Бегом за черным псом. Иногда стоит свернуть с правильной дороги, чтобы найти свою

– Мне выпала честь ему объявить? – повторила она и бросила на меня один из своих взглядов. – Да ну, шеф, – так она называла Чиспи, – скажи сам, мне-то Марк не поверит, – и подмигнула.

Ладно, явно намечалось что-то серьезное, и я уже начинал злиться – у меня была гора работы. К чему эта пустая трата времени?

– Тогда давайте покончим с этим, – прогремел Чиспи, выпрямился во весь свой внушительный рост и изобразил на лице то, что должно было сойти за широкую улыбку. – Теперь мы с тобой партнеры, Марк, – объявил он. – Ты и я – партнеры, – подчеркнул он с удовлетворением. – Мне нужен был компаньон, и я выбрал тебя, да-да. Все здесь с этим согласны. Партнер, понимаешь? С сегодняшнего дня. Решение принято.

– Что? – я не был уверен, что правильно расслышал. – Партнеры?

– Ну да!

– Партнеры?

– Партнеры. Я и ты!

Он и правда мне это предлагал. Вернее, уже все за меня решил.

Я мгновенно оцепенел. Так всегда бывало: едва эмоции пытались взять верх и унести меня неведомо куда, как я превращался в глыбу льда. В айсберг. Становился Арктикой и Антарктидой, вместе взятыми.

Так случалось и со Сьюзан, и во множестве других важных моментов моей жизни. Как сейчас, когда мне предлагали стать партнером Toys & Bulls. Стать партнером Toys & Bulls – это чертовски круто. Не буду вдаваться в подробности и объяснять значение такого предложения, но в тот момент я отчетливо понимал все открывающиеся передо мной перспективы до единого нюанса. Я сидел в своем плетеном кресле, застывший, вмерзший в собственный лед. Следовало вскочить, схватить бутылку, на этот раз самому налить шампанское Чиспи и закричать, что я счастлив. Следовало ликовать, ведь это грандиозный успех, и гордиться собой – я так много работал ради этой цели.

Но я не ликовал, не разливал шампанское и не выказывал никаких эмоций. Только сказал:

– Черт возьми… Вот уж не ожидал.

С нарочитым спокойствием я поднялся с места. И тут же почувствовал, что как будто стал выше на целую голову. Слишком высоким и в центре всеобщего внимания, которого в тот момент совсем не хотел.

– О, смотрите! – Гермиона включила свою проницательность. – Делает вид, что ему все равно, но готова поспорить – он сейчас разрыдается от счастья.

И тут же зааплодировала, а с ней и Чиспи, громко отбивая ладони, и все остальные. Тогда и я начал хлопать, мы все хлопали и хлопали без конца, и со всех сторон неслись поздравления. Кто-то бросил «соболезную» – я не сразу понял кто. Если подумать, возможно, та же Гермиона.

Потом с видом хозяйки положения она велела стажеру, который работал в агентстве всего несколько месяцев, освободить стол и водрузила передо мной бутылку шампанского:

– Эту откроешь ты, – и раздала всем чистые бокалы.

Потом, оглядев присутствующих с видом человека, который знает обо мне больше меня самого, заявила:

– Видите, как он успел измениться? Всего десять минут в роли будущего партнера, а он уже чувствует себя слишком крутым – с этой его цыганской физиономией и каштановыми кудрями…

В этот самый момент мне удалось наконец выбить пробку из бутылки. Я с аптекарской точностью разлил шампанское по бокалам, не пролив ни капли. Плеснул стажеру, не забыв посмотреть ему в глаза, чтобы и он почувствовал себя частью команды, а не просто мальчишкой на побегушках.

Налил Чиспи – тот мгновенно осушил бокал и потянулся за добавкой. Я открывал бутылку за бутылкой и продолжал разливать. Рука не дрогнула ни разу. Полный самоконтроль. Тосты следовали один за другим.

