Минута до Бруклина

— Ага, — ответил я и принялся за еду.

Было так потрясающе находиться на этой маленькой светлой кухне. Ева сидела напротив, подтянув колено к подбородку, и быстро ела. Все вокруг было таким потрясающим: от улыбающейся яичницы до засвистевшего чайника.

Я подцепил вилкой помидор, глядя на Еву. Она периоди-чески поднимала на меня глаза, в них было что-то вопросительно-ожидающее.

Я вдруг догадался, какого вопроса она ждала.

— Ты нарисовала что-то новое?

— Да.

— Покажешь мне?

— Да, — лицо Евы словно просветлело. — Попозже. Давай ешь.

— Очень вкусно, кстати.

Мы молча застучали посудой, потом Ева убрала тарелки в мойку и потянулась за чайником. Я подумал, что для меня обед с Евой — это событие планетарного масштаба. Для самой Евы — просто обыденность. Я не первый, с кем она вот так сидит у себя дома, потому что точно не единственный, кто тянется к ней. С ней было потрясающе легко, с ней хотелось остаться навсегда.

(мне бы просто радоваться! она приготовила мне поесть, неужели это вообще происходит со мной? зачем даже в минуты абсолютного счастья я выискиваю мысль, которой можно омрачить момент?)

— Сахар?

— Ложку.

* * *

Ева хотела отправиться к Аарону на автобусе, но я предложил пройтись, ссылаясь на отличную погоду. У меня просто не было денег на проезд.

Мы шли не меньше часа. Я старательно веселил Еву всю дорогу, скрывая свою тревогу. Я хотел, чтобы ей со мной было также просто и легко, как и мне с ней.

Было около пяти вечера, когда мы дошли до Аарона. Барабанщик жил в двухэтажном частном доме, к которому примыкал гараж. Рядом кто-то небрежно бросил свои тачки, старые Ford и Volvo. Гараж потряхивало от происходящего внутри, агрессивная музыка, звучавшая в его стенах, вряд ли оставляла соседей равнодушными.

Я представлял все иначе. Почему-то я думал, что мы застанем Аарона одного, и я сыграю только под его изучающим взглядом. Сейчас в гараже явно было больше одного человека.

(толпа?)

Ева прошла вперед меня, щелкая пальцами в ритм барабанной партии. У двери в гараж она обернулась и ободряюще улыбнулась. Я вернул улыбку и шумно сглотнул. Ноги грозились подкоситься в любой момент.

Ева открыла дверь и крикнула: «Привет», стараясь перекричать игру. Когда она зашла внутрь, музыка резко оборвалась.

Мне ничего не оставалось, кроме как тащиться вслед за Евой. Во рту пересохло так, что собственный язык стал казаться там не к месту. В нос ударил специфический запах: так пахло бы в школьной раздевалке, если бы в ней разрешили курить.

— Дверь закрой! — крикнул, кажется, Аарон, и я медленно повиновался.

Глаза начали привыкать к тусклому освещению. Я насчитал шесть человек: четверо за инструментами, двое справа на лавке. Ева стояла со мной рядом.

Я вообще не знал, как вести себя и что говорить. На меня смотрели шесть пар глаз. Я, как ни старался, не мог разыграть спектакль, в котором для меня, чердачного жителя, такие компании — обыденность. Это было все равно что встать на раскаленный песок и улыбаться, не двигаясь с места. Меня выдаст что угодно, затянувшееся молчание не играло мне на руку.

Ситуацию спас Аарон.

— Ева, садись пока, — он кивнул на лавку. — Мы сейчас доиграем.

Он застучал палка о палку: раз, два, раз, два, три. Гитары тут же заревели так громко, что с непривычки стало больно ушам. Вокалист натуральным образом заорал, наклоняясь вперед вместе с микрофонной стойкой, я поспешил аккуратно его обойти, шагая за Евой.

