Дилижанс для Сумасшедших

Бродяга в сутолоке жизни, я более не посмел чернить впечатление. Хотя в точности знал, что вечного двигателя изобрести нельзя. Мне спасительно легче было поверить в абсурд, чем жить в безнадежье.

Став компаньонами, мы решили действовать наверняка и, живо обсудив важные мелочи, направились в патентное бюро. Народу там собралось уйма. Как днём на Крещатике. Хозяин кабинетика, патентовед Черпачок, вылитый дождевой червь, пристально осмотрел нас. Его лицо ребячливо розовело в пурпурных отсветах пола, а докучливый взгляд предупреждал о конфузах на пути к удаче. Но мы были добросовестно чисты, и это прибавляло нам весу. Наконец, он принципиально сжал челюсти, гася жирную зевоту. Намекая, что настало время рассказать о цели нашего визита.

– Мы изобрели перпетуум мобиле, – солидно начал Леденец.

– Сконструировали вечный двигатель, – продолжил я, щепетильно растопырив пальцы.

– Опять! Перпетуум мобиле Перпетуум! Снова этот вечный Вечный двигатель?! Двадцать четвёртый на неделе! – возмутился червь, жонглируя в створе глаз догадкой, – изложите суть идеи.

Патентовед Черпачок уже сопоставлял корни с глубиной нашей уверенности. Он был матёрый индивидуалист, и любимое изречение «Служба службой, а черпачок – врозь», составляло главный принцип его бюрократического мировоззрения – «Должен быть человек сам себе на уме».

– Термодинамика термодинамикой, – безапелляционно прервал я ход его умозаключений, бравируя тотальной осведомлённостью, – но если ветер крутит мельницу, а морские приливы турбину, если солнечная энергия превращается в электрическую, и, раз уж любая сила способна совершать работу, то и сила гравитации – не исключение.

Опытный патентовед Черпачок, клюнув на приманку, затравленно молчал. Усиливая нажим, я как бы сам себе, а в действительности ему сказал:

– Это же элементарно. Никто не осмелится возразить.

Интеллектуальные внутренности дождевого червя свела судорога и, чтобы развить успех, я скромно похвастал:

– Есть стендовая установка.

– И что? Работает? – вконец теряя равновесие, подался вперёд червь.

– Крутится. Как зверь. – лаконично пригвоздил его я.

Глаза Черпачка едва не выпали из глазниц.

– Сколько? – выговорил он, словно проглотив пузырь и ощутив невесомость.

– В ближайшем будущем – как угодно долго, а пока минут сорок, – ударил я экспромтом.

Магия воображения оросила сердце Черпачка сочными перспективами, и он почувствовал к вечным двигателям отеческий зуд. И уже выглядел не дождевым червём, а ненасытным удавом.

– Прикиньте, – плотоядно вился удав, тиская нам руки, – даже если она крутится всего две минуты – это триумф! Фантастика! Переворот! Давайте обозначим частности. У нас есть оптимальный вариант – объединить усилия! Гарантирую успех. По рукам? Но сначала покажите чертежи, а ещё лучше – установку.

Он в запальчивости вспушил ладонью кудреватость волос. Возможно, ему опротивели кризис в экономике и скудость финансов.

Разглагольствуя на обратном пути, мы пришли к выводу, что Черпачку надо бы предъявить заводской – не доморощенный образец установки. А на это нужны средства. Я посмотрел вопрошающе, но Леденец был угрюм, как церемониймейстер. Его вид свидетельствовал о катастрофическом безденежье. Две недели назад Лёня Леденцов сказочно разбогател. Однажды мягким утром в моей квартире на Большой Васильковской улице, плавно воплощающейся в Крещатик, модно заблеял телефонный аппарат.

– Привет, – уловил я в трубке специфические интонации Леденца, – нужно срочно сбыть гривны за валюту. Как ты?

– А много? – поинтересовался я.

– Немерянно, – обходительно ответил он.

