Бегом за черным псом. Иногда стоит свернуть с правильной дороги, чтобы найти свою

Марк Джеймс

Бегом за черным псом. Иногда стоит свернуть с правильной дороги, чтобы найти свою

Mark T. James

LA GIOIA DI CORRERE IN SALITA

© FullDay srl, 2022

Published in agreement with ELKOST International Literary Agency and jr literary agency

© Гармашова Ю., перевод на русский язык, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Пролог

Я стою на вершине холма в день своего тридцатишестилетия. Подо мной простираются бескрайние виноградники Ланге[1] – края, который еще несколько месяцев назад я с трудом отыскал бы на карте. Почему я здесь, а не в каком-нибудь дорогом ресторане Лондона? Где моя девушка Сьюзан? Почему вместо нее рядом со мной сидит собака, которая смотрит на меня и виляет хвостом?

Как я, Марк Т. Джеймс – метр восемьдесят четыре, сорок седьмой размер ноги, компьютерный гений с двумя степенями Оксфорда – оказался в этой глуши без компьютера и в красных беговых кроссовках?

Я на единственной площади коммуны Момбаркаро, почти в самой высокой точке Ланге, откуда – просто невероятно! – видно море. Лодки лигурийских рыбаков словно прямо здесь, подо мною – если измерять расстояние биением сердца, а не километрами. Отсюда и название деревеньки: гора (monte) и лодочники (barcari).

А море – вот оно: переливается сквозь обнаженные зимой и ветрами ветви деревьев. Я вижу его вдали – или только его отблеск, и меня охватывает радостное волнение.

Оглядываюсь и читаю надпись на табличке: Площадь Свободы. Невольно улыбаюсь. Неужели я добежал до свободы? Не знаю. Знаю только, что добрался сюда бегом, в горку.

Надо мной кристально чистое небо. Поднимается ветер, я делаю вдох и чувствую солоноватый запах. Это ветер принес сюда, на самый верх, соленый морской воздух, он наполняет легкие, и его порывы становятся все сильнее. Я укрываюсь от ветра в пустом баре. Собака устраивается под столом у моих ног. Бармен встречает меня улыбкой и фразой «Добро пожаловать», словно ждал меня.

Сквозь панорамные окна пробивается солнце. Я наслаждаюсь его теплом и чувствую, как по телу разливается та особая радость, которую дарит каждый подъем в гору.

Прошу воды, а бармен приносит еще и бокал бароло[2].

Нелегко объяснить и тем более понять, как я оказался в Ланге. Может, дело в том червячке, что годами подтачивал меня изнутри? Ведь в Лондоне у меня все шло как по маслу, все давалось легко: жизнь катилась по наезженной колее без малейших препятствий…

Глава первая

– Тебе что, трудно хоть раз сделать что-то по-другому? – спросил Ник.

Он считал, что новизна нас подпитывает, а привычки опустошают: если вечно делать одно и то же, превратишься в пустое место. Для меня же все было ровно наоборот: я крепко держался за свои привычки и терпеть не мог перемен – кроме тех, что случались за компьютером.

– Ты о чем?

– Я о нашей с тобой прогулке. Давай выберем другое место или другой день.

– Вторник после обеда – единственное время, когда я свободен. – У меня в руке завибрировал телефон, я глянул на экран: ладно, ничего срочного. Остановившись у памятника Веллингтону, мимо которого мы проходили каждую неделю, я еще раз утвердительно сказал: – Прости, Ник, но я могу только во вторник. К тому же Гайд-парк в паре шагов от моего дома.

– В Сент-Джеймсском парке есть белки. Сядь на мотоцикл – и через пять минут будешь там.

– Ник, я езжу на мотоцикле только по воскресеньям, ты же знаешь.

И я тут же представил себя «в седле» – мчусь прочь из Лондона по проселочным дорогам и, убедившись, что меня никто не видит, снимаю шлем, чтобы почувствовать, как ветер бьет в лицо. Мой боевой конь. Мой мотоцикл. Чтобы описать мой Brough Superior SS100 1928 года, понадобилась бы целая глава, а чтобы объяснить, что он для меня значит, пришлось бы обнажить душу.

Мотоцикл принадлежал еще моему прадеду. Тот дал ему имя – Долли – и говорил, что это его любимая подружка. Мне было лет одиннадцать, когда он сказал, что Долли достанется мне, и вписал ее в завещание. Вскоре он умер – это было самое страшное горе в моей жизни. Впервые сев «в седло», я заревел белугой: мотоцикл стал моим, но какой ценой. Утешало одно – каждый день начищать Долли до блеска, как учил прадед. Я полировал ее, заводил, прислушивался к ней, ласкал словами, а она в ответ трепетала в предвкушении приключений.

У прадеда был закадычный друг – Томас Эдвард Лоуренс, археолог и офицер разведки, тот самый Лоуренс Аравийский. Они вместе рассекали по проселочным дорогам Дорсета, каждый на своем Brough Superior, и часто менялись железными конями – мотоцикл Лоуренса был на несколько лет старше Долли. Годы лихих поездок, одна из которых закончилась трагически. Не для моего прадеда – тот вскоре после похорон друга стал католиком, единственный в семье англикан. Он говорил мне: «Хочешь гонять на мотоцикле – гоняй по воскресеньям, под крылом ангелов, настоящих, тех, что изображены в католических церквях». Я возражал: «Но ведь Лоуренс погиб в воскресенье». А он отвечал: «Вот именно».

Ник тем временем не унимался:

– Так что, приедешь на мотоцикле в Сент-Джеймсский парк? Всего-то разок…

– Ник, прости, но по вторникам я не езжу на мотоцикле. И в другие дни тоже.

Я седлал Долли только по воскресеньям – это был мой личный ритуал, только мой. И я гонял. Как прадед.

Но Ник не сдавался:

– Да ладно тебе, хоть раз прокатись в другой день. – Он умел быть упорным и кого угодно мог довести до исступления, лишь бы получить свое. – Там водятся белки, понимаешь? А значит, у деревьев совсем другой запах, другая листва, даже ветер и вибрации другие. – И он пустился в пространные рассуждения о том, что леса с белками куда больше наполнены жизненной силой, чем леса без белок.

– Сьюзан позавчера сфотографировала белку. Прислала мне снимок. – Я ткнул ему телефоном под нос и с безразличным видом добавил: – Вот, смотри. Теперь доволен?

– Хватит издеваться, – Ник презрительно отвернулся. – Я говорю серьезно.

Было заметно, как его бесило, что я вечно держу телефон в руках:

– Спрячь наконец эту штуковину в карман. Сколько можно!

Он зашагал вперед, не говоря больше ни слова. Обиделся. Меня всегда поражало, как легко его задеть. Мы продолжали идти молча. Ник – опустив голову, с видом оскорбленного достоинства. И это он-то – знаменитый скрипач, за которым охотятся лучшие оркестры мира.

– Брось, Ник… Я же пошутил!

Я уже пожалел о сказанном. Нельзя тыкать телефоном с фотографией белки в лицо лучшему другу, который убежден, что дерево становится настоящим деревом, только если на нем живут белки.

– Прости, я повел себя как придурок. Ты же знаешь – деревья, белки и вся эта природа никогда особо меня не интересовали. Я не собирался над тобой издеваться.

– Ладно, – буркнул он. – Хотя ты и правда редкостный придурок.

Через секунду он снова остановился и посмотрел на меня исподлобья, словно я был партитурой, написанной бездарью:

– Но вот что я хочу знать… Ты доволен своей жизнью?

– В каком смысле?

– В смысле: чего ты хочешь достичь?

– Я?

– Посмотри на себя, Марк, – Ник презрительно хмыкнул, – ты даже ответить не можешь.

Стояла поздняя зима, солнце светило тускло, но я этого не замечал. В кармане снова завибрировал телефон – вот он, мой ответ, – в телефоне, в компьютере, в моей работе брокера. Я – Волк, как тот, с Уолл-стрит, и я почти на вершине успеха.

Многие спрашивают, как я умудряюсь дружить с таким типом, как Ник Левине. Он, конечно, выдающийся музыкант, но при этом редкостный зануда – из тех, что придираются к каждому твоему слову или поступку. Словом, зануда из зануд. Сьюзан его терпеть не могла, и, если я приглашал его к нам на ужин, она выдумывала кучу неотложных дел или жаловалась на мигрень, требующую полного уединения. Впрочем, Ник тоже не был от нее в восторге – он считал ее слишком заносчивой и, когда я их познакомил, отвел меня в сторонку и первым делом спросил, взял бы я ее с собой покататься на мотоцикле.

Я ответил, что Сьюзан ни за что не сядет на мотоцикл, и он со своей фирменной ухмылкой заметил: «Вот именно!»

