Мифы о ёкаях. От водяных гоблинов и снежной женщины до ямамба и тануки

Что возвращает нас к ёкаям. Хотя многие из описанных в этой книге ёкаев существуют уже давно, это не значит, что они остались в прошлом. Конечно, ёкаи имели значение для древних воинов периодов Хэйан (794–1185) и Камакура (1185–1333), городских торговцев периода Эдо (ок. 1600–1868) и, возможно, даже для современных крестьян, трудящихся в небольших сельских поселениях. Но они важны и элегантно одетым офисным работникам в процветающих постмодернистских мегаполисах Японии, и таким людям, как мы с вами, которые разделяют общий интерес к этим таинственным, постоянно меняющимся созданиям.

Тогда как некоторые ёкаи, возможно, уже ушли в прошлое и стерлись из памяти, новые ёкаи и новые версии старых ёкаев всегда рождаются или возрождаются, наполняясь свежей энергией. Вспомните историю кути-сакэ-онна – современную городскую легенду, которую рассказывали обычные люди и публиковали популярные журналы. Получается, что, пока существует человеческая культура, ёкаи так или иначе будут процветать. Если мы группа фольклористов, объединенная интересом к ёкаям, то мы связаны с людьми из других мест, которых мы никогда не встречали, – и с теми, кто давно умер, и с теми, кто еще не родился.

Язык ёкаев

Ёкаи начинаются там, где язык заканчивается.

Таинственные звуки. Мелькание огней на кладбище. Наводнение, разрушающее одну деревню и обходящее стороной другую. Ощущение, будто что-то наблюдает за тобой из темноты. Как можно говорить о том, что не поддается пониманию, аномалии? Какие слова мы можем использовать для обозначения того, что не укладывается в установленные категории и, казалось бы, отказывается подчиняться законам природы?

В Японии, как и везде, необъяснимые явления и сверхъестественные существа занимали народное воображение с незапамятных времен. Всё вместе это разнообразие таинственного и странного стало называться ёкаями. В некотором смысле ёкай – это всего лишь удобный термин для обозначения целого ряда сложно описываемых явлений, которые могут переводиться как духи, гоблины, фантомы, привидения, призраки, оборотни, перевертыши, демоны, фантастические твари и монстры. Такое большое разнообразие способов перевода показывает, что это понятие открытое, дополняющееся, и намекает, что за ним скрывается множеств различных идей и нюансов. Опасаясь слишком сузить определение, в этой книге я обычно избегаю переводов и использую само слово ёкай, которое, подобно суши или тофу, уже начинает приживаться в других языках.

Не подлежит сомнению, что в культурах мира существуют концепции, сходные с идеей ёкаев. Например, среди фей, ассоциирующихся со многими европейскими культурами, можно обнаружить множество легендарных существ и духов – и злых, и шаловливых, и полезных. Более того, назовем ли мы их феями, монстрами, духами или гоблинами, мистические персонажи встречаются в фольклоре по всей Азии, Африке, Северной и Южной Америке и Океании. Иногда эти существа поразительно похожи на японских. Поскольку эта книга посвящена японскому фольклору, я специально не рассматриваю этих других «ёкаев» (как их ни назови), но надеюсь, что любознательные читатели сами возьмутся за фольклор других культур, чтобы обнаружить параллели и связи.

Мистические слова

Мононокэ

В современной массовой культуре и научной литературе «ёкай» стало зонтичным термином для обозначения многообразнейших мистических происшествий и странных существ. Однако широкое распространение это слово получило относительно недавно; в другие исторические периоды использовались иные обозначения. Так, в период Хэйан всякое жуткое и необъяснимое часто называли мононокэ (моно-но кэ). Этот термин, например, обнаруживается в «Гэндзи моногатари» («Повесть о Гэндзи», начало XI в.) Мурасаки Сикибу, самом известном литературном тексте периода Хэйан, где мононокэ «принимают невидимый облик, изображая духи людей»[11]. Перевести «мононокэ» буквально затруднительно, но «моно» обычно означает «вещь» или «материя», а «кэ» (