– Ладно, приезжай, – сказал я, – что-нибудь сообразим.

В валютном киоске Бессарабского рынка белокурая барышня меняла отечественные денежные знаки на американские и наоборот, и я тотчас ей позвонил. Она меня воодушевила – у неё как раз набрались доллары, и она обещала придержать. Леденец вошёл, окроплённый бисером купели. И показал бездонный пакет – пластикат распирали пачки в банковской упаковке.

– Откуда деньжищи? – поперхнулся я, – получил наследство от тёти из Евпатории?

Тётя Леденцова из Евпатории была очень свободолюбивая женщина, но даже выручка от приусадебного огорода не могла сложиться в такое богатство. Леденцов ответил уклончиво:

– Тётя переживёт нас обоих. Просто на пару с партнёром сбываем цистерны.

Я поинтересовался:

– Какие цистерны?

– Пустые, – сказал Лёня, – железнодорожные. Улетают без проблем.

Это была загадка. Летучей мышью носилась в коммерческой среде фраза «Гонять воздух в цистернах». Или «в вагонах». Это означало продавать мнимый товар. Или передавать ложную информацию. Короче, гонять воздух. Я не стал уточнять и посоветовал:

– Зачем же менять? Пусти в дело.

– Нет, пусть будут про запас, – стоял на своём Лёня, и мы направились к Бессарабскому рынку.

Блондинка в киоске Бессарабского рынка беспомощно развела в стороны руки. И призналась, что минуту назад, отдала кучу долларов оптовому клиенту. Сто долларов – всё, чем она располагала, вызвали саркастическую улыбку Леденца, ведь содержимое его пакета намного превышало какую-то жалкую американскую сотню. Но делать было нечего, и Леденец сунул добытую ассигнацию в свой рабочий блокнот. Именно в этот момент перед нами возникла респектабельно упитанная девушка и соболезнующе прикусила губу.

– Облом? – с пониманием спросила она, а сквозь бирюзовую прозрачность платья участливо обозначились особенности её тела.

– Ничего не поделаешь, – ответил я.

– Могу помочь. На той стороне мальчики, – пикантно указала она подбородком, – располагают валютой. Курс чуть выше, чем в киоске, но сейчас доллары – дефицит. Может, подозвать?

На противоположной стороне улицы элегантные юноши обсуждали спортивные вести. Мы с Лёней переглянулись.

– Сотенную они осилят? – поосторожничал Лёня.

– Даже не сомневайтесь. Могут и больше. Так я пошла? – ответила она и пересекла улицу перед случайным «Мерседесом», интимно припавшим на все колёса. Она перевела юношей через улицу, как слепых туристов, и слилась с толпой прохожих. Её парни были интеллигентны, разборчивы и осторожны. Поэтому для конфиденциальности мы резко изменили маршрут и зашли в подворотню. Из-под крышки канализационного люка парило. Пар влажно облизывал потолок, и конденсат, испачкавшись копотью, неожиданно капал за шиворот. О булыжную мостовую, как в припадке, бились колёса проезжающих автомобилей.

– Можете не проверять, вывеска свежая, – передал мне банкноту один из них.

Бумага достоинством в сто «баксов» издала плотный, как отрыжка, запах типографской краски.

– Чудеса, – сказал я, рассмотрев банкноту, – только что в киоске мы взяли сотню этой же серии, и номера рядом.

– А что такого? – с деловитым недовольством сказал второй, – мы тоже на Бессарабке клиенты. Время идёт, господа, деньги на бочку.

Третий из предосторожности выглядывал на улицу: неучтённые валютные операции могли вызвать недовольство властей. Лёня вытащил из пакета несколько пачек, сбил их в стопку и передал второму, немедленно принявшемуся за подсчёт.

– Верно, как в аптеке, упаковка банковская, – сказал Лёня.

– Мелочь тоже «бабки», – ответил второй, привычно поплёвывая на пальцы.