Когда я наполнял бокал Гермионы, она шепотом подколола меня:

– Уже играешь в босса, да? – Затем отвернулась и кивнула Чиспи.

Тот кивнул в ответ и снова протянул мне пустой бокал:

– Мы сделали это, Марк! – радостно прокричал он, уже изрядно захмелевший, как и все остальные. – Сделали!

– А вот и договор, – Гермиона властно кивнула стажеру, и тот торжественно водрузил на стол прямо передо мной небесно-голубую папку с документами. – Держи, это все твое, шеф, – прощебетала она.

Нет, мне совсем не хотелось, чтобы она называла меня шефом.

– Документы для изучения, – потом она медленно растянула мое имя. – Мааарк… – и добавила: – Учти, ты еще не партнер. Станешь им, только когда все это подпишешь… – словно говоря: «А пока особо-то не зазнавайся».

– Я специально выбрала голубую папку, – продолжила она, опершись о край стола и скрестив руки на груди. – Есть в этом что-то метафизическое, не находишь? Какая-то трансцендентность, – произнесла она с издевкой, жестикулируя словно ведьма, накладывающая заклятие.

Я поставил бокал на стол.

– Великий момент, – снова произнесла она.

Чиспи встал рядом, и оба уставились на меня.

Остальные не обращали на нас никакого внимания, болтая между собой. Казалось, в переговорной остались только я, Чиспи, Гермиона и эта голубая папка с документами, ждущими подписи. Партнер.

Я протянул руку, чтобы открыть ее и заглянуть внутрь.

– Десять лет, Марк, – сказал Чиспи. – Таков период нашего соглашения, понял? Я предлагаю тебе партнерство на десять лет. Солидный срок и весь в нашем с тобой распоряжении.

– Десять лет? – вопросил я со странной интонацией, а потом зачем-то повторил за ним, будто не расслышал: – Десять лет?

– Ну да, – воскликнула Гермиона. – Десять лет партнерства в агентстве.

Я поймал ее взгляд. Мне показалось, что она насмехается надо мной. Или я ошибался? В тот момент мне было сложно разобрать.

– Десять лет, – кивнул я, словно до меня наконец дошло.

– Знаешь, что такое десять лет? – спросила она.

– Приличный срок, – я улыбнулся, давая понять, что совсем не против.

– Десять лет – это живот побольше и волос поменьше, – торжественно вынесла вердикт Гермиона.

– Что, прости?

– Прибавка в талии и дефицит волос.

Я уловил в ее словах иронию, но понимал, что шутит она лишь отчасти.

– Что? – снова переспросил я как дурак.

– Да… – хихикнула Гермиона, – в общем-то вот и все.

Тишина. Я потерял дар речи. Остальные тоже молчали. Десять лет. Больше живот, меньше волос.

– Что с лицом? – спросила она насмешливо. – Для тебя ничего особо и не изменится. Ты и так всю жизнь сидишь за компьютером, только теперь будешь делать это в качестве партнера. Десять лет партнерства – разве что-то изменят?

Она фыркнула, словно от скуки. К пузу и намечающейся лысине добавился образ меня, намертво приросшего к монитору.

– Что ты молчишь? – не унималась она.

Я покачал головой.

– Давайте еще выпьем, – вмешался Чиспи и сам принялся разливать по бокалам, наполнил и мой.

Когда-то при его появлении девушки шушукались и украдкой толкали друг друга локтями. Я взглянул на него так, как не смотрел никогда прежде.

Он был красивым мужчиной, но только сейчас я заметил, как сильно он изменился: Чиспи стоял с бокалом в руке – сутулые плечи, выпирающий живот, волос почти не осталось, зато появился внушительный второй подбородок. На сколько он старше меня? Лет на пять максимум. Точно не больше. Всего-то пять лет! Он работал день и ночь, и жена, устав от такой жизни, недавно от него ушла.