) – нечто таинственное, подозрительное или беспокоящее. Некоторые исследователи предполагают, что в ранних текстах «моно» относилось не к конкретным вещам, как в современном японском, а к чему-то аморфному и призрачному, как души или духи[12]. Хотя иероглиф

наиболее часто используется в наши дни, в ранних текстах появляется иероглиф

, который один ученый интерпретирует как нечто скользящее и невидимое, испускаемое духами или демонами и «вызывающее болезнь или смерть при прикосновении»[13]. Исторически понятие «мононокэ» меняло значение и сферу употребления, но в период Хэйан это слово обозначало опасность, неопределенность, страх – что-то вредоносное.

Они

и хякки ягё

Еще для обозначения опасности и страха использовалось слово «о́ни», которое сегодня обычно переводится как «демон» или «огр-людоед». В период Хэйан о́ни по умолчанию означало любое неприятное и угрожающее существо, часто, но не всегда внешне похожее на человека. Например, о́ни (в данном случае произносится как «ки») входит в состав выражения хякки ягё (также произносится как «хякки яко»), которое можно перевести как «ночной парад сотни о́ни». В текстах периода Хэйан хякки ягё обычно означает процессию опасных существ, проходящую через столицу Хэйан (современный Киото). О том, что в определенный вечер хякки ягё выйдет на улицы, предупреждал оммёрё, отдел предсказаний, где трудились практики оммёдо – сложной системы предсказаний и геомантии, основанной на принципах инь и ян. С хякки ягё сталкиваться не стоило: внезапно привычное пространство города оказывалось во власти диких, непредсказуемых, опасных демонов. Ненадолго наш и потусторонний миры пересекались, и обычные правила культуры людей переставали действовать.

Кроме того, тот, кто выезжал за пределы города, мог случайно наткнуться на чуждую территорию, заселенную демонами. Один рассказ из «Удзи сюй моногатари» («Рассказы, собранные в Удзи», ок. 1220; далее – «Рассказы из Удзи») повествует о монахе, который проходил в одиночестве по провинции Сэцу (недалеко от современной Осаки). Наткнувшись на заброшенный храм, он решил устроиться там на ночь и начал произносить заклинание, обращаясь к божеству-хранителю Фудо. Но внезапно «толпа численностью около сотни ворвалась в храм, каждый с факелом в руке. Когда они приблизились, он увидел, что это были фантастические, странные существа, совсем не похожие на людей; их было множество, у некоторых был только один глаз, у некоторых – рога, а их головы были столь ужасны, что не поддавались описанию». Монах провел ночь в ужасе и выжил только потому, что его защищал Фудо. После, когда сборище наконец убралось восвояси и встало солнце, монах с ужасом обнаружил, что никакого храма на самом деле и не было, и он даже не смог найти тропинку, по которой пришел. В конце концов он встретил нескольких путешественников, сообщивших ему, что он в провинции Хидзэн – в сотнях километров от Сэцу![14]

В некоторых случаях один лишь взгляд на хякки ягё может привести к смертельному исходу. Например, в «Окагами» («Великое зеркало», ок. 1100) рассказывается, как дворянин Моросукэ встречает хякки ягё, когда едет по столице. Приказав своей свите поставить носилки на землю, он опускает полог и произносит защитное заклинание. Когда опасность наконец минует, он поднимает жалюзи и продолжает путешествие. (Интересно, что в этом отрывке говорится, что только Моросукэ, как члену знати, опасно наблюдать за процессией демонов; очевидно, его слуги не могут даже их видеть[15].)