Он считал филигранно. Банкноты в его пальцах превратились в веер. Губы вышлёпывали стандартные аплодисменты. Недосчитанная часть денег таяла на глазах. Наконец, он распустил ленту последней пачки. Мы были спокойны, потому что верили в непогрешимость банковских гарантий. Но на наши головы обрушилось наказание. Толпа выплеснула в подворотню двух закованных в кожаные куртки мужчин.

– Милиция! – напористо закричали они, – Отдел борьбы с валютной спекуляцией!

От их крика содрогнулись стены. Юношей разметало. Первый, уничтожая следы сделки, выхватил из моей руки сотенную купюру и прыснул во двор – догонять его не имело смысла. Второго смыло равнодушное течение толпы. Третьего как корова языком слизала.

– Чьи всё-таки «баксы», – вежливо спросил милиционер.

– Их, – честно признался белый, как мука, Леденец.

– Их, – правдиво подтвердил я.

– Вот что, господа потерпевшие, здесь давно орудуют «кидалы», – поучительно сообщил милиционер, – а что они говорили? Может, имена называли, ещё что-нибудь?

– Нет. Ничего, – ответили мы.

– Тогда дело дрянь. Ничем не поможем. Можно, конечно понаблюдать недельку-другую. Телефончик свой оставьте. Сообщим, если что.

– Не получится, мы проездом, – предусмотрительно солгал Леденец, прикуривая от милицейской зажигалки.

Милиционеры сожалеюще посмотрели и отправились по делам. А мы вышли на Крещатик и, уклоняясь от столкновений с прохожими, двинулись между гастрономов и универмагов к старинному Подолу. Меняя в встретившихся киосках гривны на доллары. И, наконец, остановились у входа в банк «Олимп», передового рубежа финансового фронта. Курс доллара к гривне висел здесь на угрожающе низкой отметке. На гору к зданию Совета Министров, сквернословя, взбирался фуникулёр. О причал сварливо чесали корму теплоходы.

– Хорошо, что пакет не тронули, – сказал всё ещё бледный Леденец.

– Как они не заметили? – согласился я.

Было бесполезно обмениваться воспоминаниями. Нас обоих мучила уверенность в том, что милиционеры с «кидалами» и бирюзовой девой – одна шайка. Мы удручённо расстались, лишь к вечеру Лёне ценой зверских усилий удалось скупить доллары на всю сумму. Деньги на заводской образец вечного двигателя нужны были без промедления позарез. И на правах суверенного компаньона я серьёзно напомнил:

– Ты отложил зелёные про запас. Где же «бабки»? – спросил я.

– А! – махнул рукой Леденец, – снёс в детский дом ребятишкам. И выпятив нижнюю губу, добавил:

– Я прикидываю, денег потребуется не меньше, чем сотен пять, а то и шесть баксов. Оно бы неплохо. А то с голодухи аж в животе заурчало. Думаю, под дело Леопольд раскошелится.

С председателем гигантского строительного кооператива «Пат Хольман Аргупадос» Леопольдом Харитоновичем Клеопатровым мы корректно дружили. Два года назад Леденец изловчился пригнать Клеопатрову раздобытый под Бухарой вагон дефицитного цемента. С тех пор Леопольд Харитонович родственно улыбался нам.

– Зачем столько затрат? – спросил я.

– Издержки производства, – пояснил Леденец, загибая пальцы, – представительские расходы – раз, материалы – два, в-третьих, опять же, зарплата рабочим с премиальными.

Офис кооператива «Пат Хольман Аргупадос» располагался за Бессарабским рынком. Мы просочились в эллипсоид двора, в ближайшее парадное справа и, поднявшись на третий этаж, вошли в открытую настежь дверь. Секретарша платонически улыбнулась и жестом молодой вдовы пригласила в кабинет. Там, в табачном дыму, пунктирно маячил Леопольд Харитонович и, едва увидев нас, гостеприимно привстал. Он не мог оторваться – у него сидели важные посетители. Когда они ушли, мы заняли их места. И хотя зубы Леопольда Харитоновича давно тронул никотиновый загар, он целомудренно закурил очередную сигарету. Поощрительно улыбаясь нам.

