1000 дней в одиночной камере

Первое: пытка позой и длительное сидение. Сидение со связанными руками и ногами на маленьком стуле в течение долгих часов, дней, недель и месяцев привело мое тело в состояние сильного истощения. Мышцы атрофировались, суставы опухали и теряли подвижность, кровообращение нарушалось, вызывая мурашки и холод в конечностях, которые потом сменялись жгучим покалыванием. Это усугублялось тем, что в то время я страдал от проблем с позвоночником и особых воспалений, которые теперь разгорелись с новой силой. Каждый позвонок кричал от боли, образуя одну сплошную линию агонии вдоль спины. К тому же примерно через месяц появились гнойные нарывы из-за непрерывного сидения без перерыва, что привело к усилению воспаления и постоянному кровотечению. Одежда прилипала к ранам, и каждое движение, на которое меня заставляли следователи, отрывало её с кусочками плоти. Боль стала физической атмосферой, воздухом, которым я дышал. Наряду с этим, на глаза постоянно была надета черная повязка, лишавшая меня последней точки опоры – визуального контакта с миром, даже с этим убогим миром камеры. Всё это было рассчитано на то, чтобы свести человека к чистой, животной боли, чтобы высшие нервные функции отключились, и остался лишь инстинктивный страх и желание прекратить мучения любой ценой.

Второе: полное лишение сна. Это один из самых тяжелых и жестоких методов, применявшихся против заключенных в последнее время. Возможно, кто-то подумает, что это не так болезненно и изнурительно, но на самом деле это суровые и мучительные пытки, во многом похожие на медленную смерть. Сон – это не роскошь, это базовая потребность мозга, его способ самоочищения и восстановления. Лишая его сна, они атаковали саму ткань сознания. Поскольку лишение сна продолжается в течение долгих дней и недель, оно приводит почти к потере сознания, вызывая истощение, усталость и мучительные боли в голове из-за сильной мигрени и болей, напоминающих удары ножом. Галлюцинации начинали смешиваться с реальностью: в углу камеры мерещились тени родных, слышались обрывки знакомых песен, которые тут же растворялись в крике следователя. Временные промежутки распадались. Пять минут могли ощущаться как час, а несколько часов – как одно мгновение. Разум, лишённый отдыха, превращался в хрупкий сосуд, трещащий по швам, готовый разбиться от любого давления.

Следственная группа не давала мне спать круглосуточно. Они работали в три смены, и их бдительность никогда не ослабевала. Если бы я попытался задремать, хотя бы на секунду склонив голову, подошел бы один из них и начал кричать и вопить на меня со всей жестокостью этого террористического истощающего вопля. Иногда они не кричали, а просто резко дёргали за волосы или хлопали ладонями у самых ушей, вызывая оглушительный, болезненный хлопок. Насколько жестоким и трудным это было в течение первых пятидесяти дней… Граница между сном и бодрствованием стёрлась, и я существовал в каком-то третьем, кошмарном состоянии, где тело было на грани отказа, а разум плыл в тумане. Я пытался всячески затягивать время, отведенное для приема пищи или посещения туалета, чтобы выиграть полчаса для сна. Но тщетно. Их режим был железным. Даже в туалете дежурный офицер стоял у открытой двери, хлопал в ладоши или стучал по стене, если я закрывал глаза. Я не мог получить этого и не нашел перед собой никакой защиты, кроме терпения и молитвы к Всевышнему Аллаху даровать мне стойкость и силу, чтобы сохранить свою твердость и выдержку в этой войне. Молитва стала не просьбой о чуде, а актом сосредоточения, якорем, который удерживал моё распадающееся «Я» от полного растворения в боли и безумии.

Третье: оскорбления и унижения. Большинство офицеров-следователей в значительной степени полагаются на оскорбления и унижения различными способами и методами. Это была попытка не просто ранить чувства, а системно разрушить личность, стереть её границы. Некоторые из них чувствовали гордость от того, что допрашивают Марвана Баргути, как охотник гордится крупным трофеем. Что касается оскорблений, то их целью было унижение и оскорбление с использованием выражений, затрагивающих человека и его достоинство, через оскорбления матери, сестры, жены и дочери. Они копались в самом святом, в самых глубоких и чистых человеческих связях, пытаясь запачкать их грязью своих слов. По сути, это отражает, до какой степени морального падения и бессилия дошел израильский тюремщик в своем стремлении унизить, с целью принизить достоинство борца и его человечность. Он, обладающий всей физической властью, чувствовал своё духовное ничтожество перед непоколебимой верой и потому пытался опустить своего противника до своего уровня, до уровня грязи и похабства.

