Лиходеева. Игры с нечистью

Я сидела тогда на своей скамье, чувствуя себя самозванкой. Мои ладони потели, а в голове набатом стучало: «Зачем я здесь? Что я здесь делаю?». Мы все были там как на заклании, выбранные по каким-то тайным критериям, о которых нам не потрудились сообщить. В том полумраке Синодального храма я впервые почувствовала, что за нашими спинами стоят тени.

Карета подпрыгнула на выбоине, и я больно ударилась плечом о стенку. Видение рассыпалось. Я снова была здесь, рядом с сопящим Панфиловым.

– Анна Львовна, вы побледнели, – не выдержал мой начальник, который, я была уверена, всю дорогу станет меня отчитывать и в хвост, и в гриву. Его голос был полон искренней тревоги. – Может, велим остановиться у аптеки? Я заставлю открыть, провизор живет этажом выше… Нашатыря? Или воды?

Я медленно повернула к нему голову. Его лицо, доброе и немного нелепое в этом тусклом свете, вернуло меня в реальность.

– Нет, – я постаралась, чтобы голос звучал твердо. – Просто воспоминания. Знаете, Глеб Иваныч, мне кажется, я не справлюсь с чем-то серьезным. Думаю, мое призвание сюда было ошибкой.

Панфилов нахмурился, не совсем понимая, о чем я, но сочувственно кивнул.

– Это только кажется, Анна… Анечка. Ведь остальные стражницы тоже были не совсем удачливы сразу… А ваше прошлое, оно как незаживающая рана, тянет назад, – философски заметил он. – Но сейчас вы дома. Возврата нет… Ой, и правда дома. Почти приехали. Позвольте мне проводить вас до дверей, – он, как всегда, стараясь преподнести беседу максимально глубоко и философски, путался в понятиях, а потом, и вовсе, терял нить беседы. А сейчас, похоже, был рад, что меня можно высадить.

Пока я входила в парадную, поднималась на свой этаж, открывала двери квартиры, и завалившись в нее, сидела в кухне, перед глазами проносилась история того дня. Той самой присяги.

Возле алтаря стоял сам Победоносцев и священник в золотом облачении. Обер-прокурор кивком указал на девушек, они поднимались и подходили ко входу в алтарь. Дальше нас, естественно, не впускали.

– Вот и пришло, барышни, ваше время начать служение Империи. Вы, избранные, ныне стоите на пороге новой жизни. Вам дан дар видеть то, что сокрыто от обычных глаз. Но помните: великая сила – это и великое бремя. Бремя, которое отныне вы будете нести во имя высшей цели – защиты Державы от её невидимых врагов. Вы станете щитом, отражающим тьму. И помните, барышни, ваша плоть и дух отныне принадлежат Русской Земле и Православной церкви. Можете представиться друг другу.

– Полина Андреевна Туманова, – представилась немного дрожащим голосом красивая, худощавая, с русой косой, голубоглазка. Она какое-то время щурилась, а затем смешно пучила глаза, а потом хихикнула и добавила: – Я раньше видела плохо. Сейчас зрение наладилось, а вот привычка щуриться осталась.

– Татьяна Фёдоровна Ведовская, – эта заявила о себе громко и четко. Она мне понравилась сразу, наверное, потому, что мы были чем-то похожи: и ростом и цветом волос, и этой ехидной улыбкой.

Я не сдержалась и выступила из темноты, чтобы высказаться:

– Ну что, поздравляю, барышни. Теперь мы официально государственное имущество. Надеюсь, статус «священного инвентаря» хотя бы подразумевает приличный обед после мероприятия?

Полина с Татьяной посмотрели на меня, потом друг на друга. но хоть улыбнулись, и то вперёд!

– Анна Львовна Лиходеева, – представилась я. – Вас тоже бесит шляпа? – спросила у Ведовской, окинув ее более внимательным взглядом.