– Кровь из носу нужны бабки, – объявил Клеопатрову Леденец.

Леопольд Харитонович улыбнулся шире.

– Слепили вечный двигатель, а денег на образец нет, – добавил Леденец, но я применил фразеологический трюк, опробованный на патентоведе Черпачке:

– Логика такая: любая сила совершает работу. Почему же сила тяжести должна быть исключением?

И сам же ответил:

– Не должна. Или кто-то хочет возразить?

Клеопатров не возражал.

– Дело верное, – сказал Леденец, – мы заручились поддержкой патентного бюро…

– Патентовед Черпачок, может, знаете, – вставил я.

– Стендовая установка пашет, как зверь… – добавил Леденец, но тут Клеопатров приподнял над столом руки. Мы замерли, как перед оглашением приговора.

– Господа, – сказал Леопольд Харитонович, – я не пророк. Верю, что не ошибаетесь. Под дело у меня есть немного свободных денег. Долларов пятьсот. Я так полагаю – оно ведь не быстро. Поймите меня правильно. Без напоминаний – на два года. А после – с процентами. Если устраивает – берите. С расписочкой для порядка.

Леденец облегчённо порылся в своём блокноте и извлёк листик. Сохранившуюся квитанцию о покупке ста долларов в киоске Бессарабского рынка.

– На квитанции примите? – спросил Клеопатрова шутки ради Леденец, выйдет пророческий знак: каждые сто долларов превращаются в пятьсот.

– Подходит. Ловлю на слове, меня как раз устраивают такие проценты, – проникновенно ответил Леопольд Харитонович.

Мы искоса переглянулись. Леденец, озабоченно вздохнув, сказал:

– Нет проблем. Вернём досрочно.

И на оборотной стороне квитанции написал расписку в получении пятисот долларов под проценты. Мы радушно попрощались с Клеопатровым и ушли. В кармане Леденца призывно шуршал зародыш будущего миллиона – пятьсот долларов.

– Есть резон отметить почин, – сказал Леденец, останавливаясь у волютного киоска, – тем более, что жрать давно хочется.

– Лёня, – возмутился я, – мы одолжили деньги на дело.

– Без сомнения. В том числе на представительские расходы, не так ли? – ответил Леденец и вытащил из кармана пахнущие краской доллары, – сейчас удобный курс, ничего не потеряем. Будь патриотом, обрати вражескую валюту в бегство от отечественных бабок.

Из рук Леденца я взял банкноту и чуть не задохнулся – эту серию я знал наизусть. Шутка ли, три сто долларовые банкноты: и приобретённая у блондинки в киоске, и та, которую дали подержать в подворотне кидалы, и наконец, эта, полученная пять минут назад у Клеопатрова, все они принадлежали одной и той же серии.

– Сногсшибательно, – сказал я Леденцу, – одни и те же цифры!

– Оставь, – ответил Леденец, – лучше двинем куда-нибудь, например в «Клондайк», не то подавлюсь слюной.

Ничего другого не оставалось. Всё-таки владельцем вечного двигателя был Леденцов. Я полюбезничал с блондинкой, забрал ворох ассигнаций в обмен на американскую сотню, и мы ушли. Над ближайшими подступами к ресторану «Клондайк», устланными помпезно-зелёным ворсом, притаилась телекамера, и мы легально миновали инкрустированные медью двери.

– Нравится? – спросил меня Леденец под сводом, повторяющим контуры опрокинутой тарелки. В окне пейзажем виднелся вход в центральную синагогу. Официант благоговейно дышал за моей спиной, пока Леденец изучал меню. Снаружи неясно серело – то ли рассвет, то ли закат. Затем разом вспыхнули фонари, как фосфоресцирующие насекомые, подвешенные на невидимых нитях.

