «циклическая амнезия». Сказал, что встречается она крайне редко, что механизмы её возникновения до конца не изучены, что прогнозы неопределённы. А потом добавил то, что она не могла забыть никогда: «Вам нужно быть очень осторожной, Анна Викторовна. В периоды амнезии вы можете совершать поступки, о которых впоследствии не будете помнить. И это может быть опасно. Для вас и для окружающих».

Она не сказала об этом Виктору. Точнее, сказала не всё. Упомянула про амнезию, про провалы, про то, что ей нужно больше отдыха и меньше стресса. Но не стала говорить о том, что «может быть опасно». А может, и зря.

Сегодня она должна была действовать. Понедельник. Понедельник был первым днём после провала, и обычно в понедельник она могла мыслить более-менее ясно. Пустота отступала, оставляя после себя лишь тянущую тревогу и слабость в конечностях. Но с каждым разом это случалось всё позже и позже. Сегодня — уже почти десять утра, а она всё ещё ощущает себя полупустой.

Она встала, подошла к шкафу, открыла дверцу. Внутри висели платья, блузки, пара деловых костюмов. Она провела рукой по ткани, словно искала что-то. На самом деле она просто тянула время. Ей не нужно было выбирать одежду. Ей нужно было выбрать решимость.

Заявление. Это слово засело у неё в голове как заноза. Заявление. Она должна написать заявление. В полицию. На Виктора. За то, что он сделал с ней в прошлый вторник. За то, о чём она не могла вспоминать без содрогания. За то, что провал забрал у неё воспоминания, но не забрал последствия. Синяки на бёдрах. Ссадины на запястьях. И этот отвратительный, липкий страх, который поднимался в ней всякий раз, когда она оставалась с мужем наедине.

Она не помнила самого акта. Не помнила, как это произошло. Но она помнила боль. Помнила, как очнулась в постели — всклокоченная, дрожащая, с ощущением чужеродности собственного тела. Помнила, как пошла в ванную и увидела в зеркале своё отражение — разбитое, униженное, раздавленное. Помнила, как закричала, а Виктор прибежал из кухни и смотрел на неё так, словно она сошла с ума.

— Что с тобой? — спросил он тогда.

— Ты… ты… — она не могла выговорить.

— Я что?

— Ты изнасиловал меня!

Она выкрикнула это в лицо ему, и он побледнел. А потом рассмеялся. Нервно, зло, с каким-то глухим отчаянием.

— Ты сама этого хотела, — сказал он. — Ты сама пришла ко мне. Сама начала.

— Ты врёшь!

— У меня есть видео, Аня. Хочешь посмотреть?

И он показал. На телефоне. Короткий ролик, снятый, очевидно, на скрытую камеру или на телефон, поставленный на тумбочку. На видео она — та, которой она не помнила, — сидела на краю кровати в одних кружевных трусах и тянула к нему руки. Улыбалась. Шептала что-то, что невозможно было разобрать. А потом он подошёл, и они упали на кровать, и дальше…

Она не смогла досмотреть. Выключила телефон, швырнула его на пол. Виктор смотрел на неё с каким-то извращённым удовлетворением.

— Видишь? — сказал он. — Ты сама меня соблазнила. А теперь обвиняешь в изнасиловании. Это как-то нечестно, тебе не кажется?

— Ты… — она снова не находила слов. — Ты знал, что у меня провал. Ты знал, что я не помню. И ты воспользовался.

— Я не знал, что у тебя провал. Ты вела себя так, будто всё в порядке. Будто ты в себе. Откуда мне было знать?

— Ты должен был знать! Ты живёшь со мной! Ты видишь, когда со мной что-то не так!

— Аня, — он поднял руки, словно сдаваясь. — Я не могу залезть к тебе в голову. Если ты говоришь, что не помнишь, — возможно, это правда. Но на видео — ты. Понимаешь? Ты сама. Никто тебя не заставлял.

Она не нашлась, что ответить. Потому что это была правда. На видео была она. И она не помнила ничего. И от этого было ещё страшнее.

С тех пор прошло шесть дней. И каждый день она просыпалась с одной и той же мыслью: надо пойти в полицию. Надо написать заявление. Надо заставить его заплатить. Но каждый раз что-то останавливало её. Страх? Сомнение? Или, может быть, остатки того, что когда-то было любовью?

А потом наступило воскресенье. И она снова потеряла день. И теперь, в понедельник, стоя перед шкафом, она понимала, что тянуть больше нельзя. Если она не сделает это сейчас, то никогда не сделает. А тогда он снова… Он снова…

Она зажмурилась, прогоняя картины, которые услужливо подсовывало воображение. Нет. Сегодня — нет. Сегодня она пойдёт и напишет заявление. Это единственный способ защитить себя.