Учитывая такую опасность наблюдения за этой ночной процессией, парадоксально, что для последующих поколений хякки ягё стало названием жанра иллюстраций ёкаев, которых никак не назовешь устрашающими. Пожалуй, самыми известными из таких жанров считаются свитки с картинками (эмаки) – хякки ягё эмаки. И хотя для этих свитков использовали выражение «хякки ягё», изображенные на них ёкаи представлены в особенно комичной и беззаботной манере и «не отражают тот самый хякки ягё из сборников рассказов периодов Хэйан и Камакура»[16].

Цукумогами

Примечательно, что многие из странных существ, изображенных на свитках хякки ягё, – это ожившая домашняя утварь (кибуцу) и другие бытовые мелочи с ногами, руками, глазами, а иногда и хвостом. Встречаются и музыкальные инструменты – например, одно существо с красными конечностями и бивой (японским аналогом лютни) вместо головы, волочащее за собой нечто вроде кото с ногами и змеиным хвостом[17]. Такие вещи-ёкаи называются цукумогами – и, по-видимому, такая судьба ждала те вещи, которые выбросили после столетней службы безо всякого уважения. Изображенные легкомысленно – в виде игривого шествия музыкальных инструментов, мисок для риса, кухонных принадлежностей, различных гротескных существ, – эти образы далеки от пугающего представления о хякки ягё периода Хэйан. С одной стороны, возможно, это тривиализирует первоначальную идею хякки ягё как ужасающей потусторонней угрозы, на которую нельзя даже смотреть; с другой стороны, так угроза проникает прямо в наш дом – ведь даже обычные предметы обихода могут когда-то ожить и превратиться в монстров.

Хякки ягё (цукумогами). Оригинальная иллюстрация Синономэ Кидзина.

Original illustration by Shinonome Kijin

Таким образом, выражение «хякки ягё» со временем приобрело новое значение и в итоге им стали называть всевозможных фантастических существ – от по-настоящему ужасающих до забавных музыкальных инструментов, а также все промежуточные варианты. Это слово ассоциировалось с опасностью, но в то же время и с суматошным карнавальным шествием, игрой и плясками всевозможных существ и предметов. Все эти аспекты – противоречие между пугающим и комичным, отталкивающим и привлекательным, акцент на игривости, разнообразии и изобилии – остаются важны в мире ёкаев и сегодня.

Бакэмоно

и обакэ

В период Эдо другое слово, бакэмоно, начало встречаться повсюду: от иллюстрированных книг до пьес кабуки и представлений мисэмоно. Буквально оно означает «изменяющийся предмет» или «меняющееся», что подчеркивает изменчивость, свойственную многим ёкаям. Но его использовали не только для оборотней-перевертышей: это слово также применялось к разного рода странным, пугающим или аномальным существам. Даже сегодня оно широко используется в разговорной речи, а иногда и в научных и литературных дискуссиях. Родственное слово «обакэ» тоже по-прежнему популярно, особенно среди детей. И бакэмоно, и обакэ похожи на слово «монстр». Ими можно обозначить как злодея, так и кого-то или что-то выдающихся размеров – например, «посмотрите на эту тыкву, вот это монстр!»[18].

Ёкай

Однако в последние годы наибольшую популярность обрело слово «ёкай». Оно состоит из двух китайских иероглифов (кандзи) – оба означают странность, тайну, обман, колдовство или подозрение. Это слово имеет китайские корни, но в Японии встречается уже в мифоисторическом тексте VIII века «Сёку нихонги», где говорится, что из-за «ёкая» – можно догадаться, что это некое странное происшествие или невезение, – при императорском дворе провели церемонию очищения[19]. В классический и средневековый периоды это слово использовалось редко, но начинает встречаться все чаще в середине периода Эдо с подписанной транскрипцией: «бакэмоно».

Однако только в период Мэйдзи (1868–1912), а именно в творчестве Иноуэ Энрё, слово «ёкай» постепенно стало термином для обозначения всего, что не поддается объяснению. В первой половине XX века фольклорист Янагита Кунио использовал слово «ёкай» в своих исследованиях как общее обозначение, а в конце XX века его выбрал для своих работ популярный мангака Мидзуки Сигэру. Сегодня «ёкай» часто встречается как в научной, так и в популярной литературе, где, как отмечалось ранее, это слово стало зонтичным термином, который может переводиться как монстр, дух, гоблин, демон, фантом, привидение, фантастическое существо, божество низшего порядка или необъяснимое происшествие[20].

