1000 дней в одиночной камере

Марван Баргути

1000 дней в одиночной камере

© Баргути М., 2026

© Катайцева Э. С., перевод, 2026

© Нигматулин М. В., перевод, 2026

© ООО «Издательство Родина», 2026

Хранительнице моей мечты, спутнице моего пути и соучастнице моей жизни…

Любимой моей и половине души моей, матери моих детей…

Палестинскому и арабскому народу…

Отважным узникам…

Сынам арабской и исламской уммы…

Всем, кто сопротивляется оккупации, колониализму, тирании, несправедливости и угнетению…

Всем братьям по оковам, лишениям, плену и заточению…

Предисловие

Захи Вахаби

Всё можно простить, кроме одного – вовлечённости в сотрудничество с врагом.

Марван Баргути

Есть жизнь, наполненная любовью и благородными чувствами, о, тюремщик. Да, шумная жизнь, которую ты не знаешь и не можешь заключить в тюрьму. Она живёт здесь со мной, в моей плоти и крови, и требует от меня быть сильным, чтобы вернуться к своей семье невредимым, с поднятой головой, с поднятым кулаком и кричащим: «В этом месте нет эха для моего голоса»…

Марван Баргути

Меня с Марваном Баргути связывает одно обещание. Особое обещание, которое добавляется ко многим общим целям и мечтам. Обещание свободы, которая непременно наступит, и долгожданной встречи…

Желание исполнилось, и те узники вышли из ненавистной тюрьмы израильской оккупации после долгого плена, устремившись в пространство свободы, которую они заслужили по праву, отдав за неё цвет лет и свежесть мечтаний.

Мечты сбываются не по мановению волшебной палочки и не по воле слепой судьбы, они – плод борьбы, сопротивления и терпения… И никакая тюрьма, как бы ни были крепки её железные решётки, не в силах заключить в клетку мечту.

Несомненно, в небесах Марвана Баргути и его товарищей-узников, которых государство израильского захвата тысячами держит в своих тюрьмах и камерах, тщетно пытаясь арестовать палестинскую мечту о свободе и независимости.

Отважная Фадва Баргути, или «Хранительница мечты», как называет её Марван в книге, и её непрекращающаяся борьба, чтобы дело её мужа и его товарищей-узников оставалось живым в совести и сердцах людей. Эта активистка, объехавшая более сорока стран – и мне выпала честь сопровождать её в одной из поездок и принимать её трижды в программе «Оставайся дома» («Халик биль-бейт»), – представляет собой живой пример палестинской женщины, жены и матери, которая выстояла перед всеми вызовами.

Сам Марван представляет собой живой пример не только борца, но и мужа, и отца, как мы понимаем из его писем к жене и дочерям, который, подобно своему отцу, познал опыт заключения и ареста.

Я уверен, что день, когда Марван Баргути сломает ворота своей тюрьмы, непременно настанет, подобно тому как настанет день провозглашения свободного независимого Палестинского государства. Тогда вы сможете, дорогой читатель, насладиться, читая его письма, сидя на стенах освобождённого Иерусалима, ощущая, что вы восседаете на троне цивилизации, возраст которой насчитывает тысячи лет, и где мы будем пить чашку кофе в Старом городе под звуки колоколов церквей и призывы к молитве с минаретов. И тогда я буду вести программу под названием «Оставайся в Иерусалиме».

Глубокая, укоренённая, зелёная и плодородная уверенность в том, что жертвы палестинского народа однажды расцветут в знамёнах зрелой победы и в стягах свободы, подобных лицам сынов этой земли…

Сквозь железные прутья решётки, чтобы озарить чернилами мрак камеры, Баргути, который до сих пор остаётся в своей тюрьме, рассказывает об опыте одиночного заключения в период с 2002 по 2005 год, представляя свидетельство исключительного борца, проведшего большую часть жизни на передовой, не ограничивавшегося в сопротивлении теорией или агитацией, а вышедшего на арену и ведущего, как и другие сыны его народа, ежедневную борьбу с оккупацией, практикуя сопротивление во всех его формах и познав арест, допросы и депортацию, прежде чем «вернуться» снова в камеру одиночного заключения, где его палачи, как видно на последующих страницах, не смогли сломить волю лидера, заставившего уважать себя своих противников прежде своих сторонников.