Она надела тёмно-серое платье, которое придавало ей вид одновременно строгий и жалкий. Идеально для визита в полицию. Собрала волосы в тугой пучок, подкрасила ресницы, хотя руки тряслись так, что тушь пару раз оставила чёрные разводы. Потом достала из сумки паспорт, положила его во внутренний карман. Подумала, достала дневник, пролистала до последней страницы и дописала одну строчку: «Понедельник. Иду в полицию. Пишу заявление. Виктор должен ответить». Поставила точку, закрыла тетрадь, спрятала её обратно под журналы.

Виктор уже ушёл на работу. Она слышала, как хлопнула входная дверь примерно час назад. Значит, в её распоряжении было несколько часов. Она вышла из квартиры, тщательно заперев дверь. Ключ долго проворачивался в замке, словно сопротивляясь. Наконец щёлкнул, и она осталась на лестничной клетке одна.

Подъезд встретил её запахом сырости и чьих-то позавчерашних рыбных котлет. Она спустилась по лестнице, стараясь не смотреть на облезлые стены. На улице по-прежнему шёл дождь. Она раскрыла зонт и шагнула под водяную завесу.

До отделения полиции было пятнадцать минут пешком. Можно было доехать на автобусе, но ей хотелось пройтись — вдруг ветер выдует из головы остатки страха. Она шла по мокрому тротуару, обходя лужи, и повторяла про себя слова, которые должна будет сказать. «Здравствуйте, я хочу подать заявление. Мой муж меня изнасиловал. У меня есть доказательства». Или нет. Лучше иначе. «Мой муж совершил в отношении меня действия сексуального характера без моего согласия». Формально. Сухо. Так, как любят полицейские.

Она прокручивала эти фразы в голове снова и снова, пока они не потеряли смысл. Слова превратились в пустые звуки, как удары капель по зонту. Наконец она остановилась перед невзрачным трёхэтажным зданием с вывеской «Отдел полиции № 7». Серые стены, решётки на окнах, у входа — несколько мусорных баков, переполненных и зловонных. Всё как обычно. Она бывала здесь раньше. Не в этом отделении, конечно, но в похожих. Почему-то ей казалось, что все полицейские участки выглядят одинаково, как будто их строят по одному проекту где-то в недрах министерства.

Она постояла у входа, собираясь с духом. Дождь барабанил по зонту, создавая ощущение, что она стоит внутри большого барабана. Потом выдохнула, сложила зонт и толкнула тяжёлую дверь.

Внутри было душно и пахло чем-то кислым — то ли потом, то ли дешёвым дезинфицирующим средством, то ли всем сразу. За стеклянной перегородкой сидел дежурный — лысоватый мужчина в форме, с усталым лицом человека, который уже много лет смотрит на чужие беды и перестал им удивляться. Он поднял голову, когда Анна подошла.

— Слушаю вас, — сказал он без всякого интереса.

— Я хочу подать заявление, — произнесла Анна. Голос её прозвучал неожиданно твёрдо. Она сама удивилась.

— О чём заявление?

— Об изнасиловании, — слово повисло в воздухе, как что-то инородное, чему здесь не место. Дежурный на секунду замер, потом наклонился вперёд, разглядывая её поверх стекла.

— Кто насильник? — спросил он.

— Мой муж.

— Муж, значит, — он откинулся на спинку стула, взял ручку, постучал ею по столу. — А доказательства есть?

— У него есть видео.

— У него? — дежурный приподнял бровь. — А у вас?

Анна запнулась. У неё не было видео. У неё были синяки на бёдрах и ссадины на запястьях, но она не знала, сохранились ли они до сих пор. Она не смотрела на своё тело с того самого дня. Может быть, они уже прошли. Может быть, их вообще не было.

— У меня есть… — она замолчала.

— Что у вас есть?

— У меня есть провалы в памяти. Я не помню, что произошло. Но я знаю, что это было. Я чувствовала это.

Дежурный вздохнул, отложил ручку. Его взгляд стал немного сочувствующим, но в основном — скучающим.

— Гражданочка, — сказал он. — Если у вас нет доказательств, а у него есть видео, где вы, скажем так, не сопротивляетесь, то заявление, скорее всего, останется без последствий. Понимаете?

— Но я не помню! У меня амнезия!

— Это надо подтвердить медицинскими документами. У вас есть справка?

— Да, — она сунула руку в сумку, вытащила смятую папку с выписками. — Вот. Всё за последние полгода.

Дежурный нехотя взял папку, пролистал. Бумаги шелестели сухо, как осенние листья.