Боги, монстры, удивительные звери, призраки

Ёкаи и ками

Ками (часто используется с уважительным суффиксом: ками-сама) – ключевое понятие, связанное с ёкаями, означающее «бог» или «божество». Однако подобный перевод может ввести в заблуждение: хотя ками в Японии почитают и возносят молитвы, но они не обладают всемогуществом, присущим богам в монотеистических религиях. Скорее, в природе есть множество ками, населяющих самые разные предметы. Крупная или выдающаяся деталь ландшафта, такая как гора, водопад или древнее дерево, может содержать ками; иногда ками могут поселяться в чем-то небольшом и незначительном, например в валуне, камне или журчащем ручье. Ками многочисленны и разнообразны, они повсюду: практически все потенциально может обладать духом.

Здесь я должен отметить, что религия в Японии известна своим запутанным устройством; сама идея «религии» здесь нова[21]. В общем доминируют два направления мысли: буддизм и синтоизм, – но они уже давно плотно переплелись. Хотя описанное выше поклонение ками часто относят к «религии синто», исторически синтоизм не был упорядоченной и институционализированной системой. Скорее, его можно рассматривать «как ряд попыток объединить разрозненные культы ками или создать отдельную религиозную традицию, преобразовав местные культы ками в нечто большее»[22]. Культы ками, народные религиозные практики, локальные традиции верований – как ни назови, по всей Японии множество малых общин все еще каждый день поклоняются ками природы. Всегда важно помнить о многообразии и несхожести этих традиций: значение ками в одно время и в одном месте необязательно совпадает с другим. Как говорят исследователи истории синтоизма, «многообразны пути ками в истории Японии»[23].

Также важно помнить, что некоторые ками могут быть могущественными, но необязательно хорошими в моральном плане. Более того, некоторые ками известны своей вспыльчивостью и жестокостью; грань между божеством и демоном редко бывает четкой и часто зависит от точки зрения тех, кто соприкоснулся с ками. Точно так же в буддизме есть множество чудовищных на вид фигур, которые одновременно пугающи и доброжелательны. Обобщая, в ранний исторический период в Японии дух чего-либо мог принимать одно из двух различных проявлений: он мог быть сердитым и грубым – аратама или мягким и добродетельным – нигитама. Грубых духов иногда называли о́ни, и, как мы уже видели, они явно связаны с ёкаями[24].

Хотя и заманчиво рассуждать в терминах простого противопоставления – ками хорошие, а ёкаи плохие, – грань между ними размыта. Янагита Кунио, отец японской фольклористики, предположил, что ёкаи – это ками, которые со временем «деградировали», что предполагает, что они тесно связаны. Более того, хотя ёкаи часто считаются озорными и даже кровожадными, они не всегда обязательно ведут себя скверно. Отдельный ками (или ёкай) может становиться положительным или отрицательным в зависимости от точки зрения: например, в семьях, для которых река служит источником воды для посевов, духу воды могут поклоняться как ками, а семьи, страдающие от засухи, будут презирать его как ёкая. То, что приносит пользу одному человеку, может навредить другому. Фольклорист-антрополог Комацу Кадзухико предположил, что ёкаи – это «непочитаемые» ками, а ками – это «почитаемые» ёкаи[25].