Два парня подвинулись в сторону, освобождая нам место. Когда Ева села рядом с ними, тот, который был ближе к ней, приобнял ее за плечи, здороваясь. Я тоже опустился на скамейку, оба парня протянули мне руки для знакомства.

— Салем! — заорал я, стараясь перекричать музыку.

— Панда, — с улыбкой потряс мне руку тот, кто только что обнимал Еву. — Охеренная музыка, да?

— Пурген, — выкрикнул второй, сдувая с глаз косую челку.

(панда? пурген? почему они назвали себя так? может, мне вместо имени тоже нужно было что-то придумать?)

Сразу после рукопожатия Пурген и Панда принялись трясти головами в такт музыке, а я стал рассматривать гараж, повторяя себе, что все будет нормально. Эта мысль скакала в голове туда-сюда. Мысль была в припадке.

Черная установка Аарона стояла в левом углу на небольшой бетонной возвышенности. Все стены гаража и даже потолок были расписаны граффити и заклеены постерами с афишами выступлений годичной давности. Гитаристы жались к барабанной установке, к гитаристам жался вокалист: места было мало. Над лавкой, на которой мы сидели, были прибиты несколько длинных полок. На них — какие-то пластинки, жестяные банки, колесики от скейта, гаечные ключи, треснувшие ударные тарелки. В правом углу стояло большое мягкое кресло.

Я так внимательно следил за быстрым перебором струн гитаристом, так вышибали из меня дух барабанные финты Аарона, что не заметил, как куда-то отлетел. Гараж вдруг начал казаться теплым и безопасным, а все незнакомые мне парни стали новыми Никами. От нервяка осталась только приятная усталость в мышцах. Я чувствовал себя марафонцем, первым прибежавшим к финишу и рухнувшим счастливым на резиновую дорожку.

Парни прервались на пару минут, чтобы перенастроить гитары в другую тональность. Я повернулся к Еве: хотел так много сказать ей о счастье, но слов не нашлось. Поэтому я просто смотрел на нее, широченно улыбаясь, а она вторила моей улыбке. Я отчаянно запоминал, как много в этот момент в ее глазах было озорства и Бога.

Гитара жалостливо затянула печальную повесть. Вокалист хрипло запел о растоптанной любви. Текст песни не находил во мне отклика, я понимал, что не стал бы слушать ее по радио. Но сейчас, когда все это звучало вживую, эта музыка была лучшим, что когда-либо играл человек.

— И я отпускаю тебя, — хрипотца сменилась высокими нотами. — Отпускаю тебя.

Вокалист даже глаза закрыл, полностью отдаваясь испол-нению.

Я чувствовал тесную связь с этими людьми. Музыка в их жизни, как и в моей, была важнейшей составляющей.

Я ощутил себя ребенком, который, испугавшись темноты, закрыл глаза ладонями. И вдруг через щели между его пальцев начал пробиваться солнечный свет.

* * *

Репетиция завершилась через пять песен. Аарон прошел мимо меня и обнял Еву, поднявшуюся с лавки ему навстречу. Атмосфера безопасности начала рассеиваться, растаяла в воздухе вместе с последними аккордами. Незнакомые мне музыканты покинули «сцену», один за другим пожали мне руку и представились. Я никого из них не запомнил.

— А чего новую не сыграли? — спросил Панда, доставая из-под лавки две упаковки пива Bud.

В каждой упаковке было по четыре банки.

— Надо над текстом поработать, — ответил вокалист, открывая пиво. — Я думаю, это будет стопроцентный хит.

Разговор под пиво начался шумный, наперебой. Собравшиеся бросались шуточками, смысла которых я не понимал, хохотали, говорили о незнакомых мне людях. Никто не обращал на меня никакого внимания, я же — пристально вглядывался в их лица. Бас-гитарист был бородатым, как крестьянский мужик, Пурген без конца сдувал с глаз непослушную челку, у вокалиста сильно выступали вперед зубы. Аарон, казалось, старался игнорировать мое существование сильнее всех прочих. