Алфавит последней буквы

– Не смотри долго, – сказал голос снизу. – Глубина не любит, когда на неё смотрят сверху. Это высокомерие.

Слова звучали как забота. Но забота здесь была просто инструментом. Чем ласковее голос, тем точнее он попадал в мои привычки: я всегда реагировал на просьбы, на “не надо”, на “я о тебе беспокоюсь”. Я почувствовал, как внутри поднимается желание ответить – сказать “кто ты”, “что тебе нужно”, “почему моим голосом”. Любой вопрос был бы крючком.

Сверху послышался тихий щелчок – как дверь, которую открыли ключом. Я представил “не того” Пашу, который идёт сюда, уверенно, по маршруту, где всё уже написано. Представил его взгляд – не обязательно злой, но точно знающий.

Я снова наклонился к колодцу и увидел, что на стенке внутри, на камне, кто-то оставил отметки. Не царапины, а аккуратные зарубки, как счёт. Они шли вниз, теряясь в темноте. Их было много. Очень много.

Снизу раздался смешок. Мой смешок. Тот самый, который был на автоответчике.

– Видишь? – сказал голос. – Тут уже были. И никто не жаловался. Просто… поначалу страшно. Потом привыкаешь к тому, что у глубины нет дна. У неё есть только ты.

Я сжал руками край колодца. Камень был холодный и мокрый, будто его только что трогали. И я понял: “глубина” – это не про вниз. Это про то, что тебя заставляют сделать шаг туда, где ты перестаёшь быть наблюдателем и становишься содержимым.

Сверху в зал вошёл кто-то. Я услышал дыхание – слишком ровное, слишком близкое. Я не обернулся. В карточке было: “Если услышишь чужого – не спорь”. Спорить мне было не с чем. Сзади не задавали вопросов. Сзади просто присутствовали.

– Ты нашёл, – сказал голос за моей спиной. Не Пашин. И не мой. Как будто чужой голос примерил оба и оставил что-то среднее.

– Глубина всегда рядом, – добавил он. – Когда ты ищешь выход.

Я закрыл глаза, чтобы не дать глубине ещё одного подтверждения через взгляд. И в темноте, под веками, вспыхнули цифры 17:40, как предупреждение, которое не относится ко времени, а относится к моменту, когда ты уже стоишь на краю и пытаешься убедить себя, что это ещё не край.

Телефон в кармане вибрировал снова и снова, будто кто-то ставил отметки. Я не доставал его. Но мне и не нужно было: я уже знал, что там будет. Следующая буква. Следующее правило. Следующая попытка убедить меня, что я “сам выбрал”.

И тогда снизу, из колодца, мой голос произнёс совсем тихо, почти шёпотом, как секрет:

– Если услышишь, что время повторяется – это не сбой. Это “Д”. Это будет дальше.

Я открыл глаза. Глубина была передо мной. Чужое присутствие – позади. А выбор, который мне оставили, был самым жестоким из возможных: шагнуть вниз – или остаться наверху и дать “не тому” решить вместо меня, где именно заканчивается моя очередь.

Глава Д – «Дежавю»

Я не помню, как оказался не у колодца.

Помню холод камня под ладонями, запах сырой земли и дыхание за спиной – ровное, терпеливое, как у человека, который уверен, что спешить некуда. Помню, как закрыл глаза, чтобы не “подтверждать” глубину взглядом. А потом – резкий, почти бытовой щелчок, как выключатель в подъезде. И тишина стала другой: не подземной, а квартирной.

Я стоял в своей кухне.

Окно было приоткрыто на проветривание, как в тот самый первый момент во вступлении, когда мне показался чужим воздух. На столе – коробка с карточками, разложенные веером. На микроволновке горели цифры: 17:39.

Секунда ушла на то, чтобы не закричать. Вторая – чтобы проверить, дышу ли я. Третья – чтобы понять: это не сон, потому что в снах не бывает такой точной детализации мелочей. Пятнышко от кофе на краю стола. Пыль на верхней кромке плафона. Небольшая трещина на плитке у батареи, которую я всегда обходил, не наступая.

Телефон лежал рядом с коробкой, экраном вверх. Он был разблокирован и показывал черновик сообщения, будто кто-то уже набрал его за меня:

«Не подходи к окну в 17:40. Не проверяй. Не доказывай себе, что ты умнее. Это не про окно».

Курсор мигал в конце. Мои пальцы не касались телефона, но черновик существовал.

