Дилижанс для Сумасшедших

Я не на шутку встревожился.

– Лёня, – спросил я, – а ты не температуришь?

– Уже выздоровел, но температура всё равно меньше нуля, – ответил Леденец.

– Как? – похолодел я, – почему?

– Не знаю. Врачи смотрели, может, раз сто: говорят, у меня сердце отсутствует, даже пульс не определяется, – сказал Леденец. Несмотря на своеобразие нашего диалога, впрочем, показавшегося мне в своё время забытым, я почувствовал, что всё-таки знаю ответ.

– Что же тебя беспокоит? – уже ровнее спросил я.

Он долго ковырялся в себе, и я слышал его дыхание, а потом он таинственно прошептал:

– Цветные пятна. Хлопья на асфальте. Трясу башкой, не могу отделаться от ощущения, что пятен на самом деле нет. Что кажутся. Знаешь, если смотреть на солнце, а потом зажмуриться.

– Так это в порядке вещей, – сказал я, – не обращай внимания, хлопья перемелются – мука будет. Ты-то с инженером, поди, часто празднуешь?

– Бывает, – ответил Леденец, – а что, он мужик грамотный, мы с ним спелись.

Нежданно грянули сигналы отбоя, и я положил трубку. И вспомнилось, как Леденец нахваливал достоинства алкоголя. Но я не торопился расстаться с надеждой, и спустя несколько дней Леденец позвонил вновь.

– Быстрее хватай, что под рукой. Записывай, не перебивай, – торопился Леденец, – четыре, семь, шестнадцать, восемь, тридцать пять. Успел?

– Что это? – спросил я, – шифр в банковском сейфе?

– Нет. Беги включай телевизор! Через пару минут поправимся на три миллиона рублей, пригодятся, – сказал Леденец, – я угадал выигрышные цифры из российского Спортлото, карточку заполнил и давно сдал.

– А наш Вечный двигатель окончательно сдох? – тоскливо напомнил я.

– Временно. Выиграем в «Спортлото», – сказал Леденец, часть «бабок» употребим на реанимацию. Черпачка – на свалку! Врубай телевизор. Через пять минут позвоню.

Я стремглав включил телевизор. В момент, когда экран засветился, барабан отложил в жёлоб первый шар. Шар выкатился, балансируя, пошевелился и замер цифрой наискосок. Я даже наклонил голову, чтобы правильно рассмотреть. Но это и впрямь был шар, названный Леденцом! Галопом зашлась музыка. Засуетился барабан. Забубнила струна терпения, готовая лопнуть. И в жёлоб вылупился второй шар. Меня бросило в озноб. И этот шар был угадан. Цифры в барабане заплясали фокстрот. Я не мог поверить – гром с небес не ударил бы неожиданней. Третий шар принадлежал серии Леденца! Я затаил дыхание. Моё сердце пульсировало в унисон с барабаном. Меня распирало от мистики, но вместо взрыва послышалось лёгкое дуновение. Леденец не простил бы меня, но это я вздохнул облегчённо. Один за другим в жёлоб выкатились два шара-чужака. И Леденец позвонил вновь.

– Убедился? Полный ажур, – со смехом сказал он, – заметь, под стакан водки я угадал три цифры подряд. Значит, чтобы угадать всё, надо выпить ровно пол-литра. Меня перекосило.

– Лёня! – не выдержав, закричал я в телефонную трубку, ведь на моих глазах окончательно уходил в небытие Вечный двигатель Леденцова, – очнись! Причём тут бабушкины галоши! Сойдёшь с рельс по пьяни!

Сгоряча я выпалил ещё что-то необыкновенно резкое, и Леденец непринуждённо попрощался со мной. Снова потянулись дни ожидания. Ближе к ночи я всё чётче осознавал, что вестей из Гомеля уж не дождаться – ни плохих, ни хороших. Что дело не только в водке. Но другими возможностями, кроме необходимости ждать, я не располагал. Как-то меня растормошил поздний телефонный звонок, и попросили ответить Евпатории.

– Это Глафира Сергеевна, тётя Лёни Леденцова из Евпатории, он мне оставил ваш телефон на всякий случай. Кажется, именно на этот случай. Меня очень беспокоит племянник. Вы ничего не замечали?

