Квартира 0

— Почему вас интересует снимок?

— На нём человек, которого не стоит показывать посторонним.

— Какой человек?

— Вы сами.

— И что со мной не так?

Она медленно выдохнула.

— Ничего. В этом и дело.

Егор достал распечатку и протянул ей. Марина посмотрела. Её взгляд остановился на двери, потом на развязанном шнурке мальчика, затем снова на двери.

— Оригинал где?

— В надёжном месте.

— Вы сделали копию.

— Я занимаюсь цифровым восстановлением. Было бы странно, если бы не сделал.

— Не публикуйте снимок.

— Почему?

— Не потому, что это тайна мирового значения, — устало ответила Марина. — Просто ваши детские фотографии не должны становиться темой для чужих развлечений.

Егор забрал лист.

— Допустим. Тогда скажите, кто сделал снимок.

— Не знаю.

— Вы узнали дверь.

— Я знаю дом с детства.

— И знаете, что мать платила за неё двадцать семь лет. И знаете про ключ. И приехали через несколько часов после звонка, чтобы предложить мне миллион. Слишком многое для забытой дворницкой.

Она не спорила. Оттого разговор становился ещё неприятнее.

Входная дверь хлопнула. Мимо прошли двое подростков с пакетами из продуктового магазина. Один бросил взгляд на фотографию в руках Егора, но ничего не сказал. Марина переждала, пока они исчезнут за лестничным поворотом.

— Дайте ключ, — произнесла она.

— С какой стати?

— Посмотрю, он ли это.

— Опишите его.

Марина впервые замешкалась с ответом. Егор заметил, как её взгляд переместился к его правой руке, будто маленький латунный предмет уже лежал на ладони.

— Круглая головка, — сказала она. — Старый сплав. Небольшая отметина.

— Какая?

— С одной стороны выбит ноль.

Егор оставил руку в кармане. Совпадение перестало быть удобным словом.

— От чего он?

— От старого замка.

— Которого здесь больше нет?

— Да.

— Значит, он бесполезен.

— В обычном смысле.

Егор поднял голову.

— А в необычном?

Марина посмотрела на часы. Ей, похоже, стало холодно: она застегнула пальто до верхней пуговицы.

— Я не собираюсь объяснять вам то, чего сама до конца не понимаю. Вашей матери было проще не задавать вопросов. Она знала, к чему это приводит.

— К чему?

— К чужим бедам.

— Моя мать что-то сделала?

Марина резко повернулась к нему. За секунду её спокойствие исчезло.

— Не смейте говорить о ней так, будто вам известно, через что она прошла.

— Я ничего о ней не говорю. Я спрашиваю.

— Вот и спросили.

Они стояли друг против друга, разделённые несколькими плитками пола. Егор вдруг увидел в ней не защитницу старой тайны, а человека, у которого закончились приготовленные ответы.

— Кто был ваш отец? — спросил он уже тише.

— Техник. Позже смотритель дома. Он здесь работал, когда вас ещё не было.

— В каком году умер?

— В двадцать первом.

— И с тех пор вы продолжали собирать деньги. Почему? Если дворницкой давно нет.

Марина опустила глаза на конверт. Потом сунула его обратно в сумку.

— Я поняла. Вы не примете предложение.

— Не приму, пока не узнаю правду.

— Хорошо.

Это «хорошо» прозвучало так буднично, что Егор на мгновение растерялся. Он ожидал угроз, требований, хотя бы новой попытки уговорить.

— Тогда я попрошу только об одном, — продолжила она. — Не втягивайте в это других жильцов. Они ничего не решали.

— А кто решал?

— Те, кому было что терять.

Она направилась к выходу. Егор поспешил за ней.

— Марина Львовна. Вы же сами попросили меня встретиться. Неужели думали, что я возьму деньги и забуду про фотографию?

У двери она остановилась.

— В детстве вы спрашивали мать о том лете? — неожиданно спросила она.

Егор не понял связи.

— О каком именно?

— О девяносто девятом.

— Мне было шесть. Я почти ничего не помню.

— Значит, она сдержала слово.

У него неприятно сжалось в груди.

— Какое слово?

Марина явно пожалела о вопросе.

— Я не должна была этого говорить.

— Но сказали.

— Не надо искать смысл в каждой моей фразе.