Марван Баргути.

Это свидетельство, написанное чернилами терпения и стойкости, равно как и чернилами осознания, познания и культуры, приобретённой в горниле долгой борьбы… Читатель книги оценит глубину понимания, которым обладает этот борец ко всему, что его окружает и происходит вокруг, а также откроет для себя многогранность его уникальной личности: лидер, борец, политик, интеллектуал, муж, отец – и все эти качества предваряются качеством более благородным и важным: качеством человека.

Марван Баргути в израильской пропагандистской литературе считается террористом.

Вскрывая «нацистскую» природу тюрем израильской оккупации… И если такой лидер, как он, встретил подобную жестокость, то что говорить об остальных узниках и заключённых, которые не удостоились внимания СМИ или политиков… Или даже суда, столь же незаконного, как сама оккупация, что подтвердил Марван в своей защитной речи перед историей, а не перед судом?!

Встреча в «бойне» «аль-Маскобия»

Было около четырёх часов дня в понедельник 15 апреля 2002 года, когда я оказался в комнате для допросов в тюрьме «аль-Маскобия» в оккупированном Иерусалиме – одном из самых известных и опасных следственных центров, подконтрольных сионистской службе общей безопасности «Шабак».

Узники называют тюрьму «аль-Маскобия» «бойней» из-за практикуемых там репрессий, пыток и произвольных нарушений прав заключённых. Многие узники погибли в этой тюрьме во время жестоких и запрещённых международным правом допросов.

До 1994 года – даты создания Палестинской национальной администрации – оккупационное государство сохраняло следственные центры в различных палестинских городах, таких как Иерусалим, Рамалла, Вифлеем, Хеврон, Наблус, Дженин, Тулкарем, аль-Фариа близ Тубаса, ад-Дахирия близ Хеврона, Газа, в дополнение к центрам «аль-Маскобия», «Сарфанд», «Бейт-Эль», «аль-Джальма» и некоторым секретным центрам.

После создания Палестинской национальной администрации «аль-Маскобия», «Бейт-Эль», «аль-Джальма», «Ашкелон», «Офер», а также секретный следственный центр № 1391 и другие неизвестные центры стали основными местами допросов и задержаний, куда свозили тех, кого считали камнем преткновения на пути их господства. Система была отлажена годами, превратившись в чудовищный механизм подавления, где человеческое достоинство стиралось методично, под аккомпанемент лживых заверений о законности.

Я пристально посмотрел ему в глаза, вспоминая его, когда он был молодым человеком по кличке Газаль, участвовавшим в моём допросе четверть века назад. И вот мы встречаемся вновь, и битва ещё не окончена. Его взгляд, некогда пылавший фанатичной уверенностью, теперь нёс в себе усталую тяжесть, пепел сожжённых лет, потраченных на то, чтобы ломать души. Но в этой усталости не было раскаяния, лишь привычная, въевшаяся в плоть жестокость, словно ржавчина на лезвии.

Это битва между борцом за свободу своего народа и своей страны и убийцей, который лишь исполняет приказы, прикрывая свою духовную нищету мундиром и властью. Это противостояние света решимости, рождённой из боли земли, и тьмы слепого подчинения машине насилия. Он думал, что время работает на него, что годы заключений и пыток должны были сломить волю. Но он не понимал, что семя, упавшее в плодородную почву справедливости, прорастает сквозь любые толщи бетона.

Я ожидал, что следователь Газаль почувствует поражение и стыд, потому что тот старшеклассник, которого он встретил четверть века назад, не успокоился и не смирился, а превратился в символ, в часть народной воли, которую невозможно искоренить ни тюрьмами, ни пытками. В его потухшем взгляде мелькнуло что-то – может, осознание бесконечности этой борьбы, может, мимолётный ужас перед тем, что его собственная жизнь прошла в тщетной попытке остановить историю. Но он быстро подавил это чувство, вновь облачившись в маску циничного всесилия.