Но дело в том, что для меня Ник – это просто Ник, и все. Примерно через месяц после смерти прадеда в нашем классе появился новичок – косоглазый, с желтоватой кожей, далеко не худой и с постоянной гримасой отвращения на лице, словно только что наступил в сточную канаву. Николас Ул. Левине. Учитель сообщил нам, что этот парень – математический гений, и, чтобы окончательно нас очаровать, добавил, что в свои одиннадцать с половиной лет он еще и выдающийся скрипач. Ребята попытались его задирать, но ответные удары локтями и коленями быстро дали понять, что Ник еще и чемпион по тайскому боксу.

Он стал моим соседом по парте. За целый месяц мы не сказали друг другу ни слова – я славился молчаливостью. И тогда еще не знал, что моя тетя и его отец работают вместе в университете и что тетя рассказывает его отцу обо мне абсолютно все, а тот передает Нику. Он знал обо мне кучу всего, а я о нем – ничего.

Однажды утром на уроке немецкой литературы Ник подсунул мне записку, нацарапанную корявым почерком: «Когда ты прекратишь ныть из-за прадеда?» А следом вторую: «Не собираешься же ты вечно быть размазней».

Бог знает почему, но эти слова подействовали на меня как целительный бальзам: за кажущейся грубостью я разглядел неожиданное участие – ко мне и к боли, которая меня разъедала. Кто, кроме прадеда, вообще когда-либо замечал мое существование?

Вскоре я перестал чувствовать себя самым несчастным человеком на свете и с облегчением того, кто будто заново научился дышать, написал на обороте первой записки: «Еще неделя – и все», а на второй: «Ни в коем случае». И передал обе Нику с той небрежностью, какая обычно бывает между старыми приятелями.

Ровно через неделю Ник заявился ко мне домой с охапкой книг и тетрадей, объявил моей ледяной тете Дафне, что теперь будет приходить каждый день делать со мной уроки, и, когда она, не сказав на это ни слова, повернулась к нам спиной, бросил ей вслед: «Du alte Hexe»[3]. Тетя сделала вид, что не расслышала, хотя немецкий был ее родным языком, и Ник об этом прекрасно знал.

С того дня в моей жизни многое изменилось. Взять хотя бы то, что Ник сумел объяснить мне математику, и мои катастрофические оценки взлетели до небес, а я в свою очередь научил его любить Историю – именно с большой буквы, – которую Ник, к моему полному недоумению, находил смертельно скучной.

Ник всегда был мастером с инквизиторским видом задавать неожиданные вопросы. Он выбивал меня из колеи, и чаще всего я не знал, что на них ответить. Так случилось и в тот день.

– Что бы ты ответил на моем месте?

– На твоем месте? – он покачал головой с добродушной улыбкой, словно я спросил полную чушь. – То есть если бы я был тобой? – Еще одна снисходительная улыбочка. – Ты правда хочешь, чтобы я поставил себя на твое место?

– Да, давай. – Надо было очень его любить, чтобы не послать к черту.

– Будь я тобой, я бы выкинул на помойку маску человека, которому все дается легко, и выбрал бы другую…

– Какую?

И тут я вздрогнул: что-то теплое и мягкое прыгнуло мне на ногу и вцепилось мертвой хваткой, восторженно мыча: «Папочка! Папочка!» Сколько ему было? Года три? Не знаю, я ничего не смыслю в детях, но наклонился к морковному хохолку, покачивающемуся у моих колен. На пухлом личике читалось торжество охотника, поймавшего добычу. Малыш продолжал бормотать «папочка, папочка», а его десять стальных пальчиков впивались мне в бедро.

– Но…

Он ответил на мою натянутую улыбку, пуская слюнявые пузыри от счастья.

– Простите! – к нам неспешно приближался здоровяк в шортах с броскими заплатками и футболке с надписью «Это был я», при этом он хохотал как безумный. – Отвернешься на секунду, а этот чемпион уже дает деру, да, Фил? – Он подхватил малыша, прижал к груди и откинул голову назад, чтобы тот не ткнул ему пальцами в глаза, продолжая восторженно лепетать: «Папочка! Папочка!»

– Все из-за вашей байкерской куртки, – парень кивнул на мою куртку. – У меня точно такая же, – он погладил сына по вихрам. – Он еще маленький, вот и перепутал… Хотя ваша постарше моей будет… Что за байк у вас? – спросил он снисходительно, словно заранее был уверен, что мой мотоцикл по сравнению с его – просто рухлядь.