Я открыл карточку с буквой Д. Она была следующей по порядку, и её край был чуть влажным, как будто её держали мокрыми пальцами. Слово под буквой было знакомым и неприятно точным:

«Д – Дежавю».

Текст был короткий, как правило безопасности:

«Если ты узнал момент – не исправляй его. Исправление считается согласием. Если ты понял, что это повтор – не радуйся: повтор не для тебя, повтор для них».

Я посмотрел на микроволновку. 17:39. До 17:40 – минута.

Тело уже знало, что будет дальше. Внутри поднялась волна: предвкушение, страх, стыд – всё вместе. Точно так же бывает, когда ты понимаешь, что уже говорил эти слова и уже совершал этот поступок, и всё равно сейчас скажешь и сделаешь снова. Дежавю не как воспоминание, а как узел на нитке: тебя тянут, и ты упираешься ровно в этом месте.

Я заставил себя отойти от окна на середину кухни. Прислонился к столешнице, чтобы не сделать лишний шаг. Дышал медленно, считая вдохи. Рациональная часть сознания, которая так отчаянно пыталась выжить, шептала: “Не подходи. Просто стой. Ничего не будет”.

Из коридора донёсся мягкий звук – щелчок замка, как будто кто-то очень аккуратно проверил дверь. Не удар, не попытка открыть. Просто проверка: здесь ли я, на месте ли, готов ли.

Телефон завибрировал. Пришло сообщение с неизвестного номера:

«Ты вернулся. Хорошо. Теперь сделай правильно: посмотри».

Я не ответил. Я даже не взял телефон в руки. Но взгляд сам потянулся к экрану, как к огню.

Второе сообщение пришло сразу:

«Это не про окно. Это про тебя на фоне окна».

Микроволновка щёлкнула, меняя цифру. 17:40.

В тот же момент свет в кухне стал чуть ярче, хотя я ничего не включал. Снаружи, за стеклом, что-то изменилось: город не потемнел и не пропал, но стал плоским, как декорация. Машины внизу двигались слишком плавно. Люди шли слишком ровно. В окнах соседнего дома свет был одинакового оттенка, будто везде включили одну и ту же лампу.

Я почувствовал, как меня ведёт к окну. Не ноги – внимание. Голова чуть повернулась сама. Плечи потянулись вперёд. В таких моментах пугает не “сила”, а то, что она похожа на твоё собственное желание. Мозг объясняет: “Просто посмотрю. Секунду. Чтобы успокоиться”.

Карточка “Д” лежала на столе, и её текст будто звучал вслух: “Не исправляй момент”. Я понял, что “исправить” – это как раз не подходить. А подходить – это “повторить как было”, потому что так и произошло в прошлый раз. Значит, ловушка двойная: что бы я ни сделал, это интерпретируют как согласие.

Я сделал шаг. И остановился.

Снаружи, внизу, на тротуаре, стоял человек. Он смотрел вверх прямо в моё окно. Телефон у его уха блестел. И я узнал его так, как узнают не лицо, а мысль: это был я.

Не отражение. Не похожий. Я – в той же куртке, которую я сейчас надел утром, в тех же кроссовках. Даже стойка была моя: слегка перенесённый вес на правую ногу.

Он поднял руку и помахал. Улыбнулся – не широко, но так, как улыбаются, когда знают исход.

Телефон на столе сам включился на громкую связь. Я не касался его. Из динамика прозвучал мой голос, но другой – тот, который звучал в колодце, в автобусе, в подъезде: уверенный, привычный, как будто он давно живёт вместо меня.

– Не бойся, – сказал голос. – Это просто проверка на совпадение. Дежавю – это когда ты узнаёшь себя и всё равно идёшь туда, куда тебя ведут.

Я сжал край стола, чтобы не шагнуть ближе к стеклу.

Внизу “я” приложил палец к губам, предлагая тишину. Потом указал на окно – на меня. И поднял телефон чуть выше, показывая экран.

Я не видел, что там, но внутри уже поднялась догадка, холодная и точная: на его экране – я у окна.

То есть он смотрит на меня не глазами. Он смотрит через устройство. Через рамку. Через “главу”. И если я подойду ближе, я окажусь в кадре так, как нужно им.

Телефон на столе снова завибрировал. На экране высветилось одно слово:

«Согласен?»

И сразу следующее:

«Если промолчишь – это “да”. Если ответишь – это тоже “да”. Дежавю не спрашивает. Оно фиксирует».

Я понял, что “Д” – это не про повтор событий. Это про повтор выбора, который у тебя отнимают, маскируя его под твою привычку “проверить” и “убедиться”.