– Невероятно, – ответила Ведовская, и тоже скользнула по мне взглядом. – Антенна для приёма галлюцинаций. В моём случае в виде давно почивших граждан.

– О, медиум? – уточнила я. – Моё почтение.

– Мне показалось или я слышала слово «обед»? – За моей спиной словно пронесся ураган, разметавший мою тщательно уложенную прическу. Я обернулась, и столкнулась бы глаза в глаза с еще одной нашей «подругой», если бы она не была ростом под два метра.

Рыжие волосы и веснушки, щедро украшавшие несколько детскую мордаху, тем не менее, забывались, когда я встретилась с ее очень уж серьезным гетерохромичным взглядом. Было ощущение, что природа испытывала на ней все самое неожиданное. – Я не успела позавтракать, поэтому j’ai faim comme une louve[i]… – девушка, легко раздвинула нас и встала в начавший образовываться кружок.

– Бесова Ирина Петровна, – поспешила представиться «малышка». Я в тот момент подумала, что очень жаль, что у нас нет позывных. Ей бы пошло.

– А мне грустно. Так страшно начинать новую жизнь… – этот нежный голосок нас даже напугал, но, когда к нам вышла милая девушка с каштановыми волосами и глазами цвета коньяка, я загляделась на нее. Казалось, вот даже Туманова со своей косой выглядит тут органично, а эта «милота» не то, что нечисть травить, она тараканов, наверное, в коробочку собирает и в парк относит.

– Как писал великий Шопенгауэр: «Мир есть воля и представление.». Но, если честно, моё личное представление о реальности до сих пор конфликтует с чужой волей. Разве не иронично, что наша субъектность была нивелирована до уровня государственных активов? – продолжила философствовать девушка с медовым голоском.

– Как вас величать, жертва германского идеализма? – Спросила я и хмыкнула.

– Чуева Екатерина Дмитриевна. Ну почему же сразу жертва? Напротив, я нахожу в этом положении определённый метафизический уют, ma chère[ii]…

– Приступим к присяге, – раздался голос Победоносцева, и мы вернулись на свои места.

Священник открыл Евангелие в серебряном окладе.

– Подходите по одной. Кладите руку на Писание и повторяйте за мной…

Так мы стали поддаными этого времени и этой страны.

Да, после официальной части нас ждал банкет, и девочки даже шептались, что будет «сам».

Но закончилось все банально: мы ели и пили после скудного стола монастыря, как гренадеры после похода, а потом упражнялись в возможности поделиться историями из нашей, той, прежней жизни…

Тогда-то мы и узнали, что наш речевой аппарат в полной солидарности с челюстью никак не может выдавить хоть что-то членораздельное, если мы планируем обсудить будущее. То, которое для нас стало прошлым. Кто и как надолго заблокировал «функцию упоминания откуда мы» и возможность поговорить об этом, мы так и не узнали.

Пришлось подпитывать тоску по «родине» песнями. Они-то, как раз, удавались пяти пьяным и уставшим от многодневной новизны и хтони премного замечательно.

[i] j'ai faim comme une louve – я голодна как волчица

[ii] ma chère – моя дорогая

Глава 15

– Ну и долго ты будешь изображать соляной столп, Аннушка? – голос раздался так внезапно, что я даже не вздрогнула. Слишком устала для испуга.

Лука сидел напротив. Табурет был в кухне один, но он умело делал вид, что под ним тоже есть мебель, и сидел сейчас, закинув ногу на ногу. Его полупрозрачный силуэт в полумраке кухни казался чуть более плотным, чем обычно, но всё равно в нем чувствовалась какая-то изможденность. Он не кривлялся, не прыгал по шкафам. Сидел тихо, разглядывая свои длинные пальцы.

– Я тебя не звала, – буркнула я, хотя знала, что это ложь. Мысленно я тянулась к нему всю дорогу, хотела быстрее обсудить тот самый артефакт, хоть мысли и блуждали вокруг моего недавнего прошлого.

