Квартира 0

Марк Вельский

Квартира 0

Глава 1. Платёж за пустоту

Егор трижды нажал кнопку на чайнике, прежде чем вспомнил, что выдернул вилку из розетки.

Мать всегда боялась пожара. Даже когда уходила выбрасывать мусор, отключала телевизор, микроволновку и маленькую лампу в прихожей. На холодильнике до сих пор висел листок: «Уходя — проверь розетки». Он был приклеен прозрачным скотчем так давно, что скотч пожелтел, а бумага по краям свернулась в трубочки.

Егор вставил вилку обратно, налил воды и сел за кухонный стол.

На столе стояли две коробки. В одной лежали документы, которые следовало сохранить. Во вторую он складывал бумаги, смысла которых не понимал. Вторая коробка уже была почти полной.

В детстве он представлял, что после смерти человека остаётся что-нибудь важное: письмо, признание, секрет, который наконец разрешено узнать. От матери остались гарантийный талон на утюг, восемь одинаковых магнитов из Анапы и инструкция к пылесосу, выброшенному лет пятнадцать назад.

Нина Ильинична Ланская умерла шестнадцать дней назад. Инсульт случился днём, когда она собиралась в поликлинику. Соседка услышала шум, вызвала скорую, и к вечеру всё закончилось. Врачи отвечали на вопросы честно и коротко. Не было ни пропущенной возможности, ни последней просьбы, которую сын мог бы исполнить. Егор до сих пор ловил себя на желании кому-нибудь позвонить и уточнить, нельзя ли было сделать иначе.

Он работал со звуком: восстанавливал старые записи, чистил голоса от шума, сводил документальные фильмы. В его профессии почти любую фразу удавалось сделать разборчивее, если долго подбирать частоты и не пытаться вырезать слишком много. Со смертью этот способ не работал.

Чайник щёлкнул.

Егор не встал. Он смотрел на тонкий тёмный след чашки на клеёнке и вдруг понял, что мать больше не будет ругать его за горячее дно. Мысль была настолько мелкой, что от неё стало особенно тяжело.

Он открыл верхний ящик буфета.

За конвертами с фотографиями лежала серая картонная папка, перевязанная бельевой резинкой. Сверху мать написала чёрным фломастером: «КВАРТИРА. НЕ ВЫБРАСЫВАТЬ».

Егор усмехнулся. За две недели хлопот с бумагами он уже выяснил, что квартира — единственное ценное имущество. Она досталась матери от родителей. Двухкомнатная, с узким коридором и балконом на тихий двор, в старом кирпичном доме у метро «Аэропорт». В девяностые здесь иногда отключали горячую воду на несколько недель, а лифт чинили чаще, чем запускали, но мать отказывалась даже обсуждать переезд.

Он снял резинку.

Внутри лежали квитанции. Много. Одни отпечатаны на серой бумаге старых кассовых аппаратов, другие заполнены синей ручкой, третьи представляли собой распечатки банковских переводов. Все были аккуратно разложены по годам.

Самая поздняя датировалась вторым октября 2026 года.

Егор прочитал её бегло, уже собираясь положить в коробку к остальным счетам, потом остановился.

«Плательщик: Ланская Н. И.»

«Назначение: содержание помещения № 0».

«Адрес: дом 18, корпус 1».

Это был их дом. Только нулевой квартиры в нём не существовало.

Егор перечитал строку. Номер был напечатан чётко, не буквой «О», не обрезанной цифрой. Ноль.

В старых домах встречались странные обозначения помещений: «А», «Б», «подвал», «бывшая дворницкая». Он решил, что речь о кладовой, которую мать когда-то арендовала. Но в прихожей, на балконе и в антресолях он уже перебрал всё, включая коробку с электрическими пробками. Никакого ключа от кладовой не нашёл.

Он вынул следующую квитанцию. Сентябрь. Потом август. Июль.

Каждый месяц мать перечисляла деньги за помещение № 0.

Первые квитанции в папке относились к ноябрю 1999 года.

Егор сдвинул бумаги и пересчитал разделители. Двадцать семь лет.

Суммы менялись: иногда возрастали, иногда на несколько месяцев оставались одинаковыми. Получатели тоже менялись. В первых квитанциях стояла подпись некоего Л. А. Данилова. Затем появилась печать небольшой управляющей организации. Позднее мать переводила деньги по реквизитам на имя М. Л. Даниловой.