– Замечал, – скорбно признался я и рассказал о своих опасениях относительно Лёниных обстоятельств.

– Перестал звонить, – сокрушалась Глафира Сергеевна, – а то звонил часто, всё требовал, чтобы я дала ему номер телефона депутата Торбы. Я ему говорю: не знаюсь я с депутатами. А он сердится кричит, дескать, Торба у тебя прячется, раз его «Мицубиси» под твоим забором припаркована. Я ему: опомнись племянник! Под забором у меня тачка об одном колесе валяется. Что я врать стану? А?! Так Лёнечка и звонить перестал.

– И мне давно не звонил, – подтвердил я. Она въедливо зарыдала. Я дал ей выплакаться, осторожно утешая то междометиями, то называя её по имени и отчеству. Но вдруг она с каменным убеждением сказала:

– Ладно. Его не повернёшь.

Она замолчала, и я молчал. В телефонной трубке, дурно завывал эфир, пока она не сказала:

– Помру – усадьба останется. У меня, кроме племянника, никого. Объявится Лёнечка рано или поздно. А вдруг не доживу! Что тогда? Уж вы его не оставьте. Чувствую, вы человек божий.

Я обещал присмотреть за Лёней, она почему-то настаивала, и я снова обещал.

Июльские дни завели собственный календарь. С этого времени Вечный двигатель Леденцова стал понемногу забываться. В Немецком садике под ветром, дождём и снегом поскрипывала карусель и накрутила без малого два года. Изобретатель Лёня Леденцов исчез – не слышно стало и запаха. Иногда казалось, что Леопольд Харитонович Клеопатров потерял следы Леденца и смирился с пропажей долларов, а однажды приснилось, как он кроит портмоне из рекламного транспаранта. И утром, в час, когда воздух насытился теплом, и стали собираться тучи, я бесцельно вышел из дому. Трудно объяснить, чего мне хотелось – надышаться и ощутить себя частицей, или обезличиться и раствориться. Душа парила, как жаворонок в поднебесье. Я не чувствовал даже очертаний тревоги – лишь умиротворение зрелого плода на ветви столетнего дерева. Бездумно я повторил наш с Леденцовым маршрут, когда мы вместе шли, меняя гривны на доллары. Я миновал католический костёл, Бессарабский рынок, одну за другой станции метро. Обошёл почти весь Крещатик. Сквозь пустоту, образовавшуюся вместо низвергнутого памятника Ленину, ещё победоноснее бросалась в глаза гостиница «Москва». И чем ближе я подбирался к заметному издали настилу, пахнущему хвоей и краской, тем толпа становилась гуще. Агитационные полотна взывали поддержать народного депутата Казимира Торбу в его предвыборных баталиях на президентское место. Репродукторы с кузнечной мощью вдалбливали слова лидера в уши, а он сам и его соратники фланировали по настилу непринуждённо, как в собственной квартире.

– Вот стою перед вами, братья и сёстры мои! Как у алтаря! Пробил мой час! – убеждал, ласково оглядывая толпу, депутат Казимир Торба, – вздохните свободно, господа соотечественники! Я избавлю вас от вашего бремени! Крест мой святой! Другие пообещают – не верьте! Обманут! Предадут! Они самозванцы! А мне верьте! Потому что я один из вас, друзья мои! Плоть от плоти! Таков я есть! Таким останусь!

И он самоотречённо умолк, прислушиваясь к стремнине страстей. Что-то неуловимо давнее причудилось мне. Я посмотрел по сторонам, обернулся назад и тут же узнал двух пенсионеров, промышлявших на задворках общества украинско-канадской дружбы. Видно, их запросы до сих пор не вписались в размеры пенсии, а уровень инфляции не оставлял надежд.

– Ну? Ни дна тебе, ни покрышки! Наворовался, а теперь Христа Спасителя из себя корчит! – вскипел один из старцев. Второй солидарно побагровел и закричал, напрягаясь, совестя и призывая народного депутата Торбу убраться восвояси:

– Ганьба! Гэть!