– Звала, дорогая, еще как звала. Твой ментальный фокус так искрил, что я едва не оглох, – он поднял на меня взгляд, и в его глазах, обычно полных насмешки, промелькнуло что-то похожее на осторожность. – Я сидел тихо, потому что не хотел тебя задевать. Вижу же, что ты сейчас как оголенный нерв – тронь, и либо убьешь, либо сама рассыплешься. Жаль, мысли твои читать не умею, устав не позволяет, да и силы не те, но по твоей физиономии понятно: состояние у тебя, мягко говоря, не сахарное.

Я перевела взгляд на печку. Холодная, черная пасть. Чтобы сварить кофе, нужно было вставать, тащить щепки, возиться со спичками… Мысль об этом отозвалась в челюсти тупой ноющей болью, словно у меня разом воспалились все зубы. Я издала какой-то неопределенный звук – не то стон, не то рычание.

– Ох, эти страдания по бытовому комфорту. А могли бы жить в хорошем доме со слугами, есть из хрусталя с позолотой… – Лука картинно вздохнул, но с места не сдвинулся. – А ведь раньше, Аннушка, в мои лучшие годы, когда я не был заперт в этой чертовой спальне на десятилетия, я бы щелкнул пальцами – и твоя печка запела бы, а твой этот… как ты его называешь? Отвратный черный напиток… Он бы уже дымился в чашке. Но увы. За годы вынужденного простоя я, знаешь ли, подрастерял былую прыть. Ослаб, усох, превратился в тень самого себя.

Он наклонился чуть ближе, и в его голосе зазвучали медовые нотки, за которыми всегда скрывался подвох.

– Это я к чему… Неплохо бы госпоже стражнице подумать о том, как помочь своему верному спутнику набраться сил. Ты ведь понимаешь, что сытый бес – это не только, как ты выражаешься: «ценный мех», но и куча решенных проблем?

– Сил ему набраться, – я наконец заставила себя встать и поплелась к ящику с дровами. – Еду я тебе точно не доверю. Зная твою натуру, после твоего «приготовления» меня ждало бы как минимум жесточайшее расстройство желудка, а как максимум – я бы начала плеваться серой. Так что сиди и не отсвечивай.

Я начала растапливать печь. Щепки были сухими, и вскоре веселое пламя заплясало на поленьях, отбрасывая на стены длинные, дергающиеся тени. Лука наблюдал за моими манипуляциями с каким-то странным выражением лица – смесью голодного интереса и легкого презрения к моему ручному труду. Когда джезва наконец оказалась на огне, а я снова рухнула на табурет напротив беса, я припечатала ладонью по столу.

– Всё, хватит прелюдий, Лука. Не исчезай, сиди здесь. Пришло время тебе выполнять свою часть нашего уговора. Я тебе всё выложила: и про прошлое, и про свою работу, и про то, как сюда попала. Теперь твоя очередь.

Бес заерзал на табурете. Он вдруг стал очень внимательно изучать трещину на кухонном столе, начал поправлять воображаемые манжеты, потом и вовсе попытался изобразить глубокую задумчивость.

– Ну, Аннушка, ты ведь так устала… Столько времени в путах, в этом шкафу… Это тебе не ерунда какая-то, это, знаешь ли, серьезная психологическая травма для существа твоего порядка. Может, сначала кофе? А потом, когда силы вернутся… Глядишь, я бы даже переодеться смог во что-то более приличное, а то этот облик уже приелся…

– Лука! – я повысила голос. – Об артефакте. Живо. Ты обещал.

Он втянул голову в плечи и как-то по-детски шмыгнул носом, хотя это выглядело в его исполнении крайне фальшиво.

– Какая ты всё-таки деспотичная женщина. Вся в прабабку свою, Аграфену. Та тоже, помнится, если чего втемяшит в голову – хоть святых выноси. Ладно, ладно, не сверли во мне дыру взглядом.