Я назвал модель, и смех оборвался.

– Черт возьми! – присвистнул он сквозь зубы, подозрительно меня разглядывая, будто я вру. Развернулся уходить, и малыш потянулся ко мне через его плечо, помахав ручкой: «Пока, папочка!»

– Так и не понял, зачем ты таскаешь эту старую байкерскую куртку, даже когда не садишься на мотоцикл, – сказал Ник. – Или мне стоит заподозрить, что ты вместо десяти часов за компьютером тайком рассекаешь на своей Долли?

Я пожал плечами и промолчал.

Немного погодя он продолжил:

– А сопляк довольно милый. – Ник не мог упустить случай съехидничать.

– Такого сына хотел бы каждый, – продолжил я его мысль, прекрасно понимая, к чему он клонит.

– Да ну?! – он изобразил нарочитое недоверие.

– А то!

– А тот парень? – не унимался Ник. – Мистер «Это был я»? Наверняка хороший отец и семьянин… И ты заметил? Он намного моложе нас. В особенности тебя.

– Хочу тебе напомнить, что между нами всего пара месяцев разницы.

– А тебе не хочется своего ребенка? – В этот момент Ник был невыносим. – Ну так что? Чему бы ты учил своего карапуза?

– Философии Платона, наверное, – ответил я с серьезным видом. И на миг задумался.

– Или как играть на бирже… – продолжил Ник, с трудом сдерживая смех.

К воротам парка мы возвращались молча.

– Слушай, – сказал я наконец перед тем, как попрощаться. В голове крутился один вопрос. – Ты так и не сказал, что, по-твоему, мне следует делать после того, как я все брошу к чертям.

– Я тебе не лайф-коуч[4], – ответил он с раздражением. – Сам думай.

Мы холодно попрощались. С Ником такое случалось время от времени. Нечасто, но бывало. Впрочем, наша дружба выдерживала и не такое – и мы оба об этом знали.

Я возвращался домой пешком, мысленно уже сидя за компьютером и думая о работе, которая меня ждала.

Глава вторая

По вторникам я гулял с Ником, а по средам мы со Сьюзан обычно устраивали у себя дома этнические ужины: каждую неделю новая кухня, только мы вдвоем. Наша кухарка готовила эти блюда с педантичной точностью и чередовала их неделю за неделей, начиная цикл заново: вьетнамская, индийская, японская… По пятницам мы встречались с коллегами – каждый со своими, субботу отводили под шопинг и светские мероприятия. Программа завершалась в воскресенье вечером визитами к родственникам: мы через раз навещали то тетю Дафну, то родителей Сьюзан.

Объединить эти два мира было невозможно – тетя и эта парочка прожигателей жизни были абсолютно несовместимы. Тетя Дафна называла их нуворишами. А родители Сьюзан говорили о тете как о желчной ханже и снобе. Когда Сьюзан знакомила меня со своими родителями, мы подняли тост шампанским Veuve Clicquot[5], которое стоило целое состояние. Когда же тетя Дафна соизволила познакомиться со Сьюзан, она угостила нас чаем – без единого канапе или печенья, – усадив в полутемной гостиной, где за нашими спинами висели два подлинника Рембрандта, единственные уцелевшие картины из коллекции деда, в свое время пущенной по ветру моими родителями.

Тетя Дафна всегда вела себя так, будто скупость – это добродетель. Прадед подшучивал над ней и корил за скаредность.

Родители Сьюзан меня жалели: они были убеждены, что я сирота и потому с детства жил у тети. Я не стал их разубеждать, в глубине души понимая, что правда вызвала бы еще большую жалость: мои родители бросили меня на родственников ради собственной беззаботной жизни и промотали семейное состояние в погоне за призрачными идеалами хиппи.

Прогулка с Ником не выходила у меня из головы весь вечер и весь следующий день. В ту среду у нас был вьетнамский ужин. О Вьетнаме моя Сьюзан знала только то, что там едят спринг-роллы, и почти ничего больше. Поначалу я пытался рассказывать ей о той или иной стране, ее истории и традициях, но Сьюзан все это не интересовало, и она быстро переводила разговор на последний модный показ, который посетила, или на статью, над которой сейчас работала.