– Короче… салат из капусты, шницель, водки полкило на двоих, – заторопился Леденец и передал меню мне. Он спешил к поезду в родной город Гомель. Чтобы в цехах инструментального завода изготовить залог нашего безбедного существования – Вечный Двигатель Леденцова. Но я нелюдимо молчал.

– Могу разделить порцию на две, – услужливо, но бестактно спросил нас официант. Я возразил, и Леденец из принципа заказал для меня бокал кокосового молока. Расправившись с салатом, он поедал шницель с картофельно-грибным гарниром и запивал водкой, а я безучастно прихлёбывал напиток.

– Наш берёзовый сок вкуснее, – сказал я.

– Точно. Официант хам, дикарь и каналья! – пролепетал Леденец заплетающимся языком, выпрастывая на блюдечко деньги по счёту, – это не водка, а паршивенький дистиллят.

Мы спешили, пришлось взять такси, подразумевалось, что затраты пополнят копилку представительских расходов.

– Скоро вернусь. Береги Черпачка, как зеницу ока, – напутствовал Леденец, ныряя в пасть железнодорожного вокзала.

Через два месяца, когда каштаны разнузданно подняли над листвой бесчисленные свечи цветения, в дверь моей квартиры на Большой Васильковской улице кто-то позвонил. У порога стоял Лёня Леденцов и держал осторожно, как младенца в руках, своё упакованное в целлофан детище, нечто среднее между мясорубкой и стереотрубой. Но выглядел он худо.

– Первым делом, если можешь, купи мне сигарет. Курить – смерть хочется, – бессильно улыбаясь, попросил он.

Под кастрюлькой с остатками супа я зажёг газ, вышел в магазин и принёс пачку его любимых «термоядерных» сигарет «Ватра», без фильтра. Мы вышли в парадное, после того, как Леденец вычистил дотла тарелку супа. Он жадно распечатал пачку и с облегчением затянулся дымом. Я тоже закурил, хотя не терпел этих сигарет. Они заставляли плеваться – на зубах от них оставались несносно горькие волокна табака.

– Крутится? – спросил я, покосившись на скрежет дверного замка в соседской квартире.

– Увидишь, когда запустим, – выдул Леденец вверх плотную струю дыма, сплюнул на огонёк сигареты, швырнул окурок куда-то в лестничный проём и добавил, – а завтра оттащим Черпачку.

Мы установили Вечный двигатель на тумбочку, как прижизненный памятник на пьедестал. Леденец выполнял последние приготовления, а я рассматривал аппарат с предвкушением исторической победы, когда прирученная сила гравитации растолкает все эти шестерни, рычаги и колёса. Лёня Леденцов смахнул пылинки с зубчатого сегмента и повернул ручку. И сразу же книзу зазмеился трос, наклоняя планку, по ней в лобовой разгон побежала тележка и вышибла рычаг из-под другой планки. Следом вторая тележка понеслась вниз, одновременно приподнимая первую планку и одновременно закрутилось наибольшее колесо, рядом с которым тележки выглядели, как слепые котята. Я не поверил своим глазам – цикл повторился! И снова! Потом ещё раз! И ещё раз!

– Пошла! – завопил Леденец.

Я восторженно выдавал коленца. Вечный двигатель отбивал чечётку. Задумчиво, как товарный состав под ливнем. В комнате упоительно запахло озоном. И мелодично задрожали стены. Будто поезд метро, промчавшийся в тоннеле под домом, вытеснил зов органа из католического костёла, указательным перстом подъятого к небу. Порыв ветра пришвартовал форточку к ветвям тополя. Потом всё смолкло. Первым спохватился Леденец.

– Кажется, сдох, – прошептал он, крадучись к пьедесталу.

– Как? – отважился вымолвить я, всё ещё двигаясь.

Леденец порылся в установке и удручённо вздохнул.

– Придётся утяжелить грузы, – сказал он.

Мало-помалу стряхнув отголоски ночных сновидений, мы отправились раздобыть свинца. На улице Горького строилось здание с продвинутой в будущее планировкой. Уже завершались отделочные работы: дом покрылся глазурованной плиткой и напоминал гигантскую рыбину, специально вынутую из океана, чтобы сверкать на солнце. Из остатков строительного мусора на пустующей площадке Леденец вытащил кусок кабеля, вырезал свинцовую оплётку, а по пути подобрал пару порожних жестяных банок с этикеткой «Пепси-кола».

– Подходит, – сказал Леденец, – лучше не придумаешь.

Небольшой хлебный магазин напротив стройки переделали в фешенебельный «Супермаркет», и теперь запах свежайшей выпечки не раззадоривал аппетит жителей улицы Горького. Рабочие в оранжевых касках дожёвывали домашнюю заготовку. По ту сторону забора завистливо слонялись лица без определённого места жительства – бомжи. Они испытывали тошнотворные приливы голода и похмельную маяту от одеколона, добытого в обмен на макулатуру. После полудня мы взялись за реконструкцию. Леденец пошевелил в руке кусок свинца и взвешенно заявил:

– Всё-таки маловато тянет.

– Какая беда? – ответил я, – добавим.

– А взвешивать чем, – критически заметил Леденец, – грузы нужно уравновесить точно, у тебя есть лабораторные весы?

– Нет. Но у меня есть мысль, – заявил я, вползая на антресоли.

Там с советских времён пылился увесистый мешочек с двухкопеечными монетами. При необходимости им можно было нанести противнику увечье. Горловину мешочка стягивала проволока с банковской пломбой, подтверждающей, что количество двушек составляет сумму в пятьдесят рублей. Как-то в кассе не хватало ассигнаций на заработную плату, и мне предложили взять эти пятьдесят рублей мешочком. Леденец оторопел.

– Надо же, я пешком от вокзала топал, «двушки» позвонить не осталось, а тут их прорва. Но идея и впрямь хороша, – похвалил он, – ну, ты голова. Эйнштейн.

– Эйн што? – безрадостно пошутил я.

– Гроссмейстер, – обобщил Леденец.

Государственный Монетный двор взвешивал монеты с высочайшей степенью точности. И, если уж мешочек вмещал монеты одинакового достоинства, то они и весом не отличались. Хоть справляйся в Палате мер и весов. Мы заполнили жестяные банки из-под «Пепси» равным числом монет почти доверху и утрясли.

– Теперь, чтобы монеты не болтались, – изложил Леденец суть дальнейших действий, – зальём в банки свинец.

Разделив оплётку на две одинаковой длины доли, настружив их поочерёдно в вымытую сковороду расплавили на газовой плите и залили в банки. И, пока грузы остывали, несколько раз, нервничая, бегали в парадное покурить. Я смирился и не замечал вкуса сигарет. Леденец в конце концов не вытерпел и, обжигая пальцы, потащил грузы к установке, водворил их на место и повернул сегмент. Тележки, покатившись, стронули большое колесо. Оно прошло два оборота с четвертью и остановилось. Леденец вздохнул и поёжился.

– Свидание с Черпачком откладывается, – сказал он, – тележки скользят, а должны ехать. Возвращаюсь в Гомель. Пускай инженер пересчитает шероховатость. Короче, опять дел уйма, опять нужны «бабки». Можешь поучаствовать?

– Ума не приложу, где взять, – ответил я, ощущая неловкость.

– Остаётся одно, – одолжиться у именитого компаньона, народного депутата Казимира Торбы. А что? На продаже железнодорожных цистерн я наварил Казику миллион долларов. Пусть слегка раскошелится.