Внизу “я” улыбнулся чуть шире и, не отрывая взгляда от окна, медленно нажал на экран телефона, как на кнопку.

И в моей кухне, прямо за спиной, раздался один-единственный вежливый стук – тот самый, с которого всё начиналось.

Глава Е – «Ель»

Стук за спиной был таким вежливым, что от него хотелось не испугаться, а извиниться. Один аккуратный удар – как напоминание: “мы здесь”. Я стоял у окна, сжимая край стола, и не оборачивался. Любое движение казалось частью сценария, который уже проигран где-то раньше.

Снова стук. Такой же. Никакой злости, никакой спешки. Только терпение.

Телефон на столе погас, будто ему больше не нужно было убеждать. Внизу, на тротуаре, “я” убрал телефон от уха и сделал шаг назад, растворяясь среди людей так, будто они его прикрыли. Но я успел увидеть последнее: он не ушёл в сторону. Он ушёл вглубь толпы, как в материал, который принимает форму.

Я медленно развернулся.

В кухне никого не было. Дверь в коридор была приоткрыта ровно на тот же сантиметр, на который утром был сдвинут коврик у входа. Я почувствовал, как меня снова пытаются заставить “проверить”: подойти, заглянуть, убедиться. Исправить момент. Согласиться.

Я захлопнул дверь в коридор.

Стук переместился, будто тот, кто стучал, понял правила игры и выбрал другое место. Теперь он шёл от входной двери квартиры – глухо, через стену: один удар, пауза, один удар. Не требование открыть. Отметка: “мы рядом”.

Я схватил коробку с карточками и сунул её в рюкзак, как улику. Это было глупо: если “они” умеют оставлять вещи у меня на столе, то рюкзак их не остановит. Но действие давало иллюзию управления, а мне нужна была хотя бы иллюзия.

Выйти из квартиры оказалось легче, чем я ожидал. Дверь не сопротивлялась, замок не клинил. В подъезде было тихо, слишком чисто и ярко, как в день после ремонта. Я спустился и вышел на улицу.

И сразу понял: город изменился.

Не катастрофически, не как в кино. Он выглядел так же, но детали были сдвинуты на сантиметр – как коврик. Рекламные щиты казались новыми, хотя вчера были облезлыми. Светофоры переключались слишком синхронно. И главное: люди шли чуть быстрее нормы, как будто кто-то подкрутил общий темп.

Телефон показал обычное утро. Но в отражении экрана, как водяной знак, снова светилось: 17:40. Я опустил телефон. Время перестало быть числом и стало меткой.

Я решил идти туда, где всегда много людей. Там легче раствориться, сложнее “отметить”. Площадь у торгового центра была ближайшей. Я пошёл быстрым шагом, не оглядываясь.

И на подходе увидел её.

Ёлку.

Огромную, идеально ровную, поставленную посреди площади так, как ставят в конце ноября. Но сейчас была середина сезона, когда ёлку ещё не должны устанавливать. Она стояла, как ошибка, которую никто не замечает. На ней не было игрушек – только гирлянды. Они не мигали и не переливались, как обычно, а пульсировали ровным светом, словно у дерева было сердце и оно работало по расписанию.

У подножия толпились люди. Некоторые фотографировали, некоторые просто стояли, подняв головы. Лица у них были спокойные – слишком спокойные. Я услышал обрывки фраз:

– Рано в этом году…

– Какая высокая…

– Прямо как… как надо…

Я подошёл ближе, и меня ударило странное чувство: ёлка выглядела не праздничной, а служебной. Как устройство. Как вахта, только вертикальная.

На нижних ветках висели вещи. Не украшения. Вещи.

Ключи на карабине. Детская варежка. Билетик, похожий на мой, только с другой буквой. Чей-то паспорт. Телефон без чехла. Они висели аккуратно, как экспонаты, распределённые по уровню значимости: чем выше – тем “личнее”.

Я почувствовал, как волосы на затылке приподнялись, потому что узнал один предмет сразу, без сомнений: старая флешка с трещиной на корпусе. Я потерял её два года назад, и тогда думал, что она просто выпала из кармана. Она висела на ветке на уровне моего лица, как приманка.

Я протянул руку – и остановился.

Из рюкзака, будто напоминая о себе, упёрлась в спину коробка с карточками. Я достал следующую. Буква Е.

«Е – Ель».

И ниже, одной строкой:

«Не украшай то, что уже выбрало тебя».