В том смысле, по-русски говоря, что «Срам! Прочь» Гарпуном взвился его крик над головами. И был бы услышан. И поразил бы цель. Но полтора десятка жертвенных глоток, обошедшихся претенденту в червонец за каждую, гаркнули: «С президентом Торбой сытость станет нормой!» Народного депутата Казимира Торбу я видел впервые. Но его сподвижников несомненно знал. Я изумлённо рассматривал свиту претендента, расположившуюся в три этажа. На трибуне локоть к локтю с депутатом Торбой стояли председатель строительного кооператива Клеопатров и патентовед Черпачок. Сияли парфюмерией обе принцессы Бессарабки – продавщица валютного киоска и бирюзовая дева. Ступенькой ниже благоговейно созерцали шефа интеллигентные кидалы – они напоминали атлантов, удерживающих небеса. Внизу подножие трибуны караулили милиционеры, но теперь не в кожаных куртках, а в парадных мундирах с кристаллами пота под мышками и на спине. К площади подступали вестники дождливого лета: сначала озарила и несимметрично распалась на зигзаги молния, а следом, как порожний короб на ухабах, простучал гром. Между обступивших площадь зданий прорвался ветер. Первые капли дождя смочили головы. Разразилась канонада защёлок, и опухолями вздулись зонты. И тут в мои глаза впился взгляд Клеопатрова. Вряд ли Леопольд Харитонович мог обнаружить меня в мозаике многолюдья. Но мне представилось, что узнал. И узнав, постучал ногтем по циферблату часов. Как бы в присутствии народа напоминая о незыблемости срока. В ответ я кивнул и стал беззаботно пробираться к главному почтамту. Навстречу мне косо хлобыстнул дождь, и толпа ринулась в подземный переход. Тесня к стенам художников, писавших портреты с натуры. Под гармоничный экспромт, испечённый из классики скрипкой бывшего солиста филармонии. Народный депутат Казимир Торба продолжал управлять штабом, но бессильный перед ниспосланной стихией приказал людям спрятаться под крыши автомобилей. Я твёрдо решил поправить дело. Ведь Леопольд Харитонович Клеопатров умел пошутить всерьёз. Снова требовались деньги, но разжиться враз пятью сотнями баксов было негде. И я позвонил Глафире Сергеевне, тёте Леденцова из Евпатории. Я правдиво рассказал ей о надвигающейся угрозе. И объявил, что ради благополучия Лёни готов собственноручно вернуть Клеопатрову долг. Она, не раздумывая, согласилась прислать денег, и через неделю, несмотря на непогоду, я отправился в офис кооператива «Пат Хольман Аргупадос». По стечению обстоятельств пресса назойливо комментировала обмен финансовыми делегациями с зарубежьем.

В приёмной Клеопатрова в кресле секретарши расслабилась с чашечкой кофе бирюзовая дева. Она была очень задумчива, или не узнала меня. И я беспрепятственно прошёл в кабинет. Леопольд Харитонович раскладывал на столе пасьянс из колец дыма. Бесперебойно сверкая навстречу мне недавно имплантированными зубами.

– Какими ветрами занесло? – спросил он, смекнув о цели моего визита.

– Мне выпала честь возвратить долг, – ответил я.

– Стоит ли торопиться, если не вышел срок? – удивился Клеопатров.

– Мы решили расплатиться именно сегодня, – настаивал я, выкладывая баксы на стол.

– Как хотите, а мне не к спеху, – сказал Леопольд Харитонович с жестом, конвертируемым в движение получить деньги.

– Нет проблем, – сказал я, совершая встречное перемещение, – но хорошо бы обратно получить расписку.

– А что же Лёнечка не появился? – спросил Леопольд Харитонович, вынимая из брючного кармана связку ключей. Он отпер сейф и приоткрыл дверцу.

– Сопровождает шефа в Рейкьявик, – вызывающе и наобум сказал я.