Следующим утром, снабдив Леденца карманными деньгами, я вышел проводить его до метро. Лифт приземлился во временной срез зарождающегося дня. Там и тут шаркали дворницкие мётлы, выковыривая из асфальта пыль и сгоняя вместе с остатками ночи в чащу Немецкого сада. В мусорном баке, принадлежавшем «Обществу украинско-канадской дружбы», сверху до низу шла напряжённая проверка. В утробу бака через борт, накрытый свежим номером газеты «Формат-эксклюзив», свесили туловища ревизоры – два пенсионера, ещё не примирившиеся со старческой неряшливостью. Они так увлеклись сортировкой деликатесов, что прозевали наше приближение. Но потом переглянулись и снова деловито погрузились в бак. Таблички «Закрыто» на дверях магазинов бойкотировали нарастающий темп, а в подземном переходе неотразимо набирала штрейкбрехерские витки торговля товарами первой надобности. Мы вяло перемещались в очереди за обжигающим внутренности кофе, гордостью малого предприятия «Гондурас ЛТД».

– Быстрее в Гомель. В Гомель, как только появятся бабки, – упрямо сказал Леденец и, дохлебав напиток до чёрной жижи, швырнул стаканчик на стол наперекор сквозняку и вонзился в метро. Он позвонил через три дня, потрясённый отчуждённостью народного депутата Казимира Торбы. Секретарь бывшего компаньона отклонил встречу. И Леденец клятвенно произнёс:

– Если этот сурок когда-нибудь подастся в президенты – сделаю всё, чтобы он схлопотал фигу.

И, неожиданно ожесточась, закончил задиристо:

– Между прочим, тётя Глаша из Евпатории прислала племяннику деньги. Еду в Гомель, а ты навести Черпачка…

Нескладное ожидание, пародия на вечность, длилось месяц. Я повидался с патентоведом Черпачком и, объясняя заминку, различил в его глазах сгусток укора. Через несколько дней снова позвонил Леденец. Голос его хрипел скорее из-за технических недостатков телефонной связи.

– Как ты умудрился проморгать Черпачка? – спросил Леденец, даже не поздоровавшись.

– Вот ещё, с какой стати? – сказал я, недоумевая.

– Ещё спрашиваешь. Вчера с инженером готовились к испытаниям установки и приговорили пол-литра, – сказал Леденец, – потом я на радостях завернул к бывшей супруге. Представляешь? Она, стерва, с ментами снюхалась, и меня – в ментовку. Так знаешь, кто у них там заправляет?

– Понятия не имею, – согласился узнать я.

– Ну, не упади со стула, – примирительным тоном сказал Леденец, – наш червячок Черпачок! И при майорских погонах. Ну, как?

– Не может быть, – возмутился я, – чего ему в Гомеле делать, если он и в Киеве на государственном пайке.

– То-то и оно, – пояснил Леденец, – я тебе говорю, вдумайся, кто он в Киевском патентном бюро был? Нищий чиновник. Естественно, с голодухи подался в Гомель – шпионить за мной. А там на доходную должность пробрался. Работа – клад. Позавидовать можно. Взятки ковшом гребёт. Прикрытие классное, и на жизнь хватает. Своих пинкертонов науськал подобраться ко мне через мою бабу. Она на меня порчу навела, отпевать впору.

– Но жив же до сих пор? – усомнился я.

– Это бабе Кармелихе спасибо. Очень известная старуха, спроси кого хочешь в Гомеле. Я к ней в хату, а она с порога: «Принеси водицы из своей криницы». Я ей говорю – не знаю, где, мол, и как. Отвечает: «В квартире из-под крана нацеди, главное – чтобы своими руками в прозрачный стакан». Принёс. Палец в стакан обмакнула и пошептала. Теперь, говорит, тащи домой и наблюдай. А когда что будет – ко мне обратно тащи. На второй день гляжу – в стакане комки волос, аж вода почернела. Я к Кармелихе. Видишь, говорит, твоя жена тебе немочь на смерть сделала. Но ты ко мне вовремя подоспел, теперь не окочуришься.