— Диссоциативное расстройство, — пробормотал он. — Циклическая амнезия. Да, вижу. Ну что ж, это меняет дело. Хотя бы формально. Но всё равно, без освидетельствования и без заявления от вас — ничего не сделаешь. Проходите, сейчас вызову следователя.

Он нажал кнопку на пульте, произнёс что-то в переговорное устройство. Через несколько минут в коридор вышел молодой человек в гражданском, с усталым, но внимательным лицом. Он был худощав, темноволос, на переносице сидели очки в тонкой металлической оправе.

— Следователь Игорь Валентинович Смирнов, — представился он. — Пройдёмте.

Она последовала за ним по тусклому коридору в маленький кабинет, заставленный папками и бумагами. На стене висел календарь с каким-то горным пейзажем, на окне — засохшее растение в пластмассовом горшке. Следователь сел за стол, указал ей на стул напротив.

— Слушаю вас, Анна… — он заглянул в паспорт, который она ему протянула. — Анна Сергеевна. Расскажите, что случилось.

И она рассказала. Всё, что помнила и не помнила. Про провалы, про дневники, про то утро, когда проснулась с болью и ощущением чужого присутствия. Про видео, которое показал ей Виктор. Про то, как она боялась возвращаться домой, как не спала ночами, как вздрагивала от каждого звука.

Она говорила долго, сбивчиво, иногда повторяясь. Следователь слушал молча, только изредка делал пометки в блокноте. Когда она закончила, он отложил ручку и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.

— Анна Сергеевна, — сказал он наконец. — Я, конечно, запишу ваше заявление. Но вы должны понимать: ваш муж может предоставить это видео, и тогда дело обернётся против вас. Ложный донос — это статья. И если выяснится, что вы оговорили его, то…

— Я не оговариваю! — она почти выкрикнула это. — Вы не понимаете! Я не помню, что делала! У меня амнезия!

— Я понимаю, — он поднял ладонь, останавливая её. — Но поймёт ли суд? Вот в чём вопрос. У нас есть видео, где вы, судя по вашему же рассказу, сами инициируете сексуальный контакт. И у нас есть ваше заявление об изнасиловании. Одно противоречит другому. Это будет трудно доказать.

— Но это правда! Я не помню!

— Правда, — он задумчиво побарабанил пальцами по столу. — Знаете, за годы работы я слышал много историй. И чем дальше, тем чаще убеждаюсь: правда — это не то, что есть. Правда — это то, во что верят. Или то, что может быть доказано. У вас есть медицинские документы. Это уже кое-что. Но достаточно ли этого для суда?

Анна молчала. Она не знала. Она вообще уже давно ничего не знала.

— Я всё равно хочу подать заявление, — сказала она тихо.

— Хорошо, — следователь вздохнул. — Я оформлю. Но предупреждаю: дальнейшее развитие событий может быть неприятным. Вам, возможно, придётся проходить освидетельствование, судебно-психиатрическую экспертизу. Ваш муж будет допрошен. И его видео будет рассматриваться как доказательство. Вы готовы к этому?

— Да, — она произнесла это, хотя внутри всё сжалось в тугой ледяной комок. — Готова.

Он протянул ей бланк. Белый лист с типографскими строчками, который пахнул казённой бумагой. Она взяла ручку, которую он ей подал. Ручка была старая, с погрызенным колпачком. Анна покрутила её в пальцах, потом приставила к бумаге и начала писать.

«Заявление. Я, Анна Сергеевна Мельникова, прошу привлечь к уголовной ответственности моего мужа, Виктора Анатольевича Мельникова, который…»

Она остановилась. Слова не шли. В голове всплыло лицо Виктора — не то лицо, которым он смотрел на неё, когда показывал видео, а то, другое, прежнее, из давно забытой жизни. Лицо, которое она когда-то любила. Она зажмурилась, прогоняя наваждение.

«…который в период с первого по третье число текущего месяца совершил в отношении меня действия сексуального характера без моего согласия, воспользовавшись моим состоянием здоровья, а именно циклической амнезией…»

Строчки ложились на бумагу ровно, почти каллиграфически. Удивительно, как спокойно она могла писать о том, что разрывало её изнутри. Может быть, потому что это уже не было её собственным решением. Это была необходимость. Выживание.

Она дописала, поставила подпись, дату. Придвинула бланк следователю. Тот взял его, пробежал глазами.

— Хорошо, — сказал он. — Я приму. Но имейте в виду: как только ваш муж узнает, он может повести себя непредсказуемо. Будьте осторожны.

— Я буду.

Она вышла из отделения, когда дождь наконец начал стихать. Капли всё ещё падали с неба, но уже не так яростно, словно само небо устало изливать свою печаль. Анна раскрыла зонт и медленно пошла по улице. Ей нужно было как-то прожить этот день. Вернуться домой, приготовить ужин, сделать вид, что ничего не произошло. А вечером, когда придёт Виктор, смотреть ему в глаза и ждать, когда начнётся следующий провал.