Егор открыл на телефоне калькулятор, сложил несколько последних платежей и перестал считать. Дело было не в деньгах. Даже если за эти годы набежала большая сумма, мать имела право тратить её как угодно.

Странным было другое: она никогда не упоминала эту комнату.

В последние годы Нина Ильинична могла по часу рассказывать об одной и той же соседской собаке. Она помнила, сколько стоит гречка в трёх магазинах, и знала, в какой день меняют почтовые ящики. Но о дополнительной квартире, за которую платила двадцать семь лет, ни разу не сказала ни слова.

Егор осмотрел папку ещё раз. В нижнем кармане нащупал фотографию.

Снимок был любительский, с жёлтым оттенком, характерным для плёнки конца девяностых. На нём стоял мальчик лет шести. Светлые волосы, тёмно-синий свитер с широкой белой полосой, шнурок на левом ботинке развязан. Мальчик смотрел не в объектив, а чуть в сторону, словно его окликнули за секунду до щелчка затвора.

Егор узнал себя сразу.

Свитер помнил тоже. Он колол шею, и мать говорила, что это настоящая шерсть, а значит, придётся потерпеть. На правом рукаве была маленькая дырка от зацепившегося гвоздя. Дырку Егор увидел и на фотографии.

За его спиной находилась дверь. Обычная подъездная дверь с узкой филёнкой, замочной скважиной и прикрученной сверху овальной цифрой.

0.

Егор поднёс фотографию ближе к свету.

Дом был похож на их: плитка на полу, светлая краска до половины стены, чугунные перила. Но он не помнил такой двери. Ему казалось, что внизу, справа от лестницы, всегда был закрытый электрический шкаф с предупреждающей табличкой.

На обороте кто-то написал: «Июль. Егор».

Год не указан.

Егор открыл семейный альбом и нашёл фотографию с того же лета. На ней он сидел на скамейке во дворе с пластмассовым самолётом. Мать стояла рядом и держала его за плечо. Под снимком аккуратным почерком было выведено: «1999».

Егор положил фотографии рядом. Лицо одно и то же. Свитер тоже.

При этом он ничего не помнил о снимке возле двери.

Вспоминать шестилетнее детство по заказу было бессмысленно. От тех лет оставались разрозненные вещи: запах горячего асфальта после дождя, жёлтая машинка с отломанным колесом, боль от содранной коленки. Почему именно это сохранялось в памяти, а целые недели выпадали без следа, он никогда не понимал.

Он сфотографировал квитанции телефоном и набрал номер матери.

Сделал это неосознанно — палец сам нашёл имя в избранном. Только когда автоответчик произнёс, что абонент недоступен, Егор понял, что произошло.

Он сбросил вызов.

Ему захотелось выругаться, но он промолчал. Не из вежливости — просто не знал, на кого злиться.

* * *

В доме было четыре подъезда, по двадцать четыре квартиры в каждом. Егор проверил это ещё до того, как спустился вниз: на доске у лифта висела схема расположения почтовых ящиков. Номера шли подряд, с первого по девяносто шестой. Между ними не было пропусков, а до первого — ничего.

На лестничной площадке первого этажа пахло сырой штукатуркой и кошачьим кормом. Лифт дёргался где-то наверху, скрежеща старым механизмом. За окном дворник сдвигал мокрые листья к решётке ливнёвки.

Егор остановился перед глухой стеной справа от лестницы.

Здесь и должен был стоять мальчик в синем свитере.

У стены было небольшое углубление, примерно по ширине двери. Место выглядело так, будто когда-то здесь действительно существовал проход, позже заложенный кирпичом. Впрочем, углубление могло остаться и после демонтажа встроенного шкафа. Штукатурка была ровной, свежей, без заметной разницы цвета.

Он отступил на пару шагов и достал фотографию.

Свет падал иначе. На снимке не было металлического короба с кабелями, который теперь проходил под потолком. Зато перила совпадали — редкий узор на чугунных стойках, две продолговатые капли над квадратным основанием.

Совпадала и ступенька. У самого края четвёртой снизу ступени был скол размером с ноготь. Егор опустился на корточки и провёл по нему пальцем. Старый, гладкий, затёртый обувью.

Значит, фотографию сделали здесь.

— Что ищете?