Я взял бокал, чокнулся с кучей людей, потом выпил залпом, опустив глаза, словно оказался не в том месте и не в то время. Хотя это было именно мое место. То самое, которое я мечтал занять с первого дня работы, ради которого выкладывался годами, день за днем.

Каждый раз, когда речь заходит о редеющих волосах, я вспоминаю своего дядю Грегори. Кого же еще? Сколько лет прошло с тех пор, как я впервые увидел в его ванной комнате раковину, усеянную черными волосами с проседью? Они падали с головы дяди, а он ходил без очков и не замечал их. А я каждый раз, когда мыл руки, умывался или чистил зубы, приходил в настоящий ужас: эти длинные мертвые волосы, распластанные по розовой керамике раковины, походили на тонкие паучьи лапы. Отвратительное зрелище. Меня буквально выворачивало от увиденного, но, когда тебе нет и одиннадцати, сложно попросить дядю, который великодушно приютил тебя у себя дома, мыть за собой раковину после каждого использования или поручить это прислуге.

Он хотел, чтобы я спал в соседней с ним комнате, поэтому мы пользовались одной ванной. Когда на семейном совете было решено, что я переезжаю к тете Дафне, я выдохнул с облегчением, узнав, что буду делить ванную с прадедом. У прадеда были роскошные усы, а редкие остатки волос на голове он тщательно сбривал. Короче говоря, он был лысый. На всякий случай я уточнил у него, выпадают ли усы, как волосы, – на самом деле меня, конечно же, интересовало, падают ли они в раковину. На что дед возмущенно ответил: «Нет, конечно! Ты что, спятил?»

Впрочем, и в раковине у тети Дафны волос тоже не было – я тайком проверял несколько раз, для собственного успокоения. Она не страдала от облысения, но относилась ко мне как к назойливому чужаку, тогда как в доме у дяди Грегори я никогда не чувствовал себя обузой – совсем наоборот! Дядя всем рассказывал, что для него – сплошное удовольствие учить меня компьютерным премудростям и тайным секретам интернета, даже интереснее, чем играть в хоккей на траве. Когда я собирал вещи к тете Дафне, он сказал, что ему жаль меня отпускать, и подарил мне мой первый компьютер!

Помню, как он стоял в дверях – элегантный, со своими тремя волосинами на голове. Худой, но с животом, почти лысый и такой одинокий. Да, он тоже был одинок. Если бы не вся эта история с волосами в раковине – он был славный малый.

– Марк? – Чиспи размахивал очередной бутылкой шампанского.

– Я здесь, – отозвался я.

Я вернулся к нему в конференц-зал. Он снова наполнил мой бокал. Я осушил его, не в силах выбросить из головы дядю Грегори. Бедняга уже несколько лет страдал от болезни Альцгеймера – будто других напастей ему было мало. Он никого не узнавал, даже слугу, который ухаживал за ним как мать. Меня он, возможно, тоже не узнавал, но при каждом моем визите изрыгал одно и то же проклятие: «Этот подлец Цукерберг украл мою гениальную идею, чтоб его…» – затем мрачнел и с силой бил кулаком по воздуху, а слуга каждый раз вздыхал.

– Где ты витаешь, Марк? – Гермиона выхватила у меня бокал, который Чиспи уже собирался наполнить. – Хватит с тебя на сегодня, – она нахмурилась. – Что с тобой?

Что со мной? Я чувствовал тяжесть в груди, прямо под грудиной, словно я из последних сил карабкаюсь в гору. Впрочем, со мной такое не впервые – я просто устал. Или дело в чем-то другом? Наверное, просто не хватало воздуха, в зале было слишком накурено. Но точно ли причина в этом?

– Мне пора, – я торопливо подхватил папку с документами, чувствуя себя каким-то расплющенным, плоским и бесформенным. Бестолковой кляксой на листе бумаги – ужасный внутренний дискомфорт. Будто внутри пустота.