Также отмечу, что различия между ками и ёкаями в некотором смысле носят академический характер. Безусловно, они являются значимыми инструментами для осмысления того, как люди понимают мир со всеми его необъяснимыми ужасами и таинственными радостями, но в повседневной жизни в таких различиях, возможно, нет необходимости. Я вспоминаю приземленные слова Симуки Сёити, локального лидера небольшой общины Ямасиро-тё в горах Сикоку:

Японские социологи и исследователи ёкаев, которые не занимались ничем, кроме академических изысканий, – те, кто на самом деле никогда не соприкасался с природой, а только учился по книгам, – часто хотят разграничивать понятия. Говорят, что ками – это ками, а ёкаи – это ёкаи. Я же не вижу разницы. И ками, и ёкаи – это одно и то же. Ками ведь тоже могут менять облик, и, когда люди совершают ошибки, они наказывают их – часто принимая новую форму. Такие ками делают то же, что и ёкаи[26].

Независимо от того, видим ли мы между ними различие, и ками, и ёкаи отражают то, что Комацу называет «анимистическим мышлением» (анимидзуму-тэки каннэн), которое предполагает, что одушевляющие силы и духов можно найти во всем, что нас окружает: не только в животных и живой природе, такой как деревья, но и в горах, реках, камнях. Комацу предполагает, что такой способ интерпретации мира, возможно, остается частью сознания многих японцев и сегодня[27]. Использовав здесь такие термины, как «анимистический» и «анимизм», я должен сделать некоторое отступление, потому что в западной науке у них длинная история и они часто ассоциировались с идеологией колониализма и использовались уничижительно для описания «примитивных» систем верований. В Японии дискуссии об анимизме (анимидзуму) также имеют особый исторический контекст и ассоциации. Более того, подобно другим ярлыкам, таким как «синтоизм», анимизм в массовом употреблении часто становится общим термином, не допускающим сложности, разнообразия и нюансов. Религиовед Фабио Рамбелли предостерегает от «общепринятых предположений» об «однородной природе» анимизма в Японии. Нам следует с осторожностью относиться к упрощенным описаниям, в которых «все без исключения описания духов понимаются как варианты одной и той же веры в то, что все в природе одушевлено»[28]. Разнообразие ёкаев, обсуждаемых в этой книге, я надеюсь, опровергнет любое подобное предположение об однородности и вместо этого продемонстрирует разнородность верований, трудность определения уровней верований и в конечном счете – невозможность обобщающих заявлений относительно ёкаев или ками.

Но, учитывая, что культурный анализ неизбежно предполагает некоторое упрощение, все же эвристически полезно представить себе континуум, основанный на разграничении Комацу между тем, что мы назовем ёкаями, и тем, что мы назовем ками. На одном конце, в кластере ёкаев, у нас есть все, что кажется неприятным, нежелательным, низким, недостойным поклонения. На другом конце находится все полезное, желанное, славное и почитаемое, что обычно называют ками. Но это крайности, и каждая отдельная сущность может двигаться по этому континууму. Если «плохой» ёкай делает что-то «хорошее», мы можем считать его ками, и наоборот.

Другими словами, личности духов не высечены в камне: они зависят от взглядов людей, взаимодействующих с ними. Посредством соответствующих действий человека, например ритуалов умиротворения, грубый дух может превратиться в мягкий. То, что угрожает человеческим предприятиям и обществу (аратама, ёкай), может быть преобразовано в полезную сотрудничающую силу (нигитама, ками). Одним из известных примеров трансформации является Сугавара-но Митидзанэ (845–903) – ученый и поэт периода Хэйан, который по политическим причинам был сослан на нежелательный пост на Кюсю. Говорят, что после смерти он превратился в мстительного духа (онрё) и вызвал множество ужасных несчастий, включая преждевременные кончины, наводнения и грозовые бури. Наконец, благодаря заявлениям правительства и церемониям умиротворения он был обожествлен, превращен в ками по имени Тэндзин-сама. Бедствия прекратились[29]. Сегодня Митидзанэ считается ками новых знаний, потому что при жизни был великим ученым. Его святилища стоят по всей Японии, и каждый год тысячи школьников стекаются туда, чтобы помолиться об успехе на вступительных экзаменах.