Женский голос прозвучал сзади так неожиданно, что Егор едва не уронил телефон.

На лестнице стояла соседка с третьего этажа — Лидия Павловна Котова. Он помнил её ещё с детства, хотя и теперь затруднялся определить её возраст. Она носила одинаковые тёмные юбки, никогда не здоровалась первой и знала обо всём, что происходило в доме.

— Добрый день. Я из сорок второй. Егор Ланской.

— Я знаю, кто вы. — Она посмотрела на фотографию в его руке. — Мать похоронили?

Егор кивнул.

— Простите, — сказала соседка. — Я не смогла прийти. Ноги.

Они постояли молча. У Лидии Павловны в пакете звякнули стеклянные банки.

— Вы давно живёте в этом доме? — спросил Егор.

— С семьдесят четвёртого.

— А здесь, под лестницей, раньше была дверь?

Она перевела взгляд на нишу.

— Какая дверь?

— Вроде квартиры. С номером ноль.

— Квартиры с таким номером не бывает.

— Я тоже так думал.

Егор показал снимок. Соседка не сразу взяла его. Поднесла к глазам, отодвинула, попросила дать поближе к окну.

— Это вы, — сказала она.

— Да.

— А вот сюда вы не должны были попадать.

Егор поднял голову.

— Почему?

Она ещё раз взглянула на фотографию и вернула её краями вперёд, осторожно, словно боялась оставить отпечатки.

— Потому что здесь никто не жил, — сказала она. — Никогда.

— Я не говорю, что жил. Я спрашиваю про дверь.

Соседка открыла рот, но на лестнице послышались шаги. С верхнего этажа спускался мужчина с пакетом строительного мусора. Он кивнул Егору, протиснулся между ними и вышел на улицу.

Лидия Павловна дождалась, пока хлопнет подъездная дверь.

— Посмотрите у матери, — сказала она тихо. — Может, ещё что-нибудь осталось.

— Что именно?

— Не знаю.

— Вы же что-то помните.

Она вдруг рассердилась.

— Молодой человек, я вас не задерживаю. И вы меня не задерживайте.

Она направилась к лифту, зажав пакет локтем. Егор собирался пойти следом, но соседка обернулась.

— Только фотографию никому не отдавайте.

Двери лифта сомкнулись между ними.

Егор остался у стены. Он снова посмотрел на номер на фотографии. Не «О», не плохо отпечатанная шестёрка. Ноль.

Он достал связку ключей матери. Среди обычных ключей висел один маленький, латунный, с потемневшей круглой головкой. Ни к одной двери в квартире он не подошёл. Егор носил его с собой с похорон, собираясь когда-нибудь выяснить, от чего он.

Он приложил ключ к стене — просто чтобы проверить масштаб старого замка на фотографии.

В тот же момент за штукатуркой что-то негромко ударило.

Егор замер.

Это могло быть отопление. Трубы в доме стучали по ночам, особенно после включения батарей. Он уже открыл рот, чтобы рассмеяться над собой, когда звук повторился.

Два быстрых удара.

Пауза.

Третий.

Егор почувствовал, как холодеют пальцы.

Так он стучал в дверь ванной в детстве, когда мать долго не выходила: два раза сразу и третий — только если она не отвечала. Он не вспоминал эту привычку много лет. Сейчас она вернулась целиком, вместе с материнским раздражённым «Егор, дай хоть умыться».

Он отнял ключ от стены.

Стало тихо.

— Эй, — сказал он негромко. — Кто там?

Лифт остановился где-то наверху. В подъезде щёлкнула лампа с датчиком движения.

Егор уже собирался уйти, когда услышал голос.

Женщина говорила так тихо, что слова терялись в гуле отопления. И всё же одно слово он разобрал отчётливо.

— Егор?

Он прижал ладонь к стене.

— Кто вы?

Ответа не было.

Егор простоял ещё минуту. Потом пошёл к выходу, остановился у двери и оглянулся.

В нише ничего не изменилось. Светлая штукатурка. Металлический короб. Скол на четвёртой ступени.

На пыльном полу у стены он заметил две тонкие параллельные черты — словно кто-то недавно открывал дверь внутрь и нижний край оставил след.

Глава 2. Четвёртая ступень

К утру Егор придумал четыре объяснения стуку и одно — голосу.