Пока Газаль, олицетворяющий оккупацию и высокомерие оккупантов, полагается на силу дубинок, камер и лживых протоколов, сила, которая в конечном счёте всегда оказывается хрупкой перед лицом времени.

Но я вырос вместе с оливами на склонах наших холмов, с камнями, хранящими тепло солнца, с рассказами бабушек и дедов, с плачем матерей и мечтой детей о возвращении. Я вырос из самой земли Палестины, и потому мои корни глубже любой тюрьмы. Я сказал ему: ты полагаешься на силу, а я – на стойкость и силу духа. Силу моего народа и его достоинство. Сила неизбежно угаснет, а стойкость и воля народа останутся. Вы можете сломать тело, но вы не можете присвоить себе наше право на эту землю и на нашу свободу. Каждый ваш удар лишь отковывает новое звено в цепи сопротивления.

Торжественная атмосфера была явно видна на лицах офицеров и сотрудников «Шабака», которые арестовали меня… Это был момент, когда они чувствовали успех и превосходство, и это усиливало в них ощущение высокомерия и надменности, особенно учитывая, что это произошло после провала множества попыток убить меня с использованием всех возможных средств и методов.

Они ошибочно полагали, что с моим арестом они арестовали само восстание… Это читалось на их лицах. Будто великая интифада остановится. Не понимая, что это народное движение сопротивления, которое не остановится с арестом одного человека, ни с арестом сотен и тысяч. Оно живёт в каждом ребёнке, бросающем камень, в каждой женщине, хранящей ключ от родного дома, в каждом крестьянине, цепляющемся за свою оливковую рощу. Они арестовали лишь плоть, но дух уже разлетелся на тысячи голосов, которые будут звучать громче любых решёток.

В течение первых часов в комнату для допросов вошло большое число руководителей и офицеров разведки, чтобы лично убедиться, что перед ними – Марван Баргути. В их облике, словах и лихорадочных движениях, не лишённых показного характера, сквозили жёлтые взгляды ненависти и расистской вражды. Они разглядывали меня как редкий трофей, как доказательство собственной эффективности, но за этим тщеславием прятался страх – страх перед тем, что они не могут контролировать, перед идеей, которую невозможно посадить в карцер.

Среди этих командиров и офицеров разведки был начальник следственного отдела «Шабака», который представился как Абу Шариф. Ему пятый десяток лет; он говорит с крайней наглостью и высокомерием. И на протяжении долгих лет он практиковал профессию следователя с тысячами борцов, выплёскивая свою сионистскую ненависть и вражду к палестинцам и арабам. Его руки были испачканы не только чернилами от протоколов, но и невидимой кровью, его душа иссохла от постоянной лжи и жестокости, которую он возвёл в ранг доблести.

Ты не должен быть живым

После двух часов моего нахождения в комнате для допросов в «аль-Маскобии» допрос перешёл в новую, более жестокую фазу. Слова сменились действиями. Меня грубо подняли со стула, и один из следователей, массивный мужчина с плоскими, безразличными глазами, с силой толкнул меня головой вперёд в шершавую бетонную стену. Раздался глухой стук, мир погрузился в темноту на несколько мгновений, пронизанную острой болью.

Я очнулся, обнаружив себя лежащим на полу, с кровью, стекающей с моей головы от удара о шероховатую стену, оставившую вечный шрам на моём лбу. Я проснулся от звуков следователей, вытирающих воду с моей головы, в то время как следователь Сами смеялся, злорадно говоря: «Теперь, я думаю, ты не сможешь иметь детей. Ты будешь лишён возможности иметь своих детей всю жизнь, потому что такие, как ты, рожают только диверсантов и убийц». Его смех был похож на скрежет металла, звук пустоты, пытающейся заполнить себя чужими страданиями.

Сейчас, в этот момент, мне хотелось увидеть следователя Сами, чтобы сказать ему: «Мой сын аль-Кассам стал мужчиной. Он несёт знамя и идею, как и тысячи молодых борцов. Идея не умерла. И Палестина не бесплодна, как вы полагаете. Она рожает героев каждое поколение, каждую минуту. Ваши удары не могут сделать землю бесплодной, а ваша ненависть не может отравить родники нашей воли. Вы пытаетесь воевать с будущим, но будущее принадлежит нам».