Вероятно, мне просто нужно на воздух.

– Я пойду, спасибо.

– Изучишь – и завтра все подпишем, – Чиспи положил руку мне на плечо. – И не забудь, с тебя шампанское! Подпишем и закатим вечеринку, – проговорил он заплетающимся языком, уже совершенно пьяный.

– Завтра днем, – бесстрастно уточнила Гермиона. – В три часа. Запишешь?

– Не надо, запомню.

– Да что с тобой такое? – она с подозрением уставилась на меня. – Что-то не так? Или мне кажется?

Я пожал плечами. Махнул коллегам рукой на прощание. Вежливо распрощался с Чиспи, затем с Гермионой – та меня проигнорировала. И со своей небесно-голубой папкой под мышкой быстро вышел и почти бегом спустился по лестнице, считая ступеньки, как всегда, когда нервничал. Стремительно вылетел на улицу и остановился на тротуаре, хватая ртом воздух. Я не мог надышаться, как будто только что оставил позади себя собор, готовый вот-вот обрушиться и превратиться в облако пыли и обломков. Будто спасся в последний момент. Казалось, я сам сейчас рухну. Подумать только – я, Марк-Волк, победитель. Отчего же мне так паршиво?

Глава четвертая

К своему удивлению, я обнаружил, что на улице все еще было светло. А я-то думал, что провел в агентстве целую вечность. Когда я зашел туда, было ровно пять – и, по моим ощущениям, сейчас должно быть не меньше девяти вечера. Но нет – всего лишь начало седьмого обычного четверга в середине марта: в витринах музея в конце улицы все еще отражался солнечный свет. Подруга Сьюзан, которая ведет психологическую колонку в журнале, однажды сказала: «Если теряешь чувство времени, значит, внутри что-то пошло не так». Я думал об этом, но так и не понял, что со мной творится, откуда это смятение. И тут вспомнил – сегодня вечером Сьюзан пригласила коллег из редакции к нам на ужин, самых близких, разумеется, включая ту самую психологиню. Сьюзан настаивала, чтобы я тоже был. Говорила, если меня не будет, они заподозрят, что между нами не все гладко, и начнут сплетничать.

– Ты просто обязан прийти, понимаешь?

– Черт, – прошипел я сквозь зубы.

Тут меня и накрыла ярость! Я перешел улицу, выскочил на противоположный тротуар и столкнулся с известным кардиологом, чей кабинет находился в нашем здании. В тот день он шел навстречу в приподнятом настроении, впереди – его собака, мерзкая псина, которая лаяла без умолку и скалила клыки, при каждой встрече норовя цапнуть меня за лодыжки.

– Сегодня уже пытался укусить двух прохожих в сквере за углом, – весело сообщил он, останавливаясь. – Как поживаете?

– Вы же знаете, что я не люблю собак. Дайте пройти… – Пес и его поводок перегородили мне дорогу.

Кардиолог не сдвинулся с места и, внезапно посерьезнев, уставился на меня:

– Простите, но у вас сегодня такой вид… будто вам нехорошо. Я ведь врач и сразу такое вижу. Вам плохо, это очевидно – вы побледнели, напряжены и выглядите измученно. Что-то случилось?

– Все превосходно, спасибо, – процедил я сквозь зубы.

На самом деле он, конечно же, был прав – я чувствовал себя отвратительно.

– До свидания, – пробормотал я, сумев наконец его обойти. И тут, шагая по тротуару, все больше сжимаясь в комок, я увидел ее – мусорную урну. Оглянулся по сторонам – никого, даже кардиолог с псиной исчезли. Быстрым движением, словно избавляясь от улики, я бросил папку в урну. Но та оказалась переполнена, пришлось с силой пропихнуть папку между пустыми бутылками, банками, пакетами и прочим мусором. Я давил на голубую папку с документами изо всех сил, но она все равно торчала наружу – урна отказывалась принимать участие в моем бунте.