Не знаю, почему я выразился так, но Леопольд Харитонович осмотрительно вздрогнул. Не исключено, что финансовую делегацию в Рейкьявик возглавлял Казимир Торба. Со всеми правилами предосторожности мы обменяли расписку, извлечённую из сейфа, на доллары. За окнами облегчительно ударил гром, задремала в кресле за стеной бирюзовая дева, и я торопливо выбрался наружу. Тучи вывернулись наизнанку, истерично застучали оземь серые струи. Но когда среди кромешной воды я добрался до переговорного пункта, чтобы позвонить Глафире Сергеевне и порадовать её удачей, лить стало тише. Под козырьком у парадного входа скучилось несколько человек, они не отважились путешествовать под дождём. Пронзительно запахло озоном. Я отряхнулся, и только собрался войти, как ощутил внутренний толчок под рёбра. Передо мною одиноко, как маяк в океане, стоял Лёня Леденцов и с соболезнованием созерцал мир. Его изморенная физиономия вся в жёлтых наплывах влаги смутно напоминала лик кочевого князя.

– Здравствуй, Лёня, – сказал я, радуясь сюрпризу, и хотел обнять, но он по-своему истолковал мой порыв, отстранился и брезгливо отступил на шаг.

– С чего вы взяли? В самом деле. Я не Лёня, – бесстрашно ответил он.

– Шутишь, – ласково улыбнулся я, – и не Леденцов? А кто же?

– Вы обознались, сударь, – развёл он руки, – простите, я не знаю ни Леденцова, ни Лёни, хоть они славные ребята. Видите, я человек скромный.

Капало с ветвей при порывах ветра. Солнце возвратилось, разодрав надвое флагманскую тучу. В тени каштанов семенила гурьба кришнаитов в сухих оранжево-розовых одеждах, они напевали «Харе Кришна» и в сумочке, свисающей с шеи на грудь, каждый скрытно перебирал чётки.

– А Вечный двигатель, как же он? – спросил я.

– Кто? Перпетуум мобиле? Здесь вы попали в самый черпачок, – сказал он, – это я, а не Он, покуда живу, вечный двигатель. Молитвами с Божьей помощью, вращаю Вселенную. Всю целиком и галактиками поштучно. Безвозмездно. Или, если пожертвуют.

– Так она уже крутится? – спросил я, невольно сопоставляя мечты о Вечном двигателе Леденцова с реальностью: Вечным двигателем-Леденцом.

– Вселенная? Не сомневайтесь, – ответил он, – раз время в вечном движении, значит, и она крутится. Приходите, заказывайте, у меня здесь офис.

И вежливо наклонив голову, побрёл прочь. Я пошёл вслед за ним, но нагнулся завязать шнурок. Тот, кем стал изобретатель Лёня Леденцов, удалялся. В какой-то момент я увидел его голову в нимбе башенных часов. Часы ударили и повергли полдень в нокаут. Запричитали колокола Софиевского собора. Леденец, или его невнятное подобие, уходил вверх по улице на звон колоколов. Пустовал настил так и не разобранной трибуны, на асфальте кое-где досыхали лужи. Над Киевом заходил на посадку авиалайнер, отражая иллюминаторами и фюзеляжем благостные лучи солнца. Разрозненные и преображённые, они падали сквозь небесную сферу наземь едва зримыми цветными хлопьями. Леденец поднимался вверх, всё остальное становилось неприметным, теряя значимость, потому что эти цветные хлопья устилали его путь радугой.

Вскоре Глафира Сергеевна, устав хлопотать по хозяйству, продала усадьбу и купила однокомнатную квартиру. Изредка высылала мне деньги, чтобы я мог как-то помогать Леденцу. Я заставал его под козырьком переговорного пункта в любую погоду. Он был деликатен до крайности, и мне удавалось уговорить его не больше, чем на ужин в ресторане. Я заказывал ему вращение Вселенной на предстоящую неделю. Он начинал молиться. Потом мы приходили в ресторан «Клондайк», и Леденец устраивался всегда на одном и том же месте – под сводом, напоминающим перевёрнутую тарелку. Он в рот не брал спиртного, игнорируя даже марочные вина, смотрел в окно на мир, отмалчивался, а поев, стремительно прощался и уходил. Ничто его не интересовало. Не тронула и новость: патентовед Черпачок вернулся в свой кабинет – по причине повторного провала депутата Казимира Торбы в борьбе за пост президента. Вернувшись, патентовед стал позванивать, предлагать эксперимент и допытываться, как работала стендовая установка. Всё напрасно. Тайна вечного двигателя так и осталась привалена интеллектуальными пластами Лёни Леденцова, а недвижимую модель, заброшенную в углу балкона моей квартиры на Большой Васильковской улице, поливали дожди, и доедала ржавчина.