В тот вечер Сьюзан была особенно прекрасна. У нас уже вошло в привычку, что к нашим восточным ужинам она наряжалась и красилась, словно собиралась на прием во дворец, но в ту незабываемую среду она выглядела просто ослепительно: серебристое платье – длинное, облегающее, подчеркивающее стройную фигуру, – серьги в виде змеек и еще что-то, возможно новые духи. Словом, атмосфера была пьянящей, и я безумно ее желал. Всей душой. Садясь за стол, я готов был предложить ей забыть про ужин и отправиться прямиком в спальню, но вместо этого – не знаю, какой бес меня дернул – сказал совсем другое. А когда с языка вдруг срываются слова, которые ты и не думал говорить, – это, если верить греческим мифам, Гермес пролетел мимо и отвесил тебе подзатыльник.

– Почему бы нам не завести ребенка? – вот что слетело с моих губ. Я сам удивился своему вопросу, хотя он, надо признать, имел прямое отношение к желанию немедленно стащить с нее это русалочье платье.

– В смысле? – переспросила она, словно я изъяснялся на каком-то неведомом языке. И, подняв свои прекрасные глаза от рыбного супа с имбирем, повторила вопрос: – Ты о чем?

Казалось, она вообще ничего не понимает.

– Я говорю о ребенке. – И поскольку ожидал от нее большего энтузиазма, не удержался и добавил: – Ты же знаешь, что такое дети?

– Здесь? – спросила она.

На этот раз она все прекрасно поняла, потому что подняла руку и изящным жестом обвела комнату – белый кожаный диван, витрину с коллекцией китайского фарфора, дизайнерские светильники, которые, казалось, могли треснуть от одного взгляда, хрустальные вазы с розами.

– Здесь? – повторила она, широко распахнув глаза. Затем она покачала головой и, глядя на меня с укором, произнесла: – Ты забыл, что я вот-вот получу должность главного редактора?

Сьюзан принялась в подробностях объяснять, что ее генеральный директор – тот еще мерзавец, он ни за что не назначит на должность женщину с животом, пигментными пятнами на лице, приступами тошноты и – о ужас! – может быть, даже отекшими лодыжками. И с важным видом подытожила:

– У нас не журнал для домохозяек!

Потом она сделала несколько глотков и добавила:

– Нет, милый, сейчас не время. И если честно, я просто не представляю тебя встающим каждые пять минут из-за компьютера, чтобы приготовить смесь.

Я хотел было возразить, что мы наймем няню, даже двух. Что при наших доходах мы можем позволить себе дневную и ночную няню, можем позволить себе все что угодно, хоть сейчас переехать в другой дом. Но промолчал. Чего я ожидал? Что она бросится мне на шею со словами, что только об этом и мечтала? О чем я вообще думал? И все же да, именно так я себе это и представлял.

Мы доели ужин – я молча, а Сьюзан пыталась меня развеселить, с присущей ей иронией рассказывая о кознях коллег обоего пола и о том, как ей удается их обходить. Чувства юмора ей было не занимать, как и проницательности – и умения в два штриха набросать карикатуру на любого, кто не вписывался в ее картину мира.

– Так везде, – заявила она, посерьезнев, – но особенно в престижных модных журналах вроде моего. Знаешь, каковы женщины? В нашей редакции их большинство, и мы терпеть друг друга не можем. Просто ненавидим. Никакого сестринства – только и следи, чтобы кто-нибудь не подсыпал яду в кофе. Стоит мне хоть на секунду расслабиться – прощай, заветное кресло. Говорю тебе, милый, я не могу позволить себе отвлекаться. Ни на что.

Когда мы целомудренно улеглись в постель – она в длинной ночной сорочке, – Сьюзан положила голову мне на плечо:

– Рано или поздно у нас будет ребенок! Вот увидишь, Марк, обязательно будет, но не сейчас. – И, зевнув, добавила: – Неужели ты и правда хочешь ребенка? Ты совсем не похож на человека, который мечтает стать отцом. Ты же не шутил?

Я не стал объяснять ей, что без секса – а его в тот вечер, как и во многие другие, у нас не было – нам вряд ли удастся завести ребенка, ведь детей не в капусте находят. К тому же надо признать, что я и сам чувствовал полную растерянность в этом вопросе. Полнейшую.