Она толкнула дверь плечом, вышла на улицу и исчезла за припаркованным фургоном. Егор остался с фотографией в руке. Он смотрел сквозь стекло, пока серое пальто не растворилось в потоке людей у перекрёстка.

* * *

Дома он раскрыл свою записную книжку и поставил галочки напротив трёх пунктов.

«Марина подтверждает помещение».

«Возможная бывшая дворницкая».

«Ключ с нулём ей известен».

Четвёртым пунктом он написал: «Она сдержала слово» — и подчеркнул дважды. Марина не заметила, как проговорилась. Смысл её фразы оставался неясным, но впервые возникло ощущение, что мать не просто избегала болезненных воспоминаний. Она дала кому-то обещание — и выполняла его всю жизнь.

Егор открыл поиск и набрал: «дворницкие в жилых домах Москва 1970». Нашёл несколько фотографий, техническое обсуждение ремонта и старый форум, на котором люди спорили о принадлежности подлестничных помещений. Ничего определённого.

Он хотел закрыть ноутбук, но вспомнил, что Марина ни разу не попросила показать квитанции. Её интересовала только фотография. И ключ.

Телефон завибрировал.

Незнакомый номер прислал короткое сообщение:

«Предложение действительно до конца недели. Не ищите в доме тех, кто мог бы объяснить вам больше. Их здесь нет».

Егор перечитал дважды. Номер не совпадал с тем, по которому он звонил Марине. Возможно, она писала с другого телефона. Возможно, кто-то другой узнал о разговоре. Он сохранил сообщение, не отвечая.

В соседней комнате тихо тикали материнские часы. В квартире было душно, и Егор подошёл к форточке. Внизу, возле контейнерной площадки, дворник поправлял завязанный мешок. Мир продолжал заниматься своими делами.

Егор взял распечатку и пригляделся к дверной ручке. На старом снимке она находилась необычно низко, примерно на уровне плеча шестилетнего ребёнка. Он вдруг вспомнил слова электрика о пороге и полах разной высоты.

Что, если за стеной действительно оставалась комната, а кто-то уже двадцать семь лет не хотел, чтобы её нашли?

Это предположение было гораздо приятнее, чем услышанный вчера голос. Комнату можно измерить. Дверь — установить по планам. Человека, который отправил сообщение, — найти.

Он решил начать с соседей.

Предупреждение Марины его не остановило.

Кто-то в этом доме должен был помнить девяносто девятый год и не бояться говорить о нём.

Глава 4. Два жильца

На следующий день Егор понял, почему мать годами знала всех соседей.

В старом доме сведения не хранились в одном месте. Один человек помнил, когда меняли трубы, другой — кто ругался из-за мусоропровода, третий знал, у кого после приватизации оказалось помещение под лестницей. Официальные объявления снимали через неделю. Чужие обиды оставались на десятилетия.

Егор начал с председателя совета дома, которого мать называла Сергеем Николаевичем, хотя по возрасту тот годился ему в младшие братья. Председатель ответил на третье сообщение и прислал копию перечня общедомового имущества. Подвалы, чердак, машинное отделение лифта, две кладовые для уборочного инвентаря. Никакого нулевого помещения.

«А дворницкая раньше была?» — спросил Егор.

«В старых домах всякое было. Проект смотрите».

«Где?»

«Лучше спросите у Раисы Глебовны из сороковой. Она ещё при старом ЖЭКе работала, только к документам её близко не подпускайте. Она все документы складывает в шкаф и забывает».

Сороковая квартира находилась этажом ниже материнской. На дверном звонке висела бумажка «ЗВОНИТЬ ОДИН РАЗ». Егор послушался.

Раиса Глебовна открыла не сразу. Ей было за семьдесят, но держалась она прямо и разговаривала как человек, привыкший выдавать распоряжения через окошко бухгалтерии.

— Вы из сорок второй. Сын Нины? Заходите. Только обувь снимите, полы вымыты.

В комнате горела настольная лампа, хотя за окном ещё было светло. На диване лежала стопка районных газет. Раиса Глебовна указала на табурет, сама села напротив.

— Про Нину я знаю, — сказала она. — Лидия рассказала. Сердце у вас как?

— Нормально.

— Это вы сейчас так думаете. Потом догонит.

Егор не стал спорить. Он показал фотографию.

— Узнаёте место?

Раиса Глебовна надела очки, потом вторую пару, с более толстыми стёклами.