Я вспомнил этого человека, Офера Дикеля – Газаля – сидящего напротив меня, а теперь он в звании генерала в «Шабаке», заместитель главы службы, и вспомнил всё, что произошло со мной за последнюю четверть века, в то время как я продолжаю вместе с борцами и моджахедами путь свободы и борьбы за возвращение и независимость. Его карьера была выстроена на костях и сломанных судьбах, мой путь – на непреклонной вере и жертвах, принесённых во имя жизни.

Несмотря на то, что я был узником того, кто похитил меня из среды моего народа, я говорил с ним с чувством собственного достоинства, чести и национальной гордости, даже с гордостью за жизненный путь борьбы. Я чувствовал себя выше всех его званий и военных постов, и он казался мне мелким после того, как в начале допроса казался большим. Его власть была ограничена стенами этой камеры, моя же идея не знала границ. Я выдержал допрос и арест четверть века назад во время нашей первой встречи и противостояния, я выдержу и на этот раз, и тебе следует ожидать, что мы встретимся ещё не раз. И в каждой нашей встрече ты будешь видеть одно и то же непоколебимое убеждение, которое время только укрепляет.

В присутствии эксперта-следователя и палача заключённых Газаля

Я вспомнил то зверское следствие, которому подвергся тогда, в тот день, от рук группы следователей. Самым ужасным, жестоким и зверским среди них был офицер по имени Сами. Их руками, запятнанными страданиями сынов моего народа, я подвергся в 1978 году физическим и психологическим пыткам, мне перекрывали дыхание, избивали, унижали, оскорбляли и угрожали, поскольку они настаивали на обвинении меня в членстве в фидайской ячейке ФАТХ, по делу которой позже нескольким её членам были вынесены пожизненные приговоры, и они до сих пор находятся в израильских тюрьмах, среди них – Фахри аль-Баргути (Абу Шади) и Наиль аль-Баргути.

И большинство заключённых в то время подвергались самым жестоким видам пыток, и я думаю, что я подвергся лишь средним из них, самыми известными из которых была «шабх» (растяжка), то есть длительное стояние со связанными руками и ногами у стены, плюс надевание большого вонючего мешка, издающего отвратительный запах, на голову. Он закрывал моё лицо и мешал дышать, и невозможно было сдвинуть его в течение долгих часов «шабха», пока жизнь и мир перед тобой не становились тёмными, мрачными и пугающими, наполненными страшными призраками. Но даже в этой тьме внутренним взором я видел свет – свет родных улиц, лица товарищей, зелень полей. Этот свет был сильнее любого мешка.

Присутствие Газаля передо мной сейчас заставило меня неосознанно ощупать своё тело и вызвало в памяти все мои боли, особенно когда следователь Сами настаивал, чтобы я снял всю одежду. В то время это было трудным и тяжёлым для школьника, который в своей жизни обнажался только будучи ребёнком. И тот следователь приказал мне раздвинуть ноги, чтобы нанести сокрушительный удар металлическим предметом по моим половым органам, и это был сильный удар, от которого мир сузился до точки белой, жгучей агонии. Целью было не просто причинить боль, а сломать саму человеческую суть, уничтожить будущее, посеять страх в самой глубине существа. Но они не понимали, что, пытаясь уничтожить будущее в одном человеке, они лишь множили его в душах тысяч.

Те дьяволы из следователей менялись ролями в ходе допросов в течение двадцати четырёх часов. Они использовали против меня метод лишения сна, даже запрета закрывать глаза, и каждый раз, когда я пытался уснуть, дежурный офицер, охранявший меня, бил меня по голове, а другой дежурный офицер жестоко пинал меня. Часы теряли смысл, распадаясь на бесконечную череду ударов, криков и ослепляющего света ламп. Сознание начинало плыть, граница между явью и кошмаром стиралась, и единственной нитью, связывающей с реальностью, было одно слово, повторяемое про себя: Палестина. Палестина. Палестина.