Я чувствовал высокую степень гнева и кипения в груди и голове из-за тех похабных оскорблений, которым подвергался, и которые трудно произнести или записать в этих строках. Этот гнев был священным огнём. Если кто-то скажет: «Так это всего лишь слова, почему ты так расстраиваешься? Он ведь не бьет тебя, не убивает, не арестовывает, не разрушает и не осаждает». Но воздействие этих слов жестоко и болезненно, потому что их цель – дать тебе почувствовать, что ты не имеешь никакой ценности, что ты ничто перед его властью и высокомерием, и что он может сделать с тобой все, что захочет. Это психологическое изнасилование, попытка убить в человеке уважение к самому себе. И именно поэтому я не позволял этому гневу выйти наружу в виде ярости или ответного оскорбления. Я превращал его в холодную, твердую решимость. Каждое грязное слово, брошенное в меня, лишь укрепляло стену моего сопротивления.

В моем случае оскорбление и унижение были направлены не только лично на меня, но и на то, что символизирует Марван Баргути для своего народа как боец национального дела, выражающий смысл и моральные ценности интифады и сопротивления оккупации. Оскорбляя меня, они пытались осквернить саму идею сопротивления, опорочить право народа на борьбу. Они хотели, чтобы из моего образа в глазах соратников испарилось всё сакральное, чтобы остался лишь униженный, сломленный человек. Но они не понимали, что моё достоинство было не моей личной собственностью – оно было заёмным у моего народа, и пока народ жив и борется, его невозможно отнять.

Среди садистских и подлых методов, которые использовали следователи, например следователь ставил свою ногу между моих ног на стул или ставил свою ногу между моих ног и приближался к моему лицу так близко, что почти касался моего лица и рта, и начинал сыпать оскорблениями, повторяя похабные слова вроде: «Ты ничтожество, трус, подлец… Твоя мать…» и т. д. Его дыхание, пахнущее кофе и сигаретами, было частью пытки, нарушением интимного пространства, актом демонстрации полного контроля. В такие моменты физическая беспомощность была абсолютной. Но именно тогда внутренняя свобода проявлялась с наибольшей силой. Перед этим понимаешь суть сионистского сознания, поведения и мышления и израильской ментальности. Ты обнаруживаешь, до какого уровня низости и морального падения они дошли в израильском аппарате безопасности и как они обращаются с палестинцами, будто те не люди и не принадлежат к роду человеческому. Это отношение рабовладельца к рабу, хозяина к вещи. И это, в конечном счёте, их главная слабость – неспособность увидеть в нас таких же людей – обрекает их на духовную слепоту, которая рано или поздно станет причиной их политического краха.

Четвертое: деморализация. Следователи во время процесса допроса изрекают в ваш адрес высокомерные, надменные выражения с целью подорвать ваш боевой дух. Это была интеллектуальная, идеологическая атака, рассчитанная на растление надежды. Они настойчиво утверждали, что «Израиль – как стена, кто ударится об неё головой, у того голова взорвётся, и он истечёт кровью и умрёт», и что у них есть «самолёты, танки, пушки и оружие»; что арабы не смогли победить её в 1948, 1967 и 1973 годах; и что «Египет, самая сильная арабская страна, подписала в Кэмп-Дэвиде соглашения и согласилась на израильские условия мира, так что же сможете сделать вы, если Египет не смог?». Они рисовали картину абсолютной, непреодолимой мощи, пытаясь внушить фатальную бесполезность борьбы. Они хотели, чтобы я увидел нашу историю как историю сплошных поражений, а наше будущее – как тупик.

Также следователи повторяли: «Арабы не на вашей стороне, они озабочены своими проблемами и ненавидят вас, они убили тысячи ваших в различных битвах… Лидеры Организации освобождения Палестины глупы, они провалили создание государства и отвергли план раздела; что муфтий Хадж Амин аль-Хусейни ответственен за потерю палестинского народа; что Ясир Арафат ничем не отличается от Хадж Амина аль-Хусейни и упустил возможность создания государства на последнем саммите в Кэмп-Дэвиде». Они играли на наших исторических травмах и противоречиях, пытаясь разжечь семена сомнения и цинизма. Они стремились изолировать меня не только физически, но и морально, отрезать от солидарности арабского мира и даже от собственного руководства.

Они говорили, что «Палестинская администрация коррумпирована, её чиновники стали богатыми торговцами и миллионерами», и что «многие лидеры администрации не хотят видеть Марвана Баргути никогда, более того, они желают, чтобы он умер в тюрьме». Они пытались посеять паранойю, представить борьбу как грязную игру элит, где я – всего лишь разменная монета, пешка, которую легко принести в жертву. Это была попытка убить веру в общее дело, свести высокую идею освобождения к мелким интригам и предательству.