Трубы. Лифт. Соседская дверь на первом этаже. Рабочие за стеной, хотя никого из них он не видел. Женский голос мог принадлежать Лидии Павловне, которая зачем-то вернулась и позвала его с лестницы.

Пятое объяснение он не записал. Оно состояло в том, что семнадцать дней после смерти матери — слишком маленький срок, чтобы доверять собственным ушам.

Он записывал объяснения на бумаге, как рабочие гипотезы. Обычно это помогало. Когда в старой записи обнаруживался неизвестный шум, следовало искать его источник, прежде чем делать музыку из случайного треска. Иначе можно было услышать в нём всё что угодно.

К половине десятого на листе появились вопросы.

Почему мать платила за несуществующее помещение?

Кто получал деньги?

Почему на фотографии 1999 года есть дверь, которой сейчас нет?

И зачем Лидия Павловна просила никому не отдавать снимок?

Последний вопрос беспокоил его больше остальных.

На кухне матери всё оставалось на своих местах. Егор сварил кофе, достал из холодильника сыр, посмотрел на дату и выбросил целую упаковку. Потом поставил ноутбук на подоконник и открыл старую фотографию на экране.

Он привык отличать неудачное изображение от испорченного. Следов монтажа не было — во всяком случае, ничего грубого. Плёнка потускнела равномерно. Цифра «0» отбрасывала маленькую тень на краску двери. Даже если номер прикрутили ради шутки, кто-то ради этой шутки должен был найти дверь подходящего размера.

Егор увеличил снимок до предела.

Справа, за его детским плечом, в дверном проёме находилось пятно, которое сначала казалось глубокой тенью. Теперь стали различимы три светлых прямоугольника на противоположной стене, один под другим.

Он снова представил площадку первого этажа. Там была одна лампа под потолком и два распределительных щитка. Никаких прямоугольников.

Егор взял фотографию, квитанции за последние годы и ключ и вышел из квартиры.

* * *

У стены ничего не стучало.

Он проверил, нет ли за нишей технического помещения. По схеме подъезда с другой стороны располагалась лестничная клетка, а за ней — наружная стена. В подвальный коридор вёл отдельный вход из двора. Жилых комнат здесь не было.

Егор провёл ладонью по штукатурке. Она была холодной, немного влажной. Плотная. Ни следов дверной коробки, ни выступов под петли.

Он поставил на ступеньку маленький цифровой рекордер, который использовал для съёмок. Включил запись, выдержал паузу и трижды стукнул по стене костяшками пальцев. Два коротких удара, третий — через секунду.

Звуки получились глухими, как удары по толстому кирпичу.

Он ждал ответа пять минут. Потом ещё пять. Появился сосед с собакой, прошла женщина с коляской, кто-то сверху уронил тяжёлый предмет. Стена молчала.

Егор прослушал запись в наушниках.

Три его удара, скрип лифта, шаги. Никакого шёпота.

Он собирался убрать устройство, когда в подъезд вошёл человек в рабочей куртке с чемоданчиком инструментов. Мужчина остановился у почтовых ящиков, недовольно взглянул на рекордер.

— Протечку ищете?

— Скорее пустоту. Скажите, здесь раньше могла быть дверь?

Рабочий не удивился. Подошёл, постучал по стене рукояткой отвёртки.

— Могла. Дом старый. Ниша под шкаф, проход, мусоропровод — что угодно. Я электрик, мне это не рассказывали.

— А кабели под потолком когда протянули?

— Я здесь с двенадцатого. Уже были.

Егор показал фотографию.

Мужчина присвистнул.

— Ваш дом? Интересно. Смотрите, тут дверка не просто стоит. Видите, порог выше плитки? Если настоящий, то пол внутри на другом уровне. Подвал, может.

Егор увеличил изображение на экране телефона. Под дверью действительно проходила узкая тёмная полоса. Раньше он считал её тенью.

— Можно как-то проверить?

— План БТИ найдите. Или капитальный ремонт. Только планы старых домов, сами понимаете, такое дело: по бумаге одна труба, в стене другая.

Он поднял чемоданчик.

— А что за номер?

— Ноль.

— Удобно, — усмехнулся электрик. — Если что, никто не отвечает.

Он ушёл наверх. Егор записал в блокнот «порог» и «БТИ», а потом заметил, что у входной двери появилась Лидия Павловна.

На этот раз без пакета. В домашнем жилете, с ключами в руке.