Я перечитал. “Не украшай” – значит, не трогай, не добавляй, не участвуй. Потому что любое участие здесь – подтверждение. Как взгляд в монитор. Как шаг к окну. Как ответ по телефону.

Но флешка висела так близко, так вызывающе “моя”, что мозг почти кричал: “Забери. Верни. Докажи, что это не их”.

Я снова потянулся и коснулся флешки кончиками пальцев.

В ту же секунду гирлянда на ёлке пульснула сильнее. Не ярче – плотнее. Свет будто стал тяжёлым. И я почувствовал, как ветка мягко прогнулась в мою сторону, как рука, которая “помогает” взять.

Это было не движение дерева от ветра. Ветра не было.

Я резко отдёрнул руку.

Рядом стояла женщина и смотрела на ветви. Она сняла с нижней ветки чужие ключи – легко, без усилия, как будто ключи её ждали. Она улыбнулась, прижала ключи к груди и сказала кому-то рядом:

– Смотри, оно отдаёт, если попросить.

Я хотел сказать: “Не трогайте”. Но слова застряли. Я понял: предупреждать бесполезно. Для них это праздник. Для меня – механизм.

И тут я увидел на ветке выше предмет, от которого у меня перехватило дыхание: мой паспорт. Тот самый, который лежал дома в ящике. Я не носил его с собой. Он не мог оказаться здесь.

Он висел, чуть раскрытый, и страница с фотографией смотрела вниз, как листовка. Под паспортом на иголке была привязана тонкая бумажка: «Ещё немного – и комплект будет полным».

Стук, который преследовал меня дома, вдруг прозвучал здесь – не ушами, а внутри. Одна отметка, как печать.

Телефон завибрировал. Сообщение появилось без звука:

«Е пройдено. Дальше – Ё. Ёмкость уже приготовлена. Ты перестанешь расползаться».

Я отступил от ёлки на шаг, потом на два. Люди продолжали смотреть вверх, улыбаться, тянуться к веткам, как к витрине с обещаниями. А ёлка, ровная и безупречная, пульсировала своим светом, будто считала нас по одному.

Я развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь.

Но, уходя, я всё равно чувствовал: даже если я не взял паспорт, даже если не “украшал”, ёлка уже сделала своё. Она показала мне, что мои вещи могут оказаться где угодно. А значит, и я сам – тоже.

И самое неприятное было даже не это.

Самое неприятное – что часть меня, маленькая и предательская, всё ещё хотела вернуться и проверить, висит ли мой паспорт там же.

Потому что именно так и работает “Е”. Не как дерево. Как привычка участвовать, когда тебя уже выбрали.

Глава Ё – «Ёмкость»

Я ушёл с площади так быстро, как позволяли ноги, но ощущение ёлки прилипло к спине, как запах дыма после пожара. Я не оглядывался – из принципа, из упрямства, из страха увидеть, что она “пошла” за мной. Город шумел, люди спешили, витрины отражали меня десятками копий, и каждая копия казалась чуть запаздывающей.

Телефон снова показал обычное время. На секунду я почти поверил, что это была истерика, совпадение, нервный перегрев после ночи без сна. И именно в этот момент на экране высветилось уведомление: «Курьер прибыл». Без приложения, без службы доставки, без номера.

Я остановился у входа в торговый центр, где камеры, охрана и толпа должны были быть моей защитой, и тут же услышал, как кто-то произнёс за моей спиной:

– Доброе утро. Вам посылка.

Голос был нейтральный, рабочий, как у людей, которые привыкли не задавать вопросов. Я обернулся.

Парень в серой куртке держал в руках короб – не картонный, а пластиковый, с креплениями, как транспортный контейнер. На крышке, выдавленная в пластике, была буква Ё. Не наклейка, не маркер – заводская, как часть формы.

– Я ничего не заказывал, – сказал я.

Курьер кивнул, будто это не имело значения.

– Оплата не требуется. Получатель – вы, – он протянул мне планшет для подписи.

На экране вместо фамилии было: «Ёмкость». И строка: «Подтвердить получение».

Я отступил на шаг. В этот момент в толпе рядом кто-то резко остановился, и люди вокруг, как по команде, тоже притормозили, образуя вокруг нас неровное кольцо. Слишком синхронно. Слишком спокойно. Я почувствовал, как перехватывает дыхание: толпа стала стеной.

– Я не буду подписывать, – сказал я.

– Тогда отметим отказ, – спокойно ответил курьер. – Но контейнер всё равно ваш.