— Конечно. Под лестницей. Тут раньше одна жила.

— Кто?

— Не вспомню фамилии. Высокая такая, в очках. С мальчиком. Я думала, она снимала комнату у домоуправления.

Егор достал блокнот.

— В каком году?

— В девяносто девятом. Летом. Я точно помню, потому что у нас тогда сына в армию забирали, он ещё в августе вернулся по здоровью.

— У женщины был сын?

— Не знаю, чей он был. Ходил за ней, держался за подол. Светленький. Лет пяти или шести. Видела раза два, может, три. Она не представлялась.

— Как выглядела комната?

— Вы шутите? Я туда не ходила. Дверь была зелёная, сверху три стеклянные вставки. Когда свет внутри горел, они светились.

Егор поднял взгляд. На его фотографии за плечом мальчика различались три светлых прямоугольника, но они находились на дальней стене, будто отражались в другом стекле.

— У вас что-нибудь сохранилось с того времени? Фотографии подъезда, записи?

— Я же в бухгалтерии работала. У меня счета за сорок лет. Кому нужны — никто не спрашивает. Как ремонт затеют, сразу приходят: Раиса Глебовна, у вас случайно ведомость не завалялась?

Она поднялась и вышла в коридор. Егор слышал, как там открываются дверцы шкафа и один за другим падают на пол тяжёлые полиэтиленовые пакеты.

Через пять минут хозяйка вернулась с коробкой от обуви.

— Вот. Сбор на домофон в девяносто девятом. Мы хотели нормальный, с кодом, как у людей. Сначала согласились все, потом половина передумала.

Внутри лежали квитанции, списки и рукописная ведомость. Бумага пожелтела, но подписи можно было разобрать.

Возле номера 40 стояла фамилия самой Раисы Глебовны. Ниже были 41, 42 — Ланская, 43. Егор перевернул лист.

На обороте мелким почерком, в отдельной строке, значилось: «0 — 60 р. наличными».

— Это за ту комнату? — спросил он.

— А за какую ещё? Деньги принесла сама женщина. Расписалась неразборчиво, а фамилию назвать отказалась. Я ей говорю: без фамилии платежа нет. Она отвечает: тогда считайте добровольным взносом. Я и записала отдельно.

— Могу сфотографировать?

— Только без моей фамилии в интернете.

Егор сделал снимок. На ведомости стояла дата: 22 июля 1999 года.

— А вы уверены, что видели её именно тогда?

— Конечно. Я уезжала к сестре двадцать четвёртого. Вернулась в августе. Так что двадцать второго была точно дома.

— Она выходила из этой двери?

Раиса Глебовна задумалась.

— Видела, как она её закрывала. Причём мальчик был уже внутри. Я ещё сказала: нечего ребёнка держать в кладовой. Она на меня так посмотрела, будто я ей что-то ужасное сказала.

— А потом?

— Потом я уехала. Когда вернулась, дверь была закрыта. Совсем закрыта. Рабочие что-то переделали, я решила, что кончилась самодеятельность.

Егор хотел спросить, не узнала ли она женщину на каком-нибудь более позднем снимке, но заметил, что хозяйка смотрит на него уже с подозрением.

— Зачем вам это? — спросила она.

— Мама платила за эту комнату.

— Нина? — Раиса Глебовна присвистнула. — Вот уж не думала. Она летом девяносто девятого сама еле на ногах держалась.

— Вы её видели больной?

— Видела. Лицо белое, руки тряслись, когда ключ в замок вставляла. Но спрашивать не стала. У каждого бывает своё.

Перед уходом Егор попросил разрешения ещё раз снять ведомость крупным планом. Раиса Глебовна подержала бумагу двумя пальцами, чтобы не загибалась.

— Кто-нибудь ещё помнит дверь?

— Витя Захаров должен. Он тогда по дому с инструментами бегал. Квартира двадцать шесть. Только не верьте ему, если скажет, что тут всегда был порядок. Он этот порядок своими руками наводил.

* * *

Виктор Захаров открыл дверь почти сразу. Мужчина лет шестидесяти с крупными руками, коротко стриженными седыми волосами и следом ожога над запястьем. В прихожей у него стояли рыболовные сапоги, на батарее сушились две варежки, хотя до сильных холодов было ещё далеко.