Я налила себе кофе, обжигающе горячего и горького, и впилась в Луку глазами. Тот наконец перестал кривляться, хотя вид у него был такой, будто его заставляют признаться в краже ложечек из монастырской трапезной.

– Артефакт этот… Узда Асмодея, чтоб его черти в аду побрали – хотя они и так его там берут, – начал Лука, и его голос стал непривычно серьезным. – Твои пра и прапрабабушки с этой штуковиной управлялись так ловко, что мне до сих пор икается при воспоминании. Для них ловля нашего брата была сущим пустяком, утренней разминкой перед завтраком. Они выходили на охоту, как на прогулку.

Он замолчал, поглядывая на меня. Я видела, что ему неудобно. Даже больше – ему было как будто стыдно. Бес, которому стыдно? Это было что-то новое.

– И что в ней такого особенного? – спросила я, прихлебывая кофе. – Почему ты так мнешься, будто я тебя спрашиваю о размере твоего… ну, ты понял… хвоста!

– Остроумно, Лиходеева, очень остроумно, – Лука поморщился. – Скрывать мне особо нечего, просто… обидно это. Понимаешь, это приспособление… оно… ну… узда с цепочками. Тонкими такими, из особого сплава, который в вашем мире и не встретишь. И секрет там в составе. Благодаря какому-то алхимическому вареву, которым эти цепи пропитаны, мы, бесы, не воспринимаем их как угрозу. Представь: ты видишь перед собой просто кусок железа. Никакой опасности, никакого магического фона. Мы не чувствуем ловушки, пока она не коснется кожи.

Он замолчал и как-то зябко передернул плечами. Я терпеливо ждала, хотя душило желание огреть его чем-то тяжелым прямо поперек довольной рожи. Чуяло мое сердце, что подвох есть в каждом его слове. Ведь должен же быть кроме этого артефакта какой-то талмуд – хоть какая-то-то, написанная этими самым моими прабабками инструкция по применению Луки. Внутренний голос говорил, что бес знает о записях, но ни за что не расскажет – будет по чуть выдавать тайны, но только если ему это будет выгодно. Вот, допустим, сейчас, проговорился про то, что силы может иметь побольше, даже такие, чтобы легко огонь разжечь и переодеться. А украсить себя – для него, считай, одно из самых важных деяний. Но этим я собиралась воспользоваться позже.

– И вот если этими самыми цепочками задеть беса – всё. Наступает ступор. Ты замираешь, как муха в янтаре. А если прижать покрепче да подержать какое-то время… – Лука заговорил тише, и в его голосе прорезалась искренняя жуть, – тогда мы уходим. Таем, как снег весной. Перемещаемся за Предел, в пустоту, откуда возврата нет. Это не просто смерть, это… растворение.

Пока он говорил, мое воображение, подстегнутое усталостью и кофеином, начало рисовать странные картины. Я видела своих прабабок в длинных платьях, но с какими-то невероятными, лихими манерами. Они представлялись мне эдакими ковбоями из вестернов, которые вместо лассо орудуют светящимися цепочками. Затянутые в тугие корсеты, с развевающимися волосами, они стояли посреди туманного Петербурга, а вокруг них, как дикие мустанги, скакали тени – рогатые, хвостатые, визжащие. И мои предки, точным движением руки, набрасывали эту «узду», приручая или уничтожая хаос.

Это было красиво, жутко и абсолютно нереально. Я хотела спросить что-то еще, но тепло от печки, горький кофе и мягкий, убаюкивающий голос Луки, продолжавшего что-то бубнить про «сплавы и составы», сделали свое дело. Голова стала невыносимо тяжелой. Я просто приложила лоб к прохладному дереву стола, решив закрыть глаза буквально на секунду…

Проснулась я от того, что в спину словно воткнули десяток раскаленных спиц. Шея затекла, рука, на которой я спала, превратилась в чужой, покалывающий иголками предмет. Я с трудом разогнулась, издавая стон, больше похожий на хруст старого шкафа. За окном уже брезжил серый, невнятный рассвет. Кухня выстыла. А прямо передо мной, на том же месте, сидел Лука. Он выглядел… вызывающе бодрым. Его силуэт был четким, а на губах играла самодовольная улыбка.