Лишение сна было одним из самых тяжёлых моментов и дней в моей жизни, и я никогда не думал, что бессонница может быть орудием пытки такой горечи и жестокости. Хотя я и не любитель сна и привык бодрствовать до поздней ночи в течение многих дней подряд, но на этот раз всё было иначе, поскольку мои руки и ноги были скованы, глаза завязаны, и я находился в тяжёлом и изнурительном состоянии для тела. Они крали у меня не просто отдых, а само чувство времени, покоя, внутренней безопасности. Они пытались превратить меня в разбитый сосуд, из которого вытекает воля. Но воля черпала силы из более глубокого источника – из любви и гнева моего народа.

За те несколько суток, что продолжался этот первый непрерывный допрос, мне удалось поспать, отключиться, может быть, три раза и менее чем на три часа, и невозможно описать состояние, в котором я находился во время допроса, прикованный к стулу, сопровождаемое болями в голове и истощением тела. И каждый раз, когда я пытался украсть немного сна или мгновение дремоты, я слышал сильный удар, от которого вздрагивали мои глаза, сопровождаемый воплями и криками следователя, который выкрикивал оскорбления, угрозы, требовал признаний в несовершённых деяниях. Его голос становился фоном этого ада, монотонным и назойливым, как жужжание хищной мухи.

Дело не ограничивалось лишением сна как средством пытки, они также использовали сильный голод, приводящий к большой потере веса, потому что количество предлагаемой еды было очень мало, только чтобы гарантировать выживание заключённого. Голод был постоянным спутником, тупой ноющей болью в желудке, которая сливалась с общей болью от побоев. Он ослаблял тело, делая его более податливым, но странным образом обострял ум. Чувства затачивались, и каждая крошка хлеба казалась даром, каждый глоток воды – благословением.

Завтрак, который предлагали следователи, состоял из четырёх маленьких кусков хлеба, плюс половина помидора или огурца, а в обед и вечером вид мог меняться, но количество оставалось очень ограниченным, не утоляло голод, и заключённый не мог выдержать в таком состоянии долго без потери здоровья. Это была рассчитанная жестокость, часть системы, призванной сломить не только дух, но и плоть, превратить человека в апатичное, покорное существо, жаждущее только прекращения мучений любой ценой. Но цена нашей покорности была слишком высока – это была бы цена всего нашего будущего, всей нашей истории.

И прежде чем он открыл рот для ответа, я сказал ему: «Я предпочитаю смерть жизни рабом под вашей оккупацией и вашими мифами. Вы можете пытать это тело, но вы не можете поймать ветер свободы, который уже гуляет по нашим улицам и деревням. Я горжусь великим восстанием, которое не остановится, пока знамёна победы не поднимутся в городе Иерусалиме, столице Палестины. И если моя смерть станет ещё одним факелом на этом пути, то я приму её с открытым сердцем. Но знайте, что за мной идут миллионы, и они не остановятся».

Яхья Синвар.

Этот генерал и те, кто был с ним, не стали меня слушать и ушли безвозвратно, их спины выражали раздражение и презрение. Они привыкли к страху, к мольбам, к сломленным взглядам. Непривычен был для них прямой, спокойный взгляд и слова, полные несокрушимой правды. Спустя несколько минут вошла группа следователей, и один из них приказал мне сесть на металлический стул в углу комнаты и приковал мои ноги к стулу, а также мои руки, которые были выведены из-за стула за моей спиной и скованы. Странная, унизительная и болезненная поза, чтобы начать путешествие пыток и допросов продолжительностью более двенадцати часов подряд. Холод металла въедался в кожу, суставы начинали ныть, но я смотрел в стену, на которой, возможно, остались невидимые следы стонов предыдущих узников, и чувствовал их рядом. Я был не один. В этой камере, в этой «бойне», вместе со мной была вся Палестина. И это знание было сильнее всех цепей.