Таким образом, в случае с Митидзанэ человеческая воля превратила смертоносного духа в полезного ками, который, например, помогает ученикам поступить туда, куда они хотят. И это важно, потому что в конечном счете суждения о хорошем или плохом, проблематичном или полезном, желательном или нежелательном, заслуживающем или не заслуживающем поклонения основаны на человеческой интерпретации. Комацу предлагает представить случай, когда в небе появляется яркий объект и начинает падать. Все согласятся, что это мистическое событие, но будет ли оно воспринято как доброе предзнаменование или несчастливое, зависит от наблюдателей[30]. Таким образом, ёкаи дают представление о том, как люди в разные исторические моменты и при разных обстоятельствах наблюдали и интерпретировали окружающий мир.

Кайдзю

Идея, что ёкай может быть предзнаменованием чего-либо, хорошо согласуется со словом «монстр», которое происходит от латинского monstrum, что «для римлян обычно означало сверхъестественное событие, считающееся божественным знамением, предупреждением о чем-то»[31]. В этом смысле «монстр», безусловно, удобный перевод слова «ёкай», но в то же время черты ёкая могут сильно отличаться от тех, которые сегодня принято ассоциировать с монструозностью на Западе. В современной культуре под монстрами обычно понимаются физически устрашающие или пугающе гротескные существа; некоторые ёкаи тоже таковы, но многие другие проявляют себя в более тонких, мистических проделках. Фактически категория ёкаев охватывает весь спектр от осязаемых существ до неосязаемых явлений, от твердого и воплощенного до духовного и эфемерного. Таким образом, в целом «ёкай» – это более широкое и неопределенное понятие, чем «монстр». В книге я в основном использую слово «ёкай» и предоставляю читателю самому определить, чем они отличаются (и отличаются ли) от монстров и подобных существ в других языках и культурах.

Однако следует обратить внимание на другое распространенное японское слово, которое часто переводят как «монстр»: кайдзю. «Кайдзю» имеет общий иероглиф («кай») с «ёкай» и может переводиться как «странный зверь». Разница между кайдзю и ёкаями не вполне ясна, но кайдзю обычно относится к гигантским существам, таким как Годзилла, Мотра и Гамера, которые появляются в кайдзю эйга, или фильмах о монстрах. Кайдзю почти вовсе не встречаются в народных сказках и легендах. В общем, кайдзю – это физически гигантские существа, чье происхождение прослеживается не в народных корнях, а в коммерческих источниках, обычно в фильмах. Таким образом, несмотря на то, что Годзилла (или, по-японски, Годзира) является одним из самых известных японских монстров, в Японии она не считается ёкаем[32].

Юрэй

Наконец, еще одно важное нам слово – юрэй (обычно переводится как «призрак»). Часто при обсуждении ёкаев возникает вопрос: чем они отличаются от юрэев? То есть чем различаются ёкаи и призраки? Как и со всеми вопросами о столь расплывчатых концепциях, ответ зависит от разных факторов, таких как обсуждаемый исторический период.

В статье, опубликованной в 1936 году, Янагита Кунио утверждал, что в прошлом четко понимали разницу между юрэем и обакэ, или бакэмоно (под которыми, как мы можем предположить, он подразумевает ёкаев). Он указывает на различия в локациях, жертвах и времени. Ёкаи, объясняет он, «обычно появляются в определенных местах. Если вы избегаете этих конкретных мест, вы можете прожить всю жизнь, ни разу не столкнувшись с ними». Однако юрэи не связаны с определенными местами, а преследуют тебя, где бы ты ни оказался. Ёкаи неразборчивы в том, кого мучить: «Они не выбирают своих жертв, чаще их мишенью становятся обычные люди». В отличие от них, юрэи «нацеливаются только на того, кто как-то их беспокоит». Наконец, ёкаи могут появляться в любое время дня и ночи, но предпочитают «тусклый свет» сумерек и рассвета. Юрэи выходят только во время усимицу (третья четверть часа быка, примерно 2:00–2:30), когда ночь самая темная[33].