– Ну что, госпожа Лиходеева, – пропел он, и от его голоса у меня зазвенело в ушах. – Доброе утро! Мы наконец можем ехать за уздой? А потом, как и договаривались, обсудим вопрос возвращения моей былой мощи?

Я недовольно айкнула, пытаясь размять затекшие плечи, и фыркнула на него, как рассерженная кошка.

– Какого черта ты дал мне заснуть вот так?! – возмутилась я, оглядывая кухню. – У меня там в комнате перина стоит, на которую я последние деньги ухнула! Она вторую ночь пустует, пока я тут лицом стол полирую! Мог бы и разбудить, ирод.

– Разбудить? Тебя? – Лука рассмеялся, и в этом смехе было слишком много торжества. – Ты так сладко сопела, Аннушка, что я побоялся нарушить твой покой. К тому же, у меня был важный процесс… медитации. Пора завтракать, дева! Жор у меня с утра дикий, просто зверский.

Он потянулся, демонстрируя подозрительную бодрость для беса, который якобы «ослаб». Я посмотрела на него, потом в сторону своей спальни. Лука был слишком уж довольным, из чего я сделала выводы, что перина все же не пустовала.

– Жор у него, – проворчала я, вставая и пытаясь вернуть ногам чувствительность. – Надеюсь, ты хотя бы не храпел на моей перине, пока я тут спину гробила.

Бес лишь хитро подмигнул мне, и я поняла – этот день обещает быть еще длиннее, и ничуть не легче предыдущего.

Глава 16

Мы вышли из ресторана, и я почувствовала, как вечерний петербургский воздух, пропитанный сыростью и запахом табака, мгновенно выдувает остатки тепла. Вид у меня был, мягко говоря, специфический. Для похода в приличное заведение я выбрала наряд, который в приличном обществе назвали бы «катастрофой». Плохенькое платье из дешевой саржи, купленное на Сенном рынке специально для маскировки, сидело на мне так, будто его шили на испуганное привидение.

Но возвращаться домой переодеваться времени не было – копать землю в саду старой усадьбы в шелках было бы верхом идиотизма, а эта тряпка всё равно была предназначена на заклание грязи и дерну. Рядом, едва не светясь от удовольствия, семенил Лука. Его полупрозрачная физиономия выражала такое блаженство, какое бывает только у бесов, соприкоснувшихся с грехом чревоугодия.

– Нет, Аннушка, ты как хочешь, а расстегаи с куропаткой – это единственное оправдание существования этого города, – он довольно кряхтел, поглаживая себя там, где у нормальных людей находится желудок. – А борщ? Ты видела этот навар? Это же не еда, это поэма, написанная жиром и свеклой. Понимаешь, в чем твоя беда? Ты относишься к пище как к топливу, а ведь хорошая, со вкусом поданная трапеза – это фундамент для здорового духа. Даже если этот дух, как я, временно лишен плоти.

– Фундамент моего банкротства – вот что это такое, – огрызнулась я, кутаясь в поношенную шаль. – Ты сожрал мой недельный запас на дрова и свечи за один присест. Надеюсь, куропатка не встанет у тебя поперек твоей нематериальной глотки.