– Ничего не хочу знать, – сказал я вслух, обращаясь к урне. – Это тебе, – и, не удержавшись, добавил: – Поняла?

– Мистер Джеймс! Мистер Джеймс!

Кто-то меня заметил.

Стажер из агентства перебегал через дорогу, размахивая чем-то в руке.

– Мистер Джеймс… постойте… вы забыли! – он остановился в метре от меня и протянул руку: – Ваш телефон…

Он запыхался и улыбался так, словно я нарочно разыграл всех, забыв телефон в офисе.

– Мисс Тэтчер сказала, что вы специально его оставили, чтобы вас не доставали по пустякам: хотите подчеркнуть свой новый статус партнера. Мисс Тэтчер так и сказала.

Мисс Тэтчер – так мы называли между собой Гермиону, отдавая дань ее железной хватке.

И правда – мой телефон.

– Надо же, впервые в жизни забыл, – сказал я, будто оправдываясь.

– Так вы не нарочно? Серьезно?

– Нет, и правда странно, что забыл, – я глупо улыбнулся и сунул телефон в карман. – Спасибо, что догнал.

И впрямь странно – я никогда раньше не расставался с телефоном. Телефон был продолжением моей руки, вторым после компьютера. Иногда я менял их местами. Ник давно это заметил. И любил повторять, что для него скрипка – это всего лишь инструмент, а вот мои телефон и компьютер для меня – протезы, а не инструменты.

Я никогда особо об этом не задумывался.

– Если бы не догнал вас, принес бы домой. Я… – парень замялся, смущенно теребя край ветровки, – учусь на вечерних курсах, каждый день. Хочу стать таким, как вы. Вы же гений, все так говорят. Не будь вы гением, босс ни за что не взял бы вас в партнеры – так и мисс Тэтчер считает, – он прикусил губу, искоса глядя на меня. – Как думаете, смогу я стать таким, как вы?

– Знаешь, я и сам не хочу быть собой, – вырвалось у меня помимо воли.

Парень остолбенел. Я тоже.

В этот момент я понял, что он заметил папку и узнал ее – то есть прекрасно понял, что происходит. Наши взгляды встретились – в его глазах читалось недоумение. Я смотрел на него вопросительно.

– У вас папка упала… – осторожно начал он.

«Молодец, – подумал я, – деликатность достойная Нобелевской премии».

– Да, упала, – согласился я, но и не подумал вытаскивать ее из мусорки. Просто стоял и смотрел на нее.

Через секунду он не выдержал:

– Что происходит? – спросил он встревоженно.

– Я не могу, – только и выдавил я.

Единственное, в чем я сейчас был странным образом уверен, – я не могу поступить иначе.

– Просто не могу.

– Понимаю, – сказал он, хотя черт его знает, что он там понял, если я сам ничего не понимал.

– Но… – произнес он с беспокойством, – тогда надо затолкать ее поглубже, – и резким движением окончательно утопил голубую папку в недрах мусорной корзины. – Вот так, – он вытер руку о штанину, стирая следы содеянного. – Теперь ее не видно. Правда, если вы передумаете, достать ее оттуда уже не получится.

Он развернулся и побежал было прочь, но вдруг остановился и сделал несколько шагов назад. Я все еще стоял у урны с совершенно пустой головой.

– Мистер Джеймс… – он смотрел на меня с любопытством.

– Да?

– Зачем вы это сделали, если не секрет? – он кивнул на урну.

– Не знаю! – рявкнул я.

– Извините, – пробормотал он, пятясь, словно опасаясь, что я в припадке безумия на него наброшусь.

Именно безумцем я и выглядел – кто в здравом уме выбросит в мусор предложение стать партнером Toys & Bulls?

– И что теперь? – он явно понимал, что в агентство я больше не вернусь. – Куда вы пойдете?