Стул, на который я сел, был предназначен для пыток, у него была откинутая спинка, неудобная с наручниками сзади, что заставляло спину человека изгибаться. Этот метод пытки называют «ломание спины». А на сиденье стула были четыре выступа, причиняющие боль и превращавшие долгое сидение на нём в кровавое, ободранное мясо. Каждый выступ впивался в плоть, создавая точки нестерпимого давления, которые через несколько часов начинали пульсировать огненной болью, сливаясь в одно сплошное жжение. Со временем боль притуплялась, уступая место онемению, но это было обманчивое облегчение – стоило пошевелиться, как металл вгрызался в свежие, воспалённые раны. Это было медленное, методичное уничтожение тела, рассчитанное на то, чтобы сделать боль единственной реальностью, в которой существует сознание.

Кроме того, с первого дня следователь надел на глаза черную повязку. Этот кусок ткани был не просто физическим ограничением. Он создавал вневременное пространство, где день и ночь теряли смысл, где я существовал в вечном, душном мраке. Зрение, отключенное, заставляло обостряться слух: каждый скрип двери, каждый шаг, каждый перешёпот следователей приобретал зловещее, преувеличенное значение. Запахи тоже становились ярче – запах пота, страха, металла, дешёвого табака, которым дышали охранники. Но самым мучительным в этой слепоте было чувство полной зависимости от того, кто находился снаружи этого мрака. Они контролировали не только моё тело, но и само восприятие реальности. Повязка была символом их власти – власти лишить человека света, горизонта, перспективы. Она заставляла целиком сосредоточиться на внутреннем мире, и в этом был их расчёт: оставшись наедине со своей болью и страхом, человек, по их логике, должен был сломаться. Но они не учли, что именно во тьме внутренний свет – свет убеждённости, памяти, любви к родной земле – может гореть ещё ярче.

В комнату для допросов вошло несколько следователей. Они представились в основном арабскими именами, за некоторым исключением. Был основной постоянный состав следователей, который состоял из офицеров, я помню все их имена до сих пор, например: Габи, Эмилио, Адам. Кроме того, была другая группа численностью около двадцати или тридцати офицеров для проведения допросов. Эта ротация была частью тактики. Они работали посменно, чтобы сохранять свежесть и агрессию, в то время как я – их объект – должен был быть в постоянном, непрерывном контакте с насилием, без передышки. Они приходили и уходили, бодрые, выспавшиеся, сменяя друг друга, как рабочие на конвейере пыток. Это создавало ощущение, что машина подавления неисчерпаема и безлика, что за каждым конкретным лицом стоит бесконечный ряд других, готовых продолжить дело. Использование арабских имён – Мохаммад, Ахмед, Халиль – было отвратительной насмешкой, попыткой стереть границы и создать иллюзию, что тебя пытают свои же. Это был тонкий психологический яд, призванный посеять недоверие к самому себе, к своему окружению, к своим корням. Но для меня эти имена звучали лишь как маска, за которой скрывалось одно и то же сионистское высокомерие, одно и то же желание растоптать наше право быть собой.

И тюрем, куда прибывали арестованные активисты из-за широкомасштабной военной агрессии, которую осуществила оккупационная армия на оккупированных территориях, не хватало. Это заставило десятки вышедших на пенсию следователей вернуться к работе по вызову. Основной состав, проводивший со мной допрос, состоял из офицеров, которые потратили свои жизни на пытки тысяч активистов и закончили свою службу в разведке после более чем двадцати лет работы, то есть они обладали огромным опытом в области допросов и всех их видов. Это были не просто солдаты, это были ремесленники страдания, техники унижения. Их опыт был отточен на тысячах тел и душ. Они знали, какой угол стула причинит максимальную боль через шесть часов, какая интонация голоса пробьёт защиту усталого мозга, какое оскорбление заденет самое больное. Они изучали человеческую слабость как науку, и я был для них очередным сложным, но увлекательным случаем. В их глазах, тусклых от многолетней жестокости, я читал не личную ненависть – её место давно занял холодный профессиональный интерес. Я был для них проблемой, которую нужно решить, кодом, который нужно взломать. И это, возможно, было страшнее яростной злобы. Это была бездушная, системная машина, перемалывающая жизни.

Стратегия допроса, согласно моему анализу и проведённым почти четырем месяцам в следственных камерах, основывалась на следующих методах.