Гардемир Мозгомбойм

По вечерам после напряжённых трудовых будней в семье Мозгомбойм пристрастно обсуждались рекламные особенности жилья на продажу.

– Ну, посмотри же ты… Гардемир, – теребила мужа Илария, мешая сосредоточиться, – целых четыре комнаты, а цена, от силы как за три. Или даже за две с половиной, – сгустила краски она, пытаясь растормошить мужа.

Гардемир уставился в газету, отыскивая в ней пигментные изменения, но их алгоритм совпадал со всеми в предыдущих выпусках. Сделав над собой усилие, он, напоследок, сумел абстрагироваться и воспринять периодику тем, чем она действительно являлась – носителем информации.

Гардемир Мозгомбойм, ведущий алгоритмолог пигментных изменений растительного, животного и прочего происхождения во всех бытовых аспектах полностью полагался на жену. Один из известнейших в мире специалистов в своей научной сфере, каковым он себя без обиняков считал, в обмен на кредит, ограниченный только размером заработной платы, он просил Иларию, любимую супругу, лишь об одном снисхождении – избавить его от решений относительно любых покупок, от овощей до жилой площади.

Дом, в который Илария надумала перенести семейное гнёздышко, являлся эксклюзивным проектом знаменитого швейцарского архитектора Луки Ягудсона, норвежца по происхождению. Жена прекрасно понимала, что наличие кабинета – это всё, что могло заинтересовать мужа в новой квартире. Тем не менее она не оставляла надежд на приобретение выбранного варианта недвижимости по обоюдному согласию.

Увы, сокровенным мечтам Иларии не судилось сбыться, хотя уже через месяц семья перебралась в новое жильё. Расплатившись с перевозчиками, Гардемир, Илария и сынок Теодеос в изнеможении уселись на ящики, заполонившие всю площадь квартиры на восемнадцатом этаже фешенебельного небоскрёба. Из всех тридцати трёх лишь двадцать были жилыми. Первые три занимал огромный торговый центр. Последние два – спорткомплекс. Ещё один оккупировали конторы по обслуживанию здания и складские помещения. Что именно происходило в остальных двадцати семи, не интересовалась даже вездесущая Илария. Жилище семьи Мозгомбойм считалось стандартным, если позволительно так обозначить творение норвежского гения архитектуры. Вместительная прихожая на каком-то этапе разветвлялась в три направления. Слева находилась поражающая просторностью кухня, по центру следовала гостиная с огромным панорамным окном на морской порт и в перспективе – весь город. Направо уходил широкий, навевающий мысли о двустороннем движении, коридор, чьи зеркальные покрытия по обе сторон прерывались тамбурами с двустворчатыми дверьми в спальные комнаты. Суммарно по две с каждой стороны. Заканчивался коридор торцевой дверью, за которой находилось подсобное помещение, соперничающее размерами с гостиной. Самое интересное, чего Гардемир не заметил при двух дотошных просмотрах квартиры, устроенных по настоянию жены, заключалось в том, что «Кладовка», если можно так обозначить ангар неправильной формы, имела выход ещё в одно помещение, оставленное самим Лукой Ягудсоном без пометки о предназначении. Предыдущие владельцы оставили в «Бесхозной» комнате тяжёлый, искусно выточенный из ствола векового дуба, шкаф. Илария, оглядев наследие, польстилась его уникальностью и решила оставить. Покупка квартиры не от подрядчика, а со вторых рук, всегда сопряжена с неожиданными сюрпризами, так что, если все они воплотились в забытый шкаф, не грех и порадоваться.

Гардемир часто работал из дому. Его присутствие на службе требовалось только при проведении постановочных экспериментов, и то в редчайших случаях. Вот и сегодня он, оставшись дома и лавируя между запакованными ящиками, с трудом отыскал подходящее место для ноутбука. Почти сформированный во времени пошаговый график нарушил звонок в дверь. Пигментолог поморщился. Отвратительные звуки раздражали и не желали прекращаться. Если вначале оставалась надежда, что кто-то ошибся дверью, то с каждым следующим шипением, она неумолимо таяла.