Он поставил короб на землю. Пластик стукнулся о плитку глухо, как сейф. И сразу же крышка чуть приподнялась – не открылась, а как будто “проверила”, есть ли снаружи воздух.

Изнутри пахнуло тем же сладковато-больничным запахом, который я чувствовал у колодца. У меня свело желудок.

Я развернулся и пошёл в сторону входа в торговый центр.

И тут услышал сзади быстрые шаги – курьер шёл за мной, но не с коробом. Короб… короб поехал сам.

Не катился, как на колёсиках – у него не было колёс. Он скользил по плитке, оставляя на ней сухой след, как будто под ним был тонкий слой льда.

Я ускорился. Люди в кольце расступались ровно настолько, чтобы я прошёл, но не так, чтобы можно было резко уйти в сторону. Они двигались как двери, которые открываются только в одном направлении.

У входа в торговый центр стояла рамка металлоискателя. Я проскочил внутрь, не останавливаясь, и охранник поднял руку:

– Молодой человек—

Его голос оборвался, как будто кто-то выключил звук. Он продолжал шевелить губами, но я не слышал. Я оглянулся: курьер уже был в двух шагах, а короб – в метре за ним. Крышка подрагивала, будто изнутри кто-то стучал изнутри ногтями.

Я рванул к эскалатору на второй этаж. Толпа была плотная, но странно дисциплинированная: люди не возмущались, не ругались, просто расступались в нужный момент и снова сомкались. Я слышал своё дыхание и собственный пульс, а всё остальное – как через вату.

На эскалаторе я перепрыгнул через две ступени, ухватился за поручень, поднялся быстрее потока. На середине пролёта оглянулся.

Короб поднимался следом.

Он стоял на ступеньке идеально ровно, крышкой кверху, как пассажир. Курьер держался рядом, одной рукой касаясь контейнера – не толкая, а будто “сопровождая”. Люди на соседних ступенях не смотрели на него, как не смотрят на чужую боль: взгляд скользил мимо, как будто контейнер – часть интерьера.

Я сорвался на бег по галерее. Впереди – магазин электроники, затем – выход на пожарную лестницу. Я знал план центра, потому что такие места всегда спасают иллюзией: если знаешь схему, будто бы контролируешь.

Телефон завибрировал – я не хотел смотреть, но экран вспыхнул сам, на бегу:

«Ё – это то, что помещает тебя, когда для тебя больше нет места».

Ниже: «Беги, пока ты ещё снаружи».

Я влетел в коридор с табличкой “служебные помещения”, толкнул дверь, которая должна была быть закрыта. Она открылась легко. Внутри – узкий проход, трубы, запах моющих средств. Ровно как подвал, только выше этажом.

За спиной послышался короткий хлопок: короб ударился о дверной косяк и… не застрял. Он прошёл, хотя был шире проёма. Не “протиснулся”, не “сломал” дверь. Он просто прошёл так, будто его размеры – не физика, а договор.

Я побежал по служебному коридору и увидел впереди пожарную лестницу. Металлическая дверь с красной ручкой. Я дёрнул. Она была заперта.

Рукоятка не поддавалась. Я ударил плечом – боль резанула, дверь не дрогнула. Сзади скользнул короб, совсем близко. Я слышал, как крышка открывается чуть сильнее – как рот.

– Подпишите, – тихо сказал курьер, уже без вежливости. – Это ускорит процедуру. Вам будет легче.

Я развернулся и метнул в него всё, что было под рукой: пластиковый конус “мокрый пол”, который стоял у стены. Конус ударил курьера в грудь. Он отступил на шаг, но выражение лица не изменилось. Как будто это не больно, а просто “внесено в протокол”.

Я схватил огнетушитель, сорвал пломбу, нацелил струю в короб.

Белый порошок ударил в открытую щель под крышкой. На секунду контейнер замер, будто “задохнулся”. Я увидел внутри не пустоту, а движение – как тень под водой. И услышал звук, от которого у меня свело зубы: короткий, довольный вдох.

Короб дёрнулся вперёд.

Крышка распахнулась шире, чем должна была позволять петля. Внутри не было стенок. Внутри была глубина – та же самая, только упакованная в пластик. Я отшатнулся, но спиной упёрся в запертую дверь.

Курьер сделал шаг, поднял планшет и произнёс ровно, как на выдаче заказа:

– Получатель подтверждён. Ёмкость активирована.

