Десять тысячелетий неравенства. Как женщины завоёвывали мир

Федеричи отмечает, что женщины-знахарки, целительницы, повитухи, хранительницы народной мудрости систематически уничтожались. «Мужчины извлекали выгоду из атмосферы подозрительности, окружающей женщин, чтобы освободиться от нежеланных жен и любовниц». Охота на ведьм способствовала также разрушению общины, которая была «институтом взаимопомощи и социального обеспечения» – «насущной потребностью зарождающейся капиталистической экономики: у обнищавшего или согнанного с земли крестьянина не оставалось альтернативы тяжелому и низкооплачиваемому наемному труду».

Кроме того, охота на ведьм «способствовала «рассеиванию» агрессии угнетенных, переключению ее с реальных виновников их бедствий на товарищей (и товарок) по несчастью». Страх и взаимное недоверие, порожденные террором охоты на ведьм, мешали людям осознать общие интересы и сплотиться против новых социально-экономических отношений.

Охота на ведьм также была «борьбой с женской субкультурой, как наиболее устойчивым компонентом народной культуры в целом». Как отмечает А. Я. Гуревич, «перед судьями стояла женщина, которая в силу своих знахарских навыков и умения аккумулировала вековой опыт народной культурной традиции... обвиняемая была обречена с самого начала, но вместе с нею осуждение распространялось на всю толщу той магической и мифологической традиции, которую она в суде поневоле олицетворяла».

Психологический фактор. Линдал Роупер, в своём психоаналитическом исследовании охоты на ведьм, утверждает, что «охота на ведьм была о матерях». Ведьма в сознании современников была «анти-матерью»: она убивала детей, растирала их в порошок и использовала для усиления своей власти. «Если Дева Мария – идеальная женщина христианства, то ведьма – это анти-Мадонна. Тогда как Мария стала матерью без секса, ведьма имеет секс, но либо не рождает детей, либо убивает рождённых».

Поскольку «материнство было главной, если не единственной целью жизни женщины, и успех в этом коррелировал с её статусом, то ведьма как анти-мать была самым презренным из женщин». Именно поэтому, как отмечает Роупер, «женщины были среди обвинителей и свидетелей против ведьм». Неспособность зачать или выносить плод, а также мужская импотенция также приписывались колдовству. «Эти ведьмы представляли глубоко укоренённые страхи женщин и получали вину за необъяснимую потерю жизни, болезни, бесплодие, плохой урожай и т.д.».

Даян Пёркисс, литературовед и исследовательница ведовства, дополняет этот анализ образом ведьмы как «анти-домохозяйки». В кризис позднего XVI – начала XVII века, когда голод был постоянной угрозой, именно на домохозяйку ложилась ответственность за сохранность продуктов и благополучие семьи. Ведьма, нарушающая этот порядок, становилась угрозой «женской территории». «Добрая домохозяйка тщательно управляла, сохраняла и защищала домашнее имущество. Женщина, которая посягала на территорию другой женщины, была более уязвима для подозрений в колдовстве, особенно если несчастье постигало семью».

Культурологический фактор. Охота на ведьм также была частью более широкого процесса подавления народной культуры. Как отмечает исследование, в XV веке «культура масс (необразованных слоёв населения) и культура элиты слишком далеко между собой разошлись». «Книжная» культура образованных слоев стала казаться представителям элиты «единственно возможной и допустимой», тогда как культуру простого народа они всё больше начинали воспринимать как «антикультуру», «порождение Дьявола».

Традиционные формы народной жизни – праздники, обычаи, обряды – в трактатах демонологов «превращались в шабаш ведьм, чёрные мессы, сатанинские культы». Описание ведьминских шабашей в «Молоте ведьм» очень напоминает описание сельских праздников, против которых активно боролись церковь и государство. С этой точки зрения, «охота на ведьм» затухает по мере изживания средневековой массовой культуры и сходит на нет к тому времени, когда последняя, по сути дела, уже была уничтожена.