— Я думала, вы уехали, — сказала она.

— Ещё нет.

— И зря.

Егор подошёл ближе. Лицо соседки выглядело более усталым, чем накануне.

— Вы меня вчера попросили поискать бумаги. Я нашёл квитанции. За нулевую квартиру мама платила с девяносто девятого года.

Лидия Павловна побледнела настолько заметно, что Егор невольно протянул руку, готовый поддержать её.

— Не надо, — сказала она. — Со мной всё хорошо.

— Вы знаете, за что она платила?

Соседка посмотрела на лестничную площадку и снова на него.

— Нина тогда болела. После того лета она долго не выходила из квартиры.

— После какого лета?

— Девяносто девятого. Вы же сами сказали.

Егор не помнил длительной болезни матери. В июле они ездили в парк, в августе — к её двоюродной сестре под Тверь. По крайней мере, так она рассказывала. В альбоме даже была фотография на даче.

— Чем она болела?

— Я не врач.

— Но вы помните, что с ней было?

Лидия Павловна посмотрела на его лицо с таким выражением, будто обнаружила в нём что-то давно знакомое и нежелательное.

— Егор, вы хороший человек, — сказала она. — Я вас ещё мальчишкой знала. Вот таким, как на снимке.

— Тогда скажите правду.

— Иногда правду человеку знать нужно. А иногда он думает, что нужно.

Егор почувствовал знакомое раздражение, которое в последние годы испытывал при разговорах с матерью. Мать так же уходила от ответа, когда речь заходила об отце или о детстве. Словно важнее было не ответить, а не дать задать следующий вопрос.

— Кто такой Данилов? — спросил он.

Соседка резко подняла взгляд.

— Где вы услышали эту фамилию?

— На квитанциях.

— Он умер.

— У него была дочь?

— Есть. Марина. Только к ней не ходите.

— Почему?

— Потому что она не отец.

Старуха на этот раз не стала ждать ответа. Открыла тяжёлую дверь и вышла во двор.

* * *

Дома Егор перебрал телефонные книжки матери. Последний бумажный блокнот лежал возле аппарата с большими кнопками. В графе «Д» стояли «Данилов Л.» и телефон, перечёркнутый двумя толстыми линиями. Ниже другой рукой, значительно позже, было добавлено «Марина» и мобильный номер.

Егор долго смотрел на него. Потом набрал.

Ответили после пятого гудка.

— Слушаю.

— Здравствуйте. Меня зовут Егор Ланской. Я сын Нины Ильиничны Ланской.

На другом конце стало тихо. Потом женщина спросила:

— Нина умерла?

— Да. Девятого октября.

— Ясно.

Она не выразила соболезнований, но и не показалась равнодушной. Скорее услышала то, чего давно ожидала.

— Я разбираю её бумаги. Нашёл квитанции за помещение номер ноль. Переводы вам.

— Вы один?

— Что?

— Сейчас дома кто-нибудь есть?

Егор посмотрел на пустую кухню.

— Нет. А что?

— Ключ нашли?

Он не ответил сразу.

— Какой ключ?

Женщина чуть слышно выдохнула.

— Значит, нашли. Не пробуйте открывать им чужие двери.

— Постойте. Вы получали деньги от моей матери двадцать семь лет. Я хочу узнать, за что.

— Не двадцать семь, — сказала она. — Последние пять. До этого получал отец.

Это совпадало с квитанциями. Егор почувствовал невольное облегчение: перед ним был хотя бы один человек, который не говорил загадками.

— Хорошо. За что он получал деньги?

— Давайте встретимся.

— Где?

— Сегодня в половине восьмого. У вашего подъезда. Папку возьмите. И фотографию, если она у вас.

— Откуда вы знаете про фотографию?

Женщина некоторое время молчала.

— Нина всегда говорила, что вы не станете задавать вопросы, — произнесла она наконец.

— Почему?

— Потому что, когда вы были маленьким, однажды уже задали главный. И она не смогла вам ответить.

Связь оборвалась.

Егор положил телефон на стол и только тогда заметил, что всё это время сжимал в пальцах маленький латунный ключ.

На круглой головке, с обратной стороны, под многолетней грязью была выбита крошечная буква.

Он поднёс ключ к окну.

Не буква.

Ноль.