Она безмятежно спала, повернувшись ко мне спиной, а я лежал без сна, глядя в темноту. И глубоко внутри чувствовал: что-то не так. Я никак не мог выбросить из головы вопросы Ника и его многозначительные взгляды. И не понимал, что со мной происходит, но точно знал: что-то точно было не в порядке. Словно слышал какой-то скрип – едва уловимый, неясный, тревожный. Не помню, удалось ли мне в ту ночь заснуть. Знаю только, что без пятнадцати пять, как и каждое утро, с чашкой кофе в руке я уже сидел перед монитором. Токийская биржа открывается в пять.

Глава третья

За той незабываемой средой последовал не менее памятный четверг. Грандиозный, непостижимый, роковой четверг.

Каждый четверг вот уже много лет ровно в пять часов вечера я распахивал двери финансового агентства Toys & Bulls, где работал. Офис располагался на втором этаже старого здания почти напротив музея, в самом центре лондонского Сити. Обшарпанная мебель, облупленные стены, выщербленная плитка на полу – все это наводило на мысль, что ты попал в логово неудачников. Как бы не так! Toys & Bulls было самым жестким, самым ловким, самым акульим финансовым агентством, а я – говорю это без ложной скромности – главной его опорой. Хотя надо признать, что и мои коллеги справлялись со своими обязанностями весьма достойно.

Владельцем агентства был прожженный делец по имени Чиспи. Нос у него был как у боксера – из тех, кому серьезно досталось лишь однажды, а потом всю карьеру раздавал сам. И смотрел он на тебя всегда с таким выражением, словно ты пытаешься залезть к нему в карман. Когда после традиционного четвергового совещания он наливал тебе выпить, то умудрялся дать почувствовать себя мальчишкой на побегушках, которого удостоили великой чести.

В тот четверг я с порога почувствовал в воздухе что-то необычное, что-то, о чем знали все, кроме меня. По крайней мере пока. Переглядывания, тычки локтями, ухмылки – все это проскальзывало между шутками и дежурными разговорами о ситуации на рынках.

Пока наконец Чиспи не щелкнул сигарой у меня над ухом – к счастью, он ее не курил, а просто держал в зубах во время каждой нашей традиционной выпивки. Потом вытянул руку и ткнул пальцем в мою сторону.

– Мой дорогой Марк, – начал он, – у меня для тебя новость.

Мы прошли в переговорную, подальше от длинного стола, заставленного разноцветными стаканами, подносами с закусками и бутылками – все было готово к празднику. В комнате, как всегда, пахло затхлостью и горелым луком.

– Приходится терпеть, – любил повторять Чиспи. Он был убежден, что такой офис только добавляет нашей репутации пиратского шарма.

Я устроился боком в своем личном плетеном кресле, которое купил специально, чтобы не садиться на расшатанные табуреты, имевшиеся в общем пользовании. Новость для меня? Да я всегда был в центре всех событий агентства, главным действующим лицом в самых крупных сделках. Дайте мне деньги – и я их приумножу. Вот уже много лет, прежде чем в пять утра сесть за компьютер, я начищал до блеска свои антенны, оттачивал чутье, приводил в порядок мозги – мое главное достояние. Разве я хоть раз дал маху? Никогда. Но в тот день у меня было ощущение, что от моего внимания что-то ускользнуло. Почему мне до сих пор ничего не сказали?

Тут вошли все остальные и уставились на меня.

– Почему бы тебе не сообщить новость нашему чемпиону? – Чиспи вынул изо рта незажженную сигару. – Давай, Гермиона, скажи ему.

Остальные молчали.

Что, черт возьми, происходит? Агентство разорилось? Но все улыбались, кое-кто даже посмеивался, словно ничего не случилось. Чиспи продал бизнес? Нас перекупили? Или, точнее, купили агентство вместе со всеми, кроме меня? Как такое возможно? Я же лучший…

– Давай, Гермиона.

– Сказать ему? – хихикнула Гермиона. Она работала не брокером, а личным секретарем босса, а значит, была королевой агентства. Красавица, всегда элегантная, порой чересчур кокетливая, но отнюдь не глупышка. Совсем наоборот. В своем деле она была безупречна. Гермиона быстро поняла, что не интересует меня как женщина, и со временем мы стали почти друзьями. Она любила надо мной подтрунивать, мы иногда обменивались шутливыми комплиментами, но никогда не переходили черту. Ник утверждал, что я ханжа и что она точно в меня влюблена, но мне было все равно – я любил Сьюзан, а Гермиона была просто коллегой: очень красивой коллегой, но не более того.