Наконец, охота на ведьм была также инструментом борьбы с классовой борьбой. В эпоху первоначального накопления капитала, как отмечает Федеричи, «в одной только Аквитании между 1590 и 1715 гг. насчитывалось от 450 до 500 народных выступлений». Женщины активно участвовали в борьбе крестьян против огораживаний – в 1549, 1607, 1628, 1631 годах. Восстания в Монпелье в 1645 г. и бунт в Кордове в 1652 г. были инициированы женщинами. «Поэтому уничтожение, дискредитация и социальная изоляция авторитетных женщин в ходе охоты на ведьм была одной из первоочередных задач на пути ликвидации сопротивления эксплуатации».

Протестантская этика и «женский вопрос» в Новом Свете

Протестантская этика, особенно в её кальвинистской и пуританской версиях, сыграла сложную роль в формировании «женского вопроса» в Новом Свете. С одной стороны, протестантизм принёс с собой идею духовного равенства, которая в определённых условиях могла быть распространена и на социальную сферу. С другой стороны, он же создал жёсткую идеологию «домашнего хозяйства», закрепившую женщину в сфере частной жизни.

В пуританских колониях Новой Англии статус женщины определялся сложным сочетанием библейской традиции и практических потребностей освоения новых земель. Женщины играли ключевую роль в экономике колоний – они не только вели домашнее хозяйство, но и участвовали в фермерских работах, ремесле, торговле. Однако в публичной сфере их присутствие было строго ограничено.

Анна Хатчинсон стала одной из самых ярких фигур ранней американской истории. В 1637 году её судили в Массачусетсе за то, что она осмелилась толковать Библию и проповедовать собственные религиозные взгляды. Судьи обвинили её в том, что она «вышла за пределы своего пола». Хатчинсон защищалась, утверждая, что имеет право на собственное толкование Писания, но была признана виновной и изгнана из колонии. Её судьба стала предупреждением для других женщин, стремившихся к публичной активности.

Исследователь Герда Лернер в своей книге «Создание феминистского сознания» отмечает, что на протяжении всей европейской истории смелые женщины, осмеливавшиеся толковать Писание по-своему, сталкивались с преследованиями. Анна Аскью, современница Маргариты Наваррской, была сожжена за ересь в Англии в 1546 году. Она демонстрировала «смекалку и острый ум» и «настаивала на своем праве и способности толковать Писание». Когда епископ привел против нее цитату ап. Павла, она ответила: «Я знаю смысл Павла так же хорошо, как и он». Её отказ признать власть мужчин-богословов над собой стоил ей жизни.

В Америке XVII века женщины также сталкивались с преследованиями, хотя и не столь жестокими, как в Европе. Салемская охота на ведьм (1692-1693) стала американским аналогом европейских процессов. Из 20 казнённых 14 были женщинами. Хотя Салемский процесс не достиг масштабов европейских «охот», он показал, что психология и идеология ведовства сохраняла силу и в Новом Свете.

Квакеры стали первой деноминацией в Америке, которая признала духовное равенство женщин. Вдохновлённые учением своего основателя Джорджа Фокса, который настаивал на том, что «в Христе нет мужчины и женщины», квакеры позволили женщинам проповедовать, возглавлять собрания и даже путешествовать в качестве миссионеров. Это стало важным прецедентом, который в XIX веке повлияет на развитие женского движения.

В XVIII веке, в эпоху Просвещения, дискурс о правах женщин получил новое измерение. Абигейл Адамс, жена второго президента США, в 1776 году писала своему мужу, участвовавшему в Континентальном конгрессе: «Я желаю, чтобы вы помнили о женщинах и были более щедрыми и благосклонными к ним, чем ваши предшественники». Она предупреждала: «Если не будет уделено особое внимание женщинам, мы настроены на бунт и не будем связаны никакими законами, в которых у нас нет голоса и представительства».

Это письмо стало одним из первых публичных высказываний в пользу женских прав в Америке. Хотя Абигейл Адамс не добилась немедленного результата, её голос был услышан. В последующие десятилетия, вдохновлённые идеями Просвещения и Американской революции, женщины начали требовать не только духовного, но и гражданского равенства.