Я молчала, обдумывая планы на вечер. Выбора не было. Нам придется вернуться в тот самый игорный дом, где я уже имела сомнительное удовольствие играть в карты. Лука, при всей его невыносимости, был прав в одном: жить хочется на широкую ногу, а не на ту хромую конечность, которую мне предлагала моя нынешняя финансовая ситуация. Держать себя в черном теле только ради того, чтобы когда-нибудь купить приличный комод – идея так себе. Если уж я ввязалась в эту историю со стражницами, то хотя бы должна выглядеть как женщина, у которой есть деньги на прислугу, а не как та, что сама выносит помои.

Возница, завидев мой решительный взмах рукой, притормозил у тротуара. Экипаж был под стать моему платью – разболтанный, пахнущий старым овсом и мокрой кожей, но выбирать не приходилось. Только такие согласятся уехать за город, подождать сколько нужно и привезти обратно.

Последние копейки исчезли в кармане возницы с тихим, почти издевательским звоном, напоминающим звук маленькой гильотины для моего бюджета.

– На окраину, – бросила я, называя адрес усадьбы, из которой когда-то вытащила этого рогатого прощелыгу.

Мы ехали в тишине, если не считать бесконечного дребезжания колес и трескотни Луки. Он знал, мерзавец, что при вознице я не стану на него шипеть и требовать заткнуться, поэтому пользовался моментом на полную катушку.

– Игорный дом – это твой шанс, Аннушка, – вещал он, устроившись на сиденье напротив так вальяжно, будто это был его личный выезд. – Там кошельки у господ такие толстые, что у них одышка начинается, когда они их достают. Но! В этом твоем… наряде… тебя пустят разве что на кухню, кости обгладывать. Тебе нужны платья. И не просто платья, а такие, чтобы декольте заканчивалось где-то в районе здравого смысла, а кружева было столько, чтобы у мужчин рябило в глазах. Ты должна выглядеть как доступная вдовушка, понимаешь? Скорбящая, но готовая к утешению. Это состояние полностью лишает мужчин остатков ума. Они смотрят на вырез, а не в карты. И вот тогда мы их тепленькими и возьмем. Суммы нам нужны крупные, душа моя. Очень крупные. Я, знаешь ли, привык к определенному уровню сервиса.

– Если ты не замолчишь, я прикуплю не платья, а экзорциста на полставки, – прошептала я одними губами, глядя в окно.

Возницу я попросила остановиться не у самих ворот усадьбы, а чуть поодаль, за поворотом, где густые заросли ивняка скрывали дорогу. Вылезая из кареты, я почувствовала, как в ботинки тут же просочилась холодная влага.

– Ну и где мы возьмем инструмент, о великий ценитель куропаток? – спросила я, когда экипаж скрылся в тумане. – Я не собираюсь рыть землю ногтями.

Лука спрыгнул на землю, не оставив на грязи ни следа, и махнул рукой в сторону забора.

– Спокойствие, только спокойствие. Там копать-то – всего ничего. А кирка там и осталась. Сантиметров десять под березовой палочкой взрыхлишь – и найдешь. Моя… то есть твоя прабабка Аграфена ее там оставила. Мудрая была женщина, не чета тебе. Велела мне, когда придет время, рассказать всё наследнице дара. Вот я и рассказываю. Чти семейные традиции, Аннушка.

– Прабабка, значит, – я прищурилась. – А ничего больше она не велела передать? Ну, кроме того, что я должна заниматься земляными работами в чужом саду?

Бес внезапно замолчал. Его прозрачные ушки дернулись, а взгляд стал подозрительно изучающим. Он начал разглядывать облака, которых не было видно из-за тумана.

– Лука, – я сделала шаг к нему. – Ты ведь обязан выполнять мои приказы. Наш уговор еще в силе.

– Ну, формально… – он замялся, потирая нос.

– Рассказывай. Всё, что велела передать бабка Аграфена. Это приказ.

Лука театрально откашлялся, поправил несуществующий галстук и указал мне на узкую тропку вдоль забора, которая вела к покосившейся жерди.