Они также говорили: «Некоторые лидеры администрации дали нам информацию о тебе, они избавились от тебя теперь, и ты умрёшь в тюрьме». Это был прямой удар по чувству братства, по доверию, которое является цементом любого движения сопротивления. Они хотели, чтобы я чувствовал себя не только пленником врага, но и жертвой своих.

Они добавляли, что «палестинцы – трусы, они посылают сыновей бедняков и обездоленных [на смерть], а их собственные сыновья сбегают». И с сарказмом добавляли: «Вам следует поучиться у израильских лидеров», и что такой-то из руководства – они называли имя – «стал миллионером, хотя раньше ничего не имел», и что «ворами являются те, кто руководит Палестиной», и что «власть Арафата должна закончиться, это власть террора и коррупции, и Ясир Арафат не верит в мир, он обманул Израиль, и придёт день, когда всё это закончится…» Всё это был яд, капля за каплей вводимый в сознание, смесь полуправд, откровенной лжи и циничных интерпретаций, призванных создать картину тотального безнадёжного разложения.

В израильской тюрьме.

Их попытки были яростной, злобной и коварной атакой, полной выражений политического разочарования, чтобы донести свою мысль, что жертва напрасна; что все эти страдания прошли даром, что человек остался один и в растерянности, и что ему следует искать своё личное спасение. Они предлагали мне сделку: откажись от своих убеждений, признай нашу правоту, стань «разумным», и боль прекратится. Они не понимали, что моё спасение было неотделимо от спасения моего народа. Что личное выживание ценой предательства было бы для меня худшей смертью – смертью души. Их слова разбивались о простую, как камень, истину: даже если всё, что они говорят, – правда, даже если нас предали, даже если мы одиноки, – наша правота от этого не становится менее правдой. Справедливая борьба не теряет своей ценности от чьего-либо предательства или слабости.

Пятое: опора на изъятые документы и бумаги. В начале следователи старались не показывать никаких бумаг, несмотря на то, что они были у них с момента штурма административного комплекса [Мухата], штаб-квартир служб безопасности, министерств и офисов организации ФАТХ в различных провинциях, включая штаб-квартиру Высшего руководящего комитета движения на Западном берегу в городе Рамалла, где находился мой постоянный офис. Они создавали атмосферу всеведения, намекая, что у них есть всё, и моё упорство – лишь комедия. Это был театр, где следователь играл роль всесильного бога, которому известны все мои тайны.

Однако спустя несколько дней следователи начали класть передо мной некоторые бумаги. Но это не были документы, имеющие какое-либо значение. Не оказалось, чтобы я написал или подписал какую-либо бумагу, которая могла бы стать «уликой» в руках израильской разведки. В основном это были открытые циркуляры, отчёты о социальной работе, расписания встреч, списки для распределения гуманитарной помощи – обычная бюрократическая рутина администрации, работающей в условиях оккупации. Они пытались создать видимость, что документы и бумаги, несмотря на создание Палестинской администрации и начало интифады, не находятся в безопасности и что израильтяне могут собрать файлы в любое время… Они тыкали пальцем в какие-то фамилии, даты, места, пытаясь выудить реакцию, надеясь, что я дрогну, увидев знакомый листок. Но моё спокойствие их раздражало.

Большинство бумаг, которые они нашли, были общими документами, соответствующими характеру моей работы и моей роли как политического и организационного деятеля. Они пытались использовать их как средство давления, чтобы создать у меня иллюзию, будто у них есть серьёзные секреты. «Вот, посмотри, – говорил один из них, тыча в строку, – мы знаем о встрече такого-то числа. Кто там был? Что обсуждали?». Но их вопросы выдавали полное непонимание сути нашей работы. Они искали заговоры и приказы, в то время как перед ними лежали документы о распределении муки и лекарств, о ремонте школ, о помощи семьям мучеников. Это была сама жизнь сопротивляющегося общества, его повседневный героизм, который они, со своим шпионским мышлением, не могли постичь. Но их тайна быстро раскрылась. За их напускной уверенностью скрывалась растерянность. Они собрали то, что было у них из бумаг, и ушли под мои насмешки над примитивностью их мышления. Я смеялся не над ними лично, а над всей их системой, которая, обладая гигантской военной и технологической мощью, оказалась интеллектуально беспомощной перед лицом простой народной правды. Их папки с документами были пусты. Настоящий архив нашей борьбы, наш секрет, хранился не в сейфах Мухаты, а в сердцах миллионов палестинцев, в памяти каждой оливы, в имени каждого шахида. И этот архив им было не под силу изъять.