Протестантская этика, особенно в её пуританском варианте, создала важный культурный фон для развития «женского вопроса» в Новом Свете. С одной стороны, она подчёркивала важность образования, что способствовало распространению грамотности среди женщин. С другой стороны, она закрепляла идею о том, что основное предназначение женщины – быть матерью и женой, что создавало основу для длительной борьбы за признание их права на публичную деятельность.

Таким образом, Реформация, как и другие крупные религиозные движения, оказала противоречивое влияние на положение женщин. Она расширила одни возможности (доступ к образованию, духовное равенство), но закрыла другие (независимая религиозная жизнь в монастырях, экономическая самостоятельность). Она создала идеологическую основу для будущего женского движения, но одновременно укрепила патриархальные структуры, которые это движение будет оспаривать.

В следующей главе мы рассмотрим, как на руинах средневекового мира, в эпоху Возрождения и первых научных революций, формировалась новая культура, в которой женщинам, однако, по-прежнему отказывалось в признании их равного человеческого достоинства, и как этот отказ закладывал основы для длительной борьбы, которая развернётся в последующие столетия.

3. Великая охота на ведьм. Экономика и психология террора

«Молот ведьм» как юридический и идеологический манифест

«Молот ведьм» (лат. Malleus Maleficarum) занимает уникальное место в истории западной цивилизации. Этот трактат, написанный в 1486–1487 годах доминиканским инквизитором Генрихом Крамером, стал не просто одной из многих книг по демонологии, а подлинным идеологическим манифестом эпохи, юридическим руководством и психологическим орудием массового террора. «Молот ведьм» – это трактат по демонологии и о надлежащих методах преследования ведьм, основными задачами которого были систематическое опровержение доводов об отсутствии колдовства, дискредитация тех, кто сомневался в его существовании, доказательство того, что женщины колдуют чаще мужчин, а также обучение магистратов способам обнаружения ведьм и процедурам доказательства их виновности.

Полное название книги – «Malleus Maleficarum, Maleficas, & earum hæresim, ut phramea potentissima conterens» – переводится как «Молот Ведьм, уничтожающий Ведьм и их ереси, подобно сильнейшему мечу». Обращает на себя внимание грамматическая конструкция заглавия: слово «малефика» (лат. malefica) приведено именно в женском роде. Если бы речь шла о мужчинах либо о мужчинах и женщинах в равной степени, следовало бы писать Maleficorum. Это лингвистическое решение подчёркивает центральный тезис всей книги: колдовство – это преимущественно женское занятие, и именно женщины должны быть главными объектами преследования.

Поводом к созданию «Молота» послужило сокрушительное фиаско, которое Крамер потерпел в 1485 году в Инсбруке. Рассмотрев материалы инквизиционного процесса, который Крамер вёл против нескольких женщин, епископ Инсбрукский отменил приговоры, освободил обвиняемых и предложил самому инквизитору покинуть город. Это унижение стало для Крамера не просто личным поражением, но и вызовом всей системе, которую он представлял. Чтобы оправдаться перед церковными властями и одновременно создать программу для дальнейших действий, Крамер с февраля 1486 года приступил к написанию трактата. Начав с краткого руководства по техническим вопросам, он вскоре решил написать более содержательную и амбициозную работу. К 1487 году рукопись была готова.

Соавтором Крамера считается декан Кёльнского университета, инквизитор Якоб Шпренгер. Однако современные исследователи полагают, что эта атрибуция стала результатом желания Крамера придать своей работе как можно больший авторитет. Хотя пролог («Авторская апология», лат. Apologia Auctoris) безусловно написан Шпренгером, вполне вероятно, что помимо придания этой работе престижа его именем, вклад Шпренгера был минимальным. Эта деталь важна для понимания психологии автора: Крамер нуждался в легитимации своего труда через авторитет учёного-богослова, что говорит о том, что даже в момент создания этого чудовищного документа автор осознавал его потенциальную спорность.