— Про помещение под лестницей? — переспросил он. — Было. Конечно, было.

Егор почувствовал облегчение.

— Знаете, кто там жил в девяносто девятом?

— Старик какой-то. Не из наших. Седой, сутулый, чемодан всегда таскал. Он там и спал, насколько я помню. Отец Даниловой его привёл, по знакомству. Я тогда сантехником подрабатывал, подвал обслуживал.

— Один жил?

— Один.

— Без женщины и ребёнка?

Виктор Михайлович нахмурился.

— Какая женщина? Я его сам видел почти каждый вечер. Мужик с бородой, в тёмной жилетке. И всё. Никого при нём не было.

— Раиса Глебовна из сороковой говорит, там жила женщина с мальчиком.

— Раиса вам ещё расскажет, что в подвале атомную станцию построили. Она половину вещей путает.

— У неё сохранилась ведомость. Женщина с мальчиком была двадцать второго июля. И дверь она видела.

Собеседник перестал улыбаться.

— Двадцать второго, говорите?

— Да.

Виктор отвёл глаза. Егор подумал, что тот тоже собирается завершить разговор. Но мужчина неожиданно пригласил его внутрь.

На кухне стоял металлический ящик с инструментами. Виктор достал из буфета пластиковую папку, вынул несколько ветхих листов и разложил на столе.

— Я тогда помогал писать акт по щитовой. Не как официальный член комиссии. Мастер попросил зарисовать, какие автоматы меняли. После возгорания всё было на нервах.

— Какого возгорания?

— В июле. Небольшого. Проводка грелась, потом коротнуло. Полдома без света сидело. Вот отметка: девятнадцатое число.

На листе действительно значилось «19.07.99». Ниже — перечень заменённых деталей, замечания о повреждении изоляции и простая схема кабельного ввода. Внизу подпись Захарова.

— В щитовой кто-то пострадал?

— Не знаю. Говорили, Нину Ланскую с сердцем увезли. Надышалась дымом, что ли.

Егор медленно положил лист.

— А дверь под лестницей?

— После короткого замыкания её замуровали. Так мне сказали.

— Когда?

— Я же говорю, после пожара. Двадцатого, может, двадцать первого. Там с утра до вечера долбили.

Егор открыл на телефоне снимок ведомости.

— Но двадцать второго Раиса получила деньги от женщины, которая закрывала эту дверь. Вы уверены в дате?

Виктор посмотрел на лист. Потом на телефон. Несколько секунд он молчал.

— Наверное, я ошибся. Когда всё это замуровали, не помню точно. Но старик там был. Его самого я видел. Сколько угодно спорьте.

— Может, комната переходила из рук в руки?

— За два дня? — Виктор усмехнулся без веселья. — Не гостиница же.

Егор хотел задать ещё один вопрос, но мужчина сложил бумаги и направился к двери.

— Не люблю я об этом. Тогда с электричеством столько беды было, а крайних потом искали среди работяг. Извините, если грубо.

Он выпустил Егора в коридор и на прощание сказал:

— Если хотите именно планы, поговорите с Никитиной. Её дядя инженер по дому был. Он и чертежи хранил. Девчонка сейчас сама в архивах работает. Только она вам тоже, может, не обрадуется.

Егор спустился по лестнице пешком. На третьем этаже пахло краской: кто-то обновлял дверь и выставил в общий коридор старую полку. Мальчик лет десяти сидел на полу и приклеивал к картонной коробке бумажные колёса. Он посмотрел на Егора, словно тот мешал работе, а потом снова склонился над своей машиной.

На площадке первого этажа Егор задержался перед глухой стеной. Только что два человека дали ему показания, противоречившие друг другу. Оба могли ошибаться; оба могли говорить правду. Но простое предположение, что за два дня комнату успели сдать разным жильцам, слишком охотно превращало отсутствие ответа в ответ.

Он набрал Сергея Николаевича, председателя совета дома. Тот ответил недовольным голосом:

— Я вам перечень отправил. Что ещё?

— Мне нужно понять, кто в девяносто девятом оплачивал работы на первом этаже. Не владельца комнаты найти. Просто подрядчика.

— У меня и документов-то с тех лет нет. Жильцы тогда сами собирали. Архив правления появился позднее.

— А в старых протоколах могут сохраниться даты?