Контейнер рванулся ко мне, и я прыгнул в сторону в последний момент. Крышка хлопнула о стену, оставив в штукатурке вмятину… но не пластиком. Как будто ударило что-то тяжёлое изнутри.

Я побежал обратно по коридору, туда, где свет и люди. За мной скользил короб, а курьер не спешил – он шёл, как человек, который знает, что бегущий всё равно упрётся в дверь.

Я вылетел в галерею торгового центра и закричал:

– Помогите!

Голос прозвучал, но люди не обернулись. Они продолжали идти, как будто моя просьба – часть фоновой рекламы. Я схватил девушку за рукав – она посмотрела на мою руку с таким выражением, словно я нарушил личное пространство, и спокойно высвободилась, даже не ускорив шаг.

Я понял: здесь никто не “видит” конфликт. Потому что конфликт – это мой. А они живут по общему темпу.

Я рванул к ближайшему выходу на улицу и нажал кнопку аварийной сигнализации у двери. Сирена должна была завыть. Но вместо сирены раздался один-единственный вежливый стук – как у меня дома.

Короб догнал меня у выхода. Крышка приоткрылась, и изнутри потянуло холодом. Я увидел на внутренней стороне крышки новую надпись, появившуюся будто из конденсата:

«Поместись».

Я сделал шаг назад… и наткнулся на что-то твёрдое. На стене за спиной висели жалюзи витрины, опущенные почти до пола. Раньше их не было. Теперь были. И они закрывали проход, как занавес.

Телефон мигнул последним сообщением:

«Ё пройдено. Дальше – Ж. Не смотри в щели. Ждут взгляда».

А короб резко дёрнулся вперёд, как будто кто-то внутри наконец-то нашёл правильный угол, чтобы “взять” меня целиком

Глава Ж – «Жалюзи»

Короб дёрнулся вперёд так резко, что воздух передо мной будто смяло. Я успел отшатнуться, но пятки упёрлись в стену – там, где секунду назад была просто витрина, теперь висели жалюзи, опущенные почти до пола. Узкие ламели шли ровными полосами и слегка дрожали, будто внутри них спрятан сквозняк, которого здесь не было.

Контейнер раскрылся шире. Изнутри ударило холодом, как из морозилки, и сладковатым запахом стерильности, от которого начинало тошнить. Я видел край “внутренней” темноты – не пустой, а объёмной, как колодец. Она тянула взгляд так же, как тянет высота, когда стоишь на краю.

Я попытался рвануть влево, вдоль витрины, но жалюзи, как занавес, перекрыли проход. Повернулся вправо – там тоже, как по команде, опустилась такая же решётка ламелей. Люди вокруг шли своим темпом. Я видел их плечи, пакеты, лица – они проходили в метре, и ни один не смотрел на меня так, будто здесь происходит что-то реальное.

– Это нарушение эвакуационных норм! – выкрикнул я в пустоту, сам не понимая, зачем. Рациональность умирает последней и умирает громко.

Курьер стоял в трёх шагах и смотрел спокойно, как сотрудник склада, наблюдающий за погрузкой.

– Не сопротивляйтесь, – произнёс он. – Вы мешаете упаковать правильно.

Контейнер рванулся снова. Я метнулся вперёд и в последний момент упал на бок, проскользив по гладкому полу. Крышка хлопнула в сантиметре от моего плеча – и удар был не пластиковый. По полу прошла вибрация, как от удара металлом. Будто внутри у ёмкости есть что-то тяжёлое, что бьёт не по внешнему миру, а по моим возможностям.

Я вскочил и оказался лицом к жалюзи. Между ламелями была узкая щель, и в щели – свет из галереи, обычный, торговый. Мне хотелось заглянуть. Убедиться, что там есть “выход”. Проверить. Снова это проклятое “проверить”.

Телефон в кармане завибрировал, и экран вспыхнул сам, будто чтобы я не искал его рукой. Сообщение было коротким:

«Ж – Жалюзи. Не смотри в щели. Это учится через взгляд».

Я застыл, чувствуя, как мозг вцепляется в противоречие: чтобы выбраться, надо увидеть; чтобы выжить, нельзя смотреть.

Контейнер снова придвинулся, почти касаясь меня. Из щели под крышкой донёсся звук – тихий вдох, словно кто-то внутри примерял объём моего тела.

Я закрыл глаза.

Не театрально, не “отважно” – просто закрыл, потому что иначе взгляд сам прыгнет в щель. И в темноте под веками я услышал, как жалюзи напротив шевельнулись. Не от ветра – от присутствия.