Она не знала, сколько ещё продержится. Не знала, правильный ли сделала шаг. Но одно знала точно: обратной дороги нет. Она написала заявление. И теперь должна была идти до конца. Какой бы ценой.

Она шла мимо мокрых деревьев, мимо серых домов, мимо людей, спешащих по своим делам, и чувствовала, как где-то внутри неё снова открывается та самая пустота. Знакомая, липкая, затягивающая. Она знала, что это значит. Новая фаза наступает. Возможно, завтра она проснётся и не вспомнит ничего из сегодняшнего дня. Не вспомнит, как писала заявление, как разговаривала со следователем, как стояла перед зеркалом и видела седую прядь. Всё это исчезнет, словно никогда не было.

И тогда останется только дневник. Её единственный союзник. Её единственный свидетель.

Она ускорила шаг. Ей нужно было вернуться домой до того, как начнётся провал. Иначе она могла оказаться где-нибудь в незнакомом месте, не понимая, как туда попала. Или ещё хуже — дома, но не одна.

Она почти бежала по лужам, не замечая, что капли снова забарабанили по зонту, как будто кто-то наверху включил невидимый кран. Вода стекала по краю зонта, попадала на лицо, смешиваясь со слезами, которые она даже не замечала. Она бежала домой, чтобы спрятаться от собственной жизни. Чтобы запереться на все замки. Чтобы снова открыть дневник и написать: «Я сделала это. Я подала заявление. Теперь всё будет по-другому».

Но будет ли? Она не знала. Она не знала ничего. И это было самое страшное.

Дверь квартиры захлопнулась за ней, отрезав звуки улицы. Она осталась в тишине, нарушаемой только стуком собственного сердца. Прошла на кухню, налила стакан воды, выпила залпом. Вода была тёплой, с привкусом ржавчины. Она поморщилась, поставила стакан в раковину.

В квартире было пусто и тихо. Слишком тихо. Она не стала включать свет, чтобы не привлекать внимания — хотя кого? Виктор ещё не должен был вернуться. Но всё равно. В темноте ей было уютнее. Она могла представить, что всё это — не её жизнь, а какой-то сон, который закончится пробуждением.

Она прошла в спальню, села на кровать. Матрас прогнулся под её весом, напоминая о том, сколько ночей она провела без сна. Она взглянула на прикроватную тумбочку. На ней стоял стакан с водой, таблетка снотворного, которую она так и не выпила, и зарядка от телефона. Телефон лежал рядом, тёмный, безжизненный. Она не включала его уже несколько часов. Возможно, пришли сообщения от Виктора. Возможно, от кого-то ещё. Ей было всё равно.

Она легла, не раздеваясь, прямо поверх покрывала. Тело казалось налитым свинцом. Голова раскалывалась. Она закрыла глаза, пытаясь отогнать мысли, но они возвращались снова и снова, как волны, набегающие на берег. Заявление. Полиция. Следователь. Видео. Виктор. Его лицо. Его руки. Его голос.

«Ты сама этого хотела».

Она вздрогнула. Эти слова всё ещё звучали в ней, как эхо в пустом зале. Она не знала, верить ли ему. Не знала, кем была в моменты провалов. Может быть, той самой женщиной с видео — соблазнительной, дерзкой, желающей. А может быть, и нет. Может быть, Виктор монтировал эти кадры, чтобы манипулировать ею. Но зачем? Зачем ему это?

Она не находила ответа. И это было страшнее всего.

Она лежала в темноте, слушая, как за окном шумит дождь, и думала о том, что завтра может стать последним днём её прежней жизни. Или первым днём новой. Она не знала. И это неведение было мучительнее любой физической боли.

Время шло. Часы на стене тикали — монотонно, неумолимо. Анна лежала с закрытыми глазами, но сон не приходил. Вместо сна пришла она — та самая пустота, которую она так боялась. Она поднималась откуда-то из глубины, как туман со дна оврага, заволакивая всё вокруг. Мысли начали путаться, образы расплываться. Она уже не могла вспомнить, о чём думала минуту назад. Не могла вспомнить, где находится. Не могла вспомнить, кто она.

Последнее, что она успела осознать, — это то, что дождь за окном стих. И в наступившей тишине, такой глубокой, что можно было услышать биение собственного сердца, она провалилась. Не в сон. Не в обморок. В нечто иное. В то, что ждало её каждый раз, когда приходила амнезия. В темноту, которая была не концом, а началом. Началом чего-то, чего она не могла ни понять, ни предотвратить.