— Протоколы у людей по квартирам. Знаете, как у нас? Смена лампочки на собрании обсуждается, а через два месяца никто не помнит, кто купил лампочку.

Он уже собирался попрощаться, но Егор попросил разрешения посмотреть объявления, снятые с доски во время последнего ремонта. Председатель помолчал и назначил встречу через полчаса у подсобки. Сказал, что обещать ничего не будет.

Подсобка оказалась узкой комнатой с раковиной без смесителя. У стены стоял пылесос, на полках — папки и пластиковые ведра. Сергей Николаевич пришёл с ключами и ноутбуком, который разряжался быстрее, чем успевал загружаться.

— Смотрите сами, — сказал он. — Только бумагу не разбирайте по одному листу. Потом не соберём.

Они нашли подборку решений за последние двадцать лет. Там были десятки заявлений: жалоба на шум вентилятора, просьба повесить зеркало в лифте, смета на замену доводчика. До девяносто девятого эти документы не доходили. В папке с прежними управляющими организациями обнаружился перечень незакрытых вопросов, переписанный на компьютер уже в двухтысячных.

«Первый этаж, второй подъезд. Сверить сведения по технической нише».

Ни номера, ни даты обращения, ни подписи.

— Кто это написал? — спросил Егор.

— Не знаю. Переписывали из бумажного журнала. Может, бухгалтер, может, инженер. Такие пункты переходят из списка в список, пока не выяснится, что никто уже не помнит, зачем они там.

— Вы сами когда-нибудь видели дверь в этой стене?

— Я в дом переехал в две тысячи шестом. Видел только стену.

Егор достал фотографию и повернул экран так, чтобы председатель мог рассмотреть номер на двери. Сергей Николаевич не потянулся к телефону и не сделал круглых глаз. Посмотрел внимательно, потом указал на нижний край снимка.

— Здесь перила прежние. Наши. Но вы ведь знаете, что фотографии бывают смонтированы?

— Знаю.

— Тогда я не понимаю, чего вы от меня хотите.

— Чтобы вы не говорили потом, будто никаких вопросов не было.

Председатель усмехнулся:

— Это я могу. Зарегистрируйте обращение в совет дома. Я отвечу, что у нас нет сведений. Хоть честно будет.

Егор написал обращение прямо на телефоне. Не стал упоминать голос за стеной. Попросил установить, существует ли в архиве дома акт закрытия технической ниши и кто его подписал. Сергей Николаевич продиктовал адрес для отправки и объяснил, сколько времени уйдёт на ответ.

На улице Егор обнаружил, что ему стало немного спокойнее. Он провёл почти час среди скучных бумаг и ничего не доказал. Но теперь в истории появился хотя бы один вопрос, от которого нельзя было отмахнуться ссылкой на чужую память.

Он посмотрел на снимок ведомости Раисы Глебовны. Женщина помнила двадцать второе июля потому, что собиралась к сестре. Захаров связывал ремонт с пожаром девятнадцатого. Две опоры, ни одна из которых не могла заменить третью — подлинный акт работ. Если он существовал, искать его следовало не в чьём-то испуганном взгляде, а там, где привыкли хранить непонятные старые бумаги.

* * *

В квартире матери Егор разложил на столе три предмета: свою фотографию у двери, снимок ведомости Раисы Глебовны и копию акта Захарова.

Все три предмета относились к июлю девяносто девятого и, насколько Егор мог судить, были подлинными. Оба свидетеля описывали дверь под одной и той же лестницей. Но у одного там находилась женщина с ребёнком; у другого — одинокий пожилой мужчина. Первая видела дверь открытой двадцать второго числа. Второй считал, что к тому времени её уже заложили.

Егор попытался составить последовательность событий. Девятнадцатого — короткое замыкание. Двадцатого или двадцать первого — ремонт. Двадцать второго — женщина с мальчиком. Потом исчезновение двери. Ничего невозможного. Мужчина мог уехать, женщина — приехать. Захаров мог перепутать даты, Раиса — людей.

Только один вопрос оставался без ответа: почему никто не знал, кто владел этой комнатой, и оба говорили о её жильцах так уверенно, словно видели их каждый день?

Он открыл фотографию, сделанную в шестилетнем возрасте. Увеличил на экране маленькую овальную цифру над дверью. Она была похожа на ноль на головке ключа — узкий вытянутый овал с чуть неровным нижним краем.