Шестое: признания от активистов. Следователи на определённом этапе заговорили о признаниях, данных против меня некоторыми известными мне активистами, и назвали несколько имён. Затем они принесли некоторые из этих показаний и зачитали их мне, а на более позднем этапе открыли их, чтобы я прочитал сам, но я отказался. Я понимал их тактику: увидев знакомый почерк, прочитав вырванные под пытками фразы, человек мог дрогнуть, мог поверить в предательство, мог начать сомневаться в товарищах. Но я знал цену этим «признаниям». Я знал, что в застенках «аль-Маскобии» или в секретном центре № 1391 человека могут сломить до такой степени, что он подпишет что угодно, лишь бы прекратилась боль. Его воля, его память, сама его личность могли быть искажены до неузнаваемости под давлением системы, предназначенной именно для этого. Поэтому я не смотрел на бумаги. Я слушал голос следователя, зачитывающего текст, и слышал за его интонациями не слова моего товарища, а стон его искалеченной души, скрип ручки в ослабевших, закованных в наручники пальцах. Эти листы были не доказательствами, а трофеями пыток, и я отказывался придавать им какую-либо легитимность своим вниманием.

Посредством этого метода следователи настойчиво утверждали, что у них есть десятки признаний от десятков активистов, и считали, что это самое важное, что у них есть в руках, и этого достаточно для моего осуждения по логике их законов и их несправедливых судов. Они строили карточный домик из выбитых показаний, надеясь, что его тень будет казаться мне неприступной крепостью. «Все уже сказали, – твердили они. – Все указали на тебя. Ты остался один. Зачем упорствовать?». Они хотели, чтобы я почувствовал себя покинутым, чтобы солидарность движения рассыпалась в моих глазах в прах. Но их логика была логикой рабовладельцев: они не понимали, что наша сила – не в индивидуальных признаниях или отрицаниях, а в коллективной вере. Даже если бы каждый из названных ими действительно произнёс моё имя под пытками, это не отменило бы правды нашего дела. Это лишь доказало бы чудовищность их методов.

Тюрьма Акко – одна из самых страшных тюрем мира, находится на оккупированных Израилем палестинских территориях.

Стоит отметить, что ещё до моего ареста они допрашивали десятки задержанных, принадлежащих к движению ФАТХ и активистов из других фракций, об их связи со мной. Здесь следователи пытались сфокусироваться на концепции, смысл которой в том, что лидер – это тот, кто берёт на себя ответственность и не прячется за рядовыми бойцами и солдатами. Они говорили, что «Менахем Бегин, когда был арестован британцами, заявил, что он – ответственный лидер сионистской организации Иргун, и взял на себя всю вину». В этом коварном и вводящем в заблуждение контексте следователи утверждали, что шейх-мученик Ахмед Ясин якобы сказал им: «Не допрашивайте никого и не бейте никого. Я беру на себя полную ответственность, я признаю всё». Они не переставали делать акцент на этом вопросе на протяжении большей части моего следствия. Их посыл был ясен: «Настоящий лидер признаётся. Если ты лидер – признавайся и бери вину на себя. Иначе ты трус, прячущийся за спинами своих людей». Это была изощрённая ловушка. Они хотели, чтобы я, движимый ложным чувством рыцарства или усталостью, взял на себя ответственность за всё, что они придумали, тем самым легитимизировав весь их фарс следствия и развязав себе руки для преследования других. Но я отказывался играть по их правилам. Моя ответственность как лидера заключалась не в том, чтобы признавать их ложные обвинения, а в том, чтобы оставаться стойким, сохранять ясность ума и не давать им ни малейшего повода для торжества. Признать их нарратив – значит предать тех самых бойцов, чьи имена они пытались осквернить.

Седьмое: агенты. После долгого периода допроса, когда я был в состоянии полного изнеможения и истощения из-за недосыпа, меня в первый раз ввели в камеру. Это была не комната для допросов, а крошечная, вонючая камера, но после бесконечных часов на стуле даже холодный бетонный пол казался ложем из роз. Менее чем через час дверь камеры открылась, и появился человек, которого грубо толкал охранник. Едва охранник снял с его глаз чёрную повязку, тот сразу протянул руку и, даже не разглядев меня как следует, горячо, примечательным образом поздоровался со мной. Его энтузиазм был неестественным, слишком нарочитым. Он представился как член ячейки, осуществившей операцию «Малон Парк» в городе Петах-Тиква в Израиле, заявив, что он завербовал шахида, и что его арест произошёл в Старом городе Наблуса, и что он из семьи аль-Фарес из деревни Таллуза. Он сыпал деталями, названиями улиц, именами – всё это должно было выглядеть достоверно. Но в его глазах, которые слишком быстро бегали по камере, отмечая каждый угол, не было той глубокой усталости, той внутренней тьмы, которая остаётся в человеке после настоящего допроса «Шабак». В них был азарт, лихорадочный блеск актёра, играющего свою главную роль.