– В музей. Вон туда, – я двинулся с места.

– Зачем вам в музей? – он пошел рядом.

– Хочу посмотреть на челюсть мамонта. Это помогает прояснить мысли.

– Тогда идите, – сказал парень и, прежде чем уйти, еще раз взглянул на меня: – Я ничего не скажу в агентстве.

Я благодарно кивнул в ответ, и мы расстались. Он поспешил в Toys & Bulls. Я – в Плейстоцен.

Не помню, сколько раз в детстве я стоял как завороженный перед челюстью мамонта за музейным стеклом. В дни, когда все шло из рук вон плохо, я прогуливал школу и приходил сюда. Челюсть мамонта утешала меня, напоминая, что нет ничего вечного. От существа, которое когда-то было почти божеством – огромного, мохнатого, внушавшего страх, – осталась лишь кость на подставке.

И правда: если смотришь на то, что двести тысяч лет назад помогало исполинскому зверю пережевывать пищу, плохие отметки, несправедливые учителя, суровость тети Дафны и исчезнувшие неведомо куда родители уже не кажутся такой бедой.

В первый раз меня привез сюда прадед на мотоцикле. Он остановил Долли у музея и сказал, что внутри есть нечто особенное, достойное моего внимания, нечто очень поучительное. Взял меня за руку и своей быстрой походкой повел к витрине с челюстью мамонта. Мы остановились перед ней, и он больше не произнес ни слова. Я тоже молчал. Мы так долго стояли в тишине перед этой желтоватой обветшалой костью, что в конце концов меня охватила невыносимая тоска, и я признался в этом прадедушке – с ним я не стеснялся говорить о своих чувствах.

– Вот как? – сказал он. – А что тогда должен чувствовать этот бедняга, запертый здесь? Этот бедняга, который много веков назад беззаботно пощипывал травку? Ему что, плакать надо? Марк, всякий раз, когда жизнь покажется тебе бессмысленной, приходи сюда – и то, что осталось от мамонта, с тобой заговорит.

И я стал приходить один. Признаться, первое время ничего особенного не происходило. Но однажды меня словно озарило – я вдруг с потрясающей ясностью осознал, насколько ничтожен я со всеми своими проблемами, тревогами и переживаниями перед лицом вечности и насколько, напротив, это существо в витрине было неизмеримо богато Временем. Мне удалось услышать, что оно мне говорит. Или, по крайней мере, я это вообразил – но так убедительно, что с тех пор возвращался сюда всякий раз, когда попадал в переделку.

Еще помню, как в тот первый раз, выйдя из музея, прадедушка взял меня за руку и, глядя мне прямо в глаза, сказал:

– Ну что, видел это создание? Видел, во что можно превратиться за двести тысяч лет?

И сейчас, стоя у входа в музей, я вспоминал обо всем этом. Разумеется, он был закрыт. В пять вечера двери запирались. Это был второй раз, когда я опоздал. Первый случился много лет назад, в день смерти прадедушки. Тогда я примчался сюда, надеясь каким-то образом отыскать и его след. Но музей был закрыт. Я сел на землю и думал о челюсти мамонта, одиноко покоящейся в темных залах, – это казалось невыносимо грустным.

К тому же у прадедушки хватило бестактности умереть, когда я был в школе, так что его последних слов я не услышал. Когда я спросил тетю Дафну, что он сказал, она поджала губы и процедила сквозь зубы:

– Его последние слова были… – она выдержала долгую паузу, а потом выпалила: – «Идите все к черту… все, кроме Марка».

И произнесла это с такой неохотой, что я понял: она говорит правду. Кроме Марка, сказал он.