Впервые Егор подумал не о том, что он забыл эту дверь.

Он подумал о том, кто стоял по другую сторону в момент съёмки.

За окном проехала тяжёлая уборочная машина, и стёкла на кухне едва заметно задрожали. Егор закрыл ноутбук и набрал в поиске имя Софьи Никитиной.

Глава 5. План без комнаты

Софья Никитина ответила не сразу. Сначала она спросила, кто дал Егору номер. Потом — почему он решил, что она занимается именно их домом. Выслушав объяснение про дядю, произнесла:

— Мой дядя умер три года назад. Если вы ищете человека, который подписывал старые акты, то опоздали.

— Мне нужны планы.

— Планы чего?

— Общих помещений. Первый этаж, второй подъезд. Мне сказали, что у него могли сохраниться копии.

— А вы кто?

Егор назвал имя и квартиру. На другом конце некоторое время молчали.

— Ланской, — повторила Софья. — Нина Ильинична вам родственница?

— Мама. Она умерла в октябре.

— Соболезную.

Голос у неё немного изменился. Егор услышал движение бумаг, негромкий стук закрывающегося ящика.

— У меня есть кое-что из дядиного архива. Но заранее предупреждаю: если вы решили, что у вашего подъезда лишняя площадь, на которую можно оформить собственность, я не занимаюсь такими делами.

— Я даже не уверен, что площадь существует.

— Тогда приходите. Сегодня после пяти. И принесите то, из-за чего вы так уверены, что нужно изучать именно первый этаж.

Она продиктовала адрес небольшой мастерской возле Савёловской и повесила трубку.

* * *

Офис оказался бывшим производственным помещением на втором этаже здания из красного кирпича. На двери висела табличка «Проектный архив». Внутри стояли большие сканеры, ящики с тубусами и шкафы, на полках которых лежали плоские коробки с чертежами. Пахло бумагой и нагретым пластиком.

Софья встретила Егора у длинного стола. Невысокая, в тёмном свитере, с волосами, собранными карандашом на затылке. Она разговаривала быстро, но слушала внимательно и не перебивала, пока он рассказывал о квитанциях и снимке.

— Вы реставрируете звук? — спросила она, взглянув на его визитку.

— Для документальных фильмов.

— То есть вы знаете, как заставить плохую запись звучать убедительно.

— Знаю, как не сделать этого случайно.

Она чуть улыбнулась.

— Тогда начнём с того, чему оба можем доверять. Не со снимка. С размеров.

Она развернула на столе план первого этажа. Лист был широким, с жёлтыми сгибами. В правом нижнем углу стояла дата: 1984 год. Синяя круглая печать, несколько подписей и рукописная приписка «инв. копия».

— Это рабочая копия, — пояснила Софья. — Она оставалась у дяди после реконструкции инженерных систем. Оригинал должен быть в соответствующем архиве, но я к нему без оформления запроса не имею доступа. У меня сохранилось ещё два листа. Один старше, другой значительно новее.

Егор показал, где находилась ниша.

Софья подвинула настольную лампу, положила на чертёж прозрачную линейку.

— Здесь лестничный марш. Здесь шахта лифта. Это наружная стена. Под лестницей должно быть техническое углубление. Если замеры верные — около метра двадцати по большей стороне.

— А дворницкая?

— У вас не тот тип лестницы. Отдельная дворницкая здесь в исходном проекте не предусмотрена.

— Но сосед помнит комнату.

— Люди помнят очень многое. Особенно когда им показывают фотографию и спрашивают, что на ней изображено.

— Я ещё не показывал вам фотографию.

— Вот и правильно. Сначала посмотрите, что есть на бумаге.

Она раскрыла второй лист. Это оказался поэтажный обмер 1998 года, сложенный так, что часть штампа уходила на обратную сторону.

— Здесь уже не всё так просто.

По соседству с лестницей на плане оставался прямоугольник. Он был не заштрихован, как пространство стены, и не подписан, как тамбур или служебный шкаф. Размеры рядом указывали 2,15 и 1,80 метра. Никакого номера помещения.

— Почти четыре квадратных метра, — сказал Егор.

— Да. Только им некуда поместиться.

Она сняла со стеллажа тонкую кальку, наложила на первый план и отметила красным карандашом наружную стену. Затем провела линию от дверного проёма подъезда до края лифтовой шахты.