– Она сказала: «Передай этой девке, что если она будет такой же упрямой, как ее мать, то пускай хотя бы научится слушать беса, потому что у него мозгов больше». Но это так, лирика. Пошли уже, копательница.

Он указал на место, где нужно было отодвинуть жердь, чтобы пролезть внутрь. Мы оказались за длинным приземистым строением, которое когда-то явно было конюшней. Сейчас оно выглядело как скелет огромного животного, забытого посреди пустоши.

– Не бойся, – шепнул Лука, хотя я и не думала бояться. – Экипаж хозяйки отбыл в город на неделю, конюха нет, он в деревне празднует что-то очень спиртосодержащее. Мы тут одни.

– Про наставления бабки ты так и не договорил, – напомнила я, пробираясь через сухую крапиву.

– Да ничего особенного! – он явно обрадовался, когда мы подошли к старой, узловатой березе, стоявшей поодаль от построек. – Вот здесь. Видишь палочку?

Я опустилась на колени, чувствуя, как грязь мгновенно пропитывает ткань юбки. И правда, под слоем прелой листвы лежала сухая веточка. Я начала копать. Сначала руками, потом нашла какой-то плоский камень. Минуты через три тщательных раскопок, когда под ногтями уже прочно обосновался чернозем, я наткнулась на что-то металлическое. Это была кирка. Громоздкая, с изъеденной ржавчиной поверхностью, лишенная черенка.

– Это кирка, Лука. Не лопата. Ты предлагаешь мне долбить землю этим обрубком?

– С киркой, хоть и без черенка, будет куда удобнее, поверь моему опыту, – бес крутился рядом, указывая на место прямо за корнями березы. – Вот тут бей. Только точно. Я не хочу торчать здесь до рассвета, у меня от этого климата мигрень начинается.

– Ты уверен, что это здесь? – я с подозрением посмотрела на него. – Если я вырою яму в человеческий рост и ничего не найду, я закопаю туда тебя. И плевать, что ты бес.

– Клянусь всеми адскими сковородками! – он прижал ладонь к груди. – Ровно здесь. Аграфена сама укладывала.

Следующие три часа превратились в кошмар. Я долбила землю этим ржавым куском железа, выбирала комья руками, откидывала их в сторону, снова долбила. Пот заливал глаза, шаль давно валялась в стороне, а мое «маскировочное» платье теперь можно было использовать только в качестве ветоши для чистки пушек. Лука сидел на ветке березы и давал «ценные» указания.

– Правее, Аннушка. Бери глубже. Ты как будто не землю роешь, а котенка гладишь. Сильнее замах! Где твоя страсть? Где огонь стражницы?

– Заткнись… – выдохнула я, в очередной раз опуская кирку. – Еще одно слово, и я… Звук удара изменился. Вместо глухого стука о землю раздался отчетливый, сухой треск дерева.

– О! – Лука кубарем скатился с ветки. – Кажется, приехали!

Я начала неистово разгребать землю руками. Спустя еще десять минут мы вытащили на поверхность деревянный, почти полностью сгнивший ящик. Он рассыпался прямо под моими пальцами, обнажая внутреннее содержимое. Внутри оказался железный, кованый сундучок, обмотанный почерневшей от времени кожей. Он был тяжелым и холодным, словно кусок льда, вытащенный из проруби.

– Ну надо же, – я вытерла лоб грязным рукавом. – Прямо сказка про Кощея. Утка в зайце, яйцо в утке… Внутри сундука, небось, игла с его смертью? Лука как-то странно хмыкнул и отвел взгляд.

– У этой сказки, знаешь ли, есть весьма правдивая часть. Народная мудрость просто так не рождается.

– Да ладно? И что, мне теперь искать дуб и сундук на цепях? – я попыталась поддеть крышку железного ящика, но она сидела намертво.

– Отложи эти истории на будущее, – голос беса внезапно стал серьезным, без привычного сарказма. – И не открывай его здесь. Слышишь? Даже не думай.