Глава 3. Чужая собственность

К половине восьмого Егор успел пожалеть, что согласился на встречу у подъезда.

Там было слишком много дверей и слишком мало мест, где можно разговаривать спокойно. В стекле входной двери отражались фары проезжавших машин. На первом этаже кто-то жарил рыбу. Лифт поднимался так медленно, что между его остановками успевала наступить тишина.

Егор стоял у почтовых ящиков с тонкой папкой в руке. Оригинальную фотографию он оставил дома, в кухонном шкафу за пакетом с давно просроченным чаем. С собой взял цветную распечатку в натуральную величину, три последние квитанции и лист с вопросами.

Перед выходом он записал номер Марины на отдельную бумажку. Потом сфотографировал содержимое материнской папки и отправил снимки на собственную почту. Ничего особенного в этом не было. Так он поступал со всяким материалом, за сохранность которого отвечал. Но теперь такая предусмотрительность показалась ему чем-то постыдным.

В 19:32 вошла женщина в сером пальто. Она придержала дверь для пожилого мужчины, пропустила его к лифту и только после этого посмотрела на Егора.

— Ланской?

— Да. Марина Львовна?

Она кивнула. На вид ей было около пятидесяти. Волосы собраны сзади, лицо усталое, без косметики, на указательном пальце правой руки — узкая серебряная полоска. Она не походила ни на жилищного мошенника, ни на человека, которому приятно хранить чужие тайны. Скорее на женщину, приехавшую после тяжёлого рабочего дня разбираться с наследством дальних родственников.

— Пойдёмте наверх? — спросил Егор.

— Нет. Лучше здесь.

— Здесь люди ходят.

— Именно.

Она остановилась возле лестницы, посмотрела на глухую нишу и отвела взгляд. Слишком быстро, чтобы Егор успел понять, заметила ли она что-то необычное.

— Вы нашли всё, о чём я спрашивала?

— Смотря что вы имели в виду.

— Документы. Фотографию. Ключ.

— А вы сначала объясните, зачем моей матери понадобилось платить вам каждый месяц.

Марина вынула из сумки прямоугольный конверт. На нём не было ни адреса, ни печати. Только печатными буквами написано: «Ланскому Егору».

— У меня предложение. Оно позволит вам закрыть этот вопрос без дальнейших хлопот.

— Какой вопрос?

— Который вы сейчас пытаетесь решить.

Егор не взял конверт.

— Вы даже не знаете, что я хочу.

— Знаю, — сказала она. — Вы хотите понять, почему Нина вам не рассказала. Но я не могу ответить за неё.

— Тогда ответьте за себя.

Марина сжала конверт между пальцами. В его верхнем углу появилась вмятина.

— Деньги предназначались на содержание помещения. Часть уходила на ремонт. Часть — отцу. После его смерти я принимала платежи, как было договорено.

— Помещения, которого нет?

— Если помещение отсутствует в списке квартир, это ещё не означает, что его не существует.

— Так существует?

— Существовало. В доме раньше была дворницкая. Небольшая комната при лестнице. Потом её присоединили к технической зоне.

Егор впервые получил ответ, который можно было проверить. Он записал слово «дворницкая» в блокнот.

— Когда присоединили?

— Давно.

— До девяносто девятого года или после?

Марина взглянула на него внимательнее.

— Зачем вам именно этот год?

— С него начинаются квитанции.

— Начинаются те, которые сохранила ваша мать.

— А раньше она тоже платила?

— Речь не о расчётах. Послушайте, Егор. В конверте договор о передаче вам документов и о компенсации расходов по уходу за Ниной Ильиничной. Я готова перечислить вам деньги. При условии, что вы отдадите оригиналы всех бумаг, относящихся к помещению, и больше не будете беспокоить людей из-за старой хозяйственной истории.

— Какая сумма?

— Миллион двести тысяч.

Егор невольно рассмеялся. Марина даже не изменилась в лице.

— За старую дворницкую?

— За спокойствие.

— Чьё?

— Прежде всего ваше.

Егор представил материнскую кухню, заваленную коробками, и наклейку с предупреждением на холодильнике. Миллион двести тысяч могли оплатить хороший ремонт, которого она не позволяла делать при жизни. Могли покрыть долги, если такие обнаружатся. Могли просто лежать на счёте. Но он вспомнил, как Марина спросила по телефону про фотографию, ещё не зная, что он её нашёл.