Обычно всегда открывала Илария и быстро решала вопросы, но сейчас она пребывала на работе. Отперев, Гардемир увидел двух странных посетителей. Две голимые противоположности – один сверхтолстый, другой – сверхтощий. Тем не менее, вместе они загадочно дополняли друг друга. Скорее всего оттого, что оба были заметно одинаковы – ростом и лысинами. К тому же, одеты единообразно, визуально как парочка санитаров из стационара. Худосочный, мужчина средних лет, вежливо представился, но Гардемиру потребовалось время, чтобы освободить в своём переполненном информацией мозгу свободную полочку для его имени – жидкотелый назвался Гери. Имя толстого и, конечно, лидера в их связке, оказалось удобоваримее – Зриан. Именно он, пузатый взглянул на хозяина квартиры близко посаженными глазами, и, не теряя времени, заговорил.

– Господин Мозгомбойм, в вашей квартире, нам известно, находится комната, которую мы заинтересованы срочно арендовать. Наше присутствие или отсутствие в ней никоим образом не обременит вашу семью.

Было во взгляде Зриана нечто такое, что не позволяло учёному-алгоритмологу отвлечься и по обыкновению удалиться в привычный мир пигментации. Гардемир откровенно опешил и собрался немедленно сообщить гостям об отказе. Но не успел.

– Твоя очередь, – обратился Зриан к Гери, – это реальный шанс, господин Сдыхота.

Тот кашлянув в кулачок, провозгласил:

– Благодарю, дорогой Джинджер. Итак, то, что упустил мой коллега. Считаю долгом сообщить вам, полномочному хозяину жилплощади, потрясающее предложение. Десять тысяч долларов за пользование небольшой комнатушки в составе вашей квартиры.

Гардемир опять опоздал среагировать. Зриан, приняв молчание за осторожность, поспешил уточнить:

– Ежемесячно.

Гардемир продолжал молчать, растерянно моргая и недоумённо переводя взгляд с одного на другого. Гости переглянулись. Гери картинно пощёлкал пальцами перед носом арендодателя, будто пытаясь сконцентрировать его внимание, и произнёс по слогам:

– На-ли-чны-ми…

– Но… для чего вам это нужно?

– Признаться, – ответил за обоих Зриан, – мы справедливо считали, что с учётом названной суммы у хозяина не возникнет вопросов, поэтому готов подтвердить сказанное. Вам не будет причинено беспокойства. Мы не требуем у вас ключа от квартиры, и не набиваемся в неё заходить. Всё время, пока продлится наша потребность в вашем «Бесхозном» помещении, деньги будут поступать исправно, точно в срок, который мы обговорим позже.

Зриан улыбнулся одними губами, и неожиданно серьёзно, с металлическими нотками в голосе, продолжил:

– Но есть два, всего два условия, которые никогда, и ни при каких обстоятельствах не должны нарушаться. Первое – никто, повторяю, никто из семьи Мозгомбойм, не должен заходить в арендованную нами комнату. Второе – ты, как полномочный арендодатель, не можешь ни с кем, кроме жены, обсуждать предмет нашего договора. За ответом явимся завтра.

Слова были сказаны, и Гардемир Мозгомбойм вернулся в квартиру. Догадайся он заглянуть в дверной глазок, его взору предстал бы удивительный пассаж. Толстый и тонкий с растерянными выражениями лиц стояли напротив входной двери и недоумённо взирали на неё. Как будто только что она не была открыта. Вечером, после очередной ссоры и когда семейная жизнь вплотную приблизилась к семилетнему юбилею, Гардемир признался жене о странных визитёрах и тем более непонятном предложении. Вердикт жены был уничижительным:

– Ты, Гардемирчик, со своей закадычной пигментацией совсем плохой стал. Прямо-таки точная копия твоего невразумительного папаши. Кстати, с какой стати он снабдил тебя таким уникальным именем – Гар-де-мир?