Особое место «Молота» среди подобных книг было обусловлено несколькими причинами. Во-первых, схоластическим авторитетом авторов, особенно Шпренгера, чьё имя придавало книге вес в академических кругах. Во-вторых, систематичностью изложения – книга предлагала не разрозненные советы, а целостную систему, охватывающую все аспекты борьбы с колдовством: от теологического обоснования до практических рекомендаций по проведению допросов и вынесению приговоров. В-третьих, своевременностью: книга была напечатана всего через несколько десятилетий после изобретения книгопечатания Гутенбергом, что обеспечило ей невиданное для рукописной эпохи распространение. Выпуск «Молота» пришёлся на начало практики массовой печати. Это способствовало широкому распространению копий трактата, вызвало массовую истерию среди населения и положило начало массовой охоте на ведьм.

Структура «Молота» тщательно продумана и отражает логику инквизиционного мышления. Первая часть посвящена доказательству существования колдовства и его связи с ересью. Здесь Крамер и Шпренгер (или, точнее, один Крамер) систематически опровергают любые сомнения в реальности ведовства, цитируя Отцов Церкви, Священное Писание и авторитетных богословов. Особое внимание уделяется вопросу о том, почему женщины более склонны к колдовству, нежели мужчины. Вторая часть описывает различные виды колдовства и способы его распознавания. Третья, самая жуткая, по мнению многих читателей, содержит практические инструкции по ведению судебных процессов: как начинать расследование, каких свидетелей допускать, какие пытки применять, как выносить приговоры и приводить их в исполнение.

Особое место в книге занимает тема женской сексуальности. Как отмечают исследователи, в «Молоте ведьм» «про половые члены и похоть в книге, кстати, очень много, такое чувство будто ведьмы и демоны только этим и занимаются». Автор особенно зациклен на импотенции, приписывая её колдовским чарам: если у мужчины не получается с женой, а с другими женщинами – без проблем, то это, безусловно, дело ведьм. В книге приводится, например, такая история: некий человек, потерявший свой член, обратился к ведьме, которая приказала ему подняться на дерево и взять из гнезда один из множества членов, там лежавших. Когда тот хотел взять себе побольше, ведьма сказала: «Нет, этот не тронь», объяснив, что он принадлежит попу. Этот абсурдный пассаж, звучащий как нелепый анекдот, на самом деле отражает глубокие психологические комплексы автора и его эпохи. Страх перед женской сексуальностью, перед возможностью импотенции, перед утратой мужской власти – всё это выплёскивается в садистских фантазиях о власти над женским телом.

Крамер настаивает на том, что «любой грех мал в сравнении с грехом женщины». Женщины «порочны духовно и телесно», «порочная женщина развратнее мужчины», «лжива» и «не желает исправляться». «Жениться не подобает, – пишет Крамер в одном из наиболее цитируемых пассажей, – разве женщина что-либо иное, как враг дружбы, неизбежное наказание, необходимое зло, естественное искушение, вожделенное несчастье, домашняя опасность, приятная поруха, изъян природы, подмалеванный красивой краской?» Эта цитата, часто приводимая в работах о ведьмовстве, суммирует всю глубину мизогинии, которая пронизывает текст.

Важно подчеркнуть, что «Молот ведьм» не был просто плодом больного воображения фанатика. В течение последующих полутора столетий «Молот ведьм» выдержал 28 изданий в Германии (15), Франции (11), Италии (2). Это был бестселлер своего времени, который читали, цитировали и использовали в качестве руководства к действию не только инквизиторы, но и светские судьи. Книга была переведена на многие европейские языки и стала основой для подготовки юристов в области уголовного права. Даже те, кто сомневался в существовании колдовства, не могли игнорировать «Молот», поскольку он представлял собой наиболее систематическое изложение официальной позиции церкви и государства по этому вопросу.