Снова и снова прокручивая в голове эти слова, я думал: «Не напрашиваюсь ли сам на то, чтобы меня послали ко всем чертям за то, что я выкинул – в буквальном смысле выкинул в мусор – предложение стать партнером Toys & Bulls? Почему не бегу все исправлять, не мчусь к Гермионе с рассказом о потерянной папке? А может, наоборот, раз уж выбросил папку, следовало идти до конца и с легким сердцем послать к черту эти документы, годы, проведенные в оцепенении перед компьютером, где я делал деньги для других и для себя, но всегда с камнем на сердце? Может, именно так и надо было поступить. Тогда идите все к черту. Все, кроме Марка!»

Вечерело, и я представил себя в компании челюсти мамонта в пустынных полутемных залах. От прадеда не было ни следа. Теперь и он погрузился в одиночество веков. Он – с челюстью мамонта. А я?

– Черт возьми… – я сделал глубокий вдох, чувствуя нехватку воздуха.

Взглянул на телефон: пара сообщений и несколько электронных писем. Сообщения от Сьюзан: «Где ты? Куда пропал? Мы скоро садимся за стол». Ах да, ужин с ее закадычными подругами! Уже иду. Скоро буду.

Еще три электронных письма.

Открыл первое. Отправитель: [e-mail]. Тема: «Ты за это еще заплатишь». Текст с омерзительными подробностями намекал на мои тесные отношения с Чиспи – «Ты же знал, что он педик, да?» – и с этой стервой Гермионой, вот почему тебя взяли в партнеры! «Не орел мой коллега, не орел», – подумал я – поливает грязью, но в лицо сказать боится.

Открыл второе. Почти все то же самое, тоже анонимно. Тема: «Очевидно, я не так хорош в подхалимстве, как ты…» – вот почему ты стал партнером, разъяснял текст, скатываясь от «сукиного сына» к «извращенцу». Из письма также следовало, что как брокер я просто посмешище.

Третье даже цитировать не буду.

Зависть. Никогда бы не подумал. Я мысленно перебрал всех коллег, одного за другим. Вспомнил улыбки, любезности, остроумные шутки, дружеские объятия, похлопывания по плечу. Неужели они все только казались мне порядочными, уравновешенными и приятными людьми? До этого момента я даже не сомневался в том, что они меня уважают и ценят. Может быть, даже восхищаются мной.

Коллег у меня было шестеро, и трое из них – добрые пятьдесят процентов – оказались гремучими змеями. Жуткое разочарование.

Молодец, Марк, браво. Все прекрасно понял.

Я уткнулся лицом в ладони. И тут почувствовал мучительную, горькую злость, но теперь на себя самого, на собственную беспросветную тупость. Или наивность. Или неспособность расшифровывать реальность – прадед сказал бы именно так: «расшифровывать». В том смысле, что я так и не научился понимать, с кем имею дело.

Я еще немного посидел, переваривая все это, потом поймал такси и поехал домой.

Когда я поднялся по лестнице, дверь мне открыл наш индийский помощник, которого Сьюзан приглашала, когда были гости, или когда нужно было вымыть окна, или помочь кухарке с генеральной уборкой на кухне. Он знаком велел мне поторопиться, прошептал, что хозяйка недовольна моим опозданием, что они с подругами уже за столом, и посоветовал переодеться – хозяйка в вечернем платье, и гостьи тоже.

– Сирик, я забыл о какой-то дате? – спросил я, отдавая ему плащ. Он всегда был в курсе всего.

– Не о дате. Они отмечают новую должность хозяйки. Сегодня днем ее назначили главным редактором журнала.

– Потрясающе! – воскликнул я, быстрым шагом направляясь по коридору. Сирик семенил следом. Просто потрясающе. Она теперь главред, а я меньше часа назад выкинул свою карьеру на помойку. Но в тот момент, по какой-то загадочной причине, которую моя слоновья чуткость не смогла уловить, я понял: я вряд ли захочу вернуться к Гермионе с рассказом о потерянной небесно-голубой папке. Сьюзан получила кресло главреда – это и правда потрясающая новость.