Вместе с тем, как справедливо отмечает один из критиков, «пугать «Молотом Ведьм» – дело заведомо проигрышное, и я не знаю, кому пришло в голову раздувать его содержание и писать пугающие аннотации». Основную часть книги составляют не столько инструкции по пыткам, сколько попытки автора убедить читателя в существовании колдовства, для чего он ссылается на уважаемых философов, богословов и прочих авторитетов, а также рассказывает житейские истории, воспринимающиеся на уровне страшных сказок. Это замечание важно, поскольку оно показывает, что «Молот» был не просто инструкцией по убийству, а сложным идеологическим продуктом, который стремился не только дать инструментарий, но и сформировать мировоззрение, сделать страх перед ведьмами и ненависть к ним частью повседневного сознания. Крамер, как видно, справедливо полагал, что его радикальность может быть воспринята в штыки, а потому старался сделать своё сочинение более рассудительным и приправить его заметками об обязательном суде, обстоятельном допросе и так далее.

Демографический кризис и охота на знахарок: социальный заказ

Охота на ведьм не была изолированным явлением, вызванным исключительно религиозным фанатизмом. Она была глубоко укоренена в социальных, экономических и экологических условиях своего времени. Понимание этих условий позволяет увидеть в охоте на ведьм не безумный религиозный бред, а рациональный (в своей жестокой логике) ответ на системный кризис, потрясавший Европу в XV–XVII веках.

Одним из ключевых факторов стала климатическая катастрофа, известная как Малый ледниковый период. На протяжении XVI и XVII веков Европа пережила серию необычайно холодных зим и коротких, дождливых лет, что приводило к массовым неурожаям, голоду и эпидемиям. В этих условиях общество искало виновных. Как показало исследование гарвардской студентки Эмили Остер, существует прямая корреляция между периодами похолодания и ростом числа казней ведьм. Остер утверждает, что самые активные периоды судов над ведьмами совпадали с периодами низкой температуры, повышавшими частоту неурожаев и препятствовавшими миграции рыб в Северную Европу. «В то время как причины погодных изменений оставались загадкой, люди искали козла отпущения, – отмечает Остер. – Ведьмы становились мишенями для обвинений, потому что в рамках существовавшей культуры было возможно их преследование и предполагалось, что они могут контролировать погоду».

Эта связь между погодой и охотой на ведьм не была случайной. Сама папская булла, предварявшая «Молот ведьм», прямо связывала ведьм с климатическими преступлениями. Папа Иннокентий VIII заявлял о причастности ведьм к «климатическим преступлениям»: «Многие лица обоего пола впали в плотский грех с демонами и своим колдовством, чарами, заклинаниями и другими ужасными суеверными, порочными и преступными деяниями наводят порчу на мужчин, женщин, домашних и других животных, а также на виноградники, сады, луга, пастбища, нивы, хлеба и все земные произрастания». Последняя глава «Молота ведьм» носит характерное название: «Как они вызывают и усиливают бури и ураганы и заставляют молнию убивать людей и животных». Таким образом, представление о том, что ведьмы могут влиять на погоду, было не просто народным суеверием, а официальной доктриной, закреплённой в папской булле и подтверждённой авторитетнейшим теологическим трактатом.

Экономический фактор был не менее важен. Итальянская исследовательница-марксистка Сильвия Федеричи в своей новаторской работе «Калибан и ведьма» показала глубокую связь между охотой на ведьм и становлением капиталистического общества. По её мнению, охота на ведьм была одной из важнейших предпосылок первоначального накопления капитала. «Вытеснение умных и авторитетных женщин из социальной жизни и формирование в общественном сознании образа идеальной женщины как слабого, покорного и недалёкого существа» было необходимо для новой капиталитарной экономики, нуждавшейся в дешёвой и послушной рабочей силе.

Современные исследования подтверждают этот тезис. В статье, опубликованной в журнале Marketing Theory, анализ раннего модерна показывает, как ведьма была «выкопана из её пробирной могилы» торговыми классами и поставлена на службу экспроприации капитала для модернизирующегося рынка. Например, претензии «эль-женщин» (крестьянок, которые варили эль и пиво как скромное средство заработка) на потребительские расходы считались угрозой растущей власти торговых классов в производстве и распространении алкоголя. Привязка призрака колдовства к домашнему пивоварению стала эффективным способом их экспроприации. В то время как нормальность эль-женщин ранее обеспечивала женщинам контроль над торговлей эля в позднем средневековье, к 1600 году модернизация пивоварения означала, что производство в значительной степени переместилось из скромных деревенских предприятий женщин в городские специализированные пивоварни, укомплектованные мужчинами для снабжения рынков внутри страны и за рубежом. Женщины, продолжавшие варить пиво, в индустриализирующихся районах рассматривались с подозрением и пренебрежительно назывались «пивными ведьмами».

Таким образом, охота на ведьм была также инструментом экономической борьбы, способом устранения конкуренток с рынка и закрепления мужской монополии на производство. Уничтожение женщин-знахарок, целительниц, повитух, хранительниц народной мудрости было не побочным эффектом религиозного рвения, а целенаправленной политикой, направленной на разрушение женской автономии и подчинение женского тела и труда интересам нового экономического порядка. Охота на ведьм, как отмечает Федеричи, «способствовала «рассеиванию» агрессии угнетенных, переключению ее с реальных виновников их бедствий на товарищей (и товарок) по несчастью». Страх и взаимное недоверие, порожденные террором, мешали людям осознать общие интересы и сплотиться против новых социально-экономических отношений.

Охота на ведьм также была «борьбой с женской субкультурой, как наиболее устойчивым компонентом народной культуры в целом». Как отмечает исследователь А. Я. Гуревич, «перед судьями стояла женщина, которая в силу своих знахарских навыков и умения аккумулировала вековой опыт народной культурной традиции... обвиняемая была обречена с самого начала, но вместе с нею осуждение распространялось на всю толщу той магической и мифологической традиции, которую она в суде поневоле олицетворяла».

Мизогиния и страх перед женской автономией

Психологические корни охоты на ведьм уходят в глубинные слои коллективного бессознательного европейского общества. Страх перед женщиной, перед её телом, её сексуальностью, её знанием – вот что питало костры инквизиции. Этот страх был не просто индивидуальной фобией, а системным социальным феноменом, который поддерживался и культивировался церковью, государством и патриархальной культурой в целом.

Линдал Роупер, в своём психоаналитическом исследовании охоты на ведьм, утверждает, что «охота на ведьм была о матерях». Ведьма в сознании современников была «анти-матерью»: она убивала детей, растирала их в порошок и использовала для усиления своей власти. «Если Дева Мария – идеальная женщина христианства, то ведьма – это анти-Мадонна. Тогда как Мария стала матерью без секса, ведьма имеет секс, но либо не рождает детей, либо убивает рождённых».

Поскольку «материнство было главной, если не единственной целью жизни женщины, и успех в этом коррелировал с её статусом, то ведьма как анти-мать была самым презренным из женщин». Именно поэтому, как отмечает Роупер, «женщины были среди обвинителей и свидетелей против ведьм». Неспособность зачать или выносить плод, а также мужская импотенция также приписывались колдовству. «Эти ведьмы представляли глубоко укоренённые страхи женщин и получали вину за необъяснимую потерю жизни, болезни, бесплодие, плохой урожай и т.д.».

Даян Пёркисс, литературовед и исследовательница ведовства, дополняет этот анализ образом ведьмы как «анти-домохозяйки». В кризис позднего XVI – начала XVII века, когда голод был постоянной угрозой, именно на домохозяйку ложилась ответственность за сохранность продуктов и благополучие семьи. Ведьма, нарушающая этот порядок, становилась угрозой «женской территории». «Добрая домохозяйка тщательно управляла, сохраняла и защищала домашнее имущество. Женщина, которая посягала на территорию другой женщины, была более уязвима для подозрений в колдовстве, особенно если несчастье постигало семью».

Цитата из источника:

«В результате «охота на ведьм» зачастую трактуется как эффективное репрессивное средство социального контроля, как массированное применение прямого насилия с целью обуздания потенциальной женской активности и сохранения мужского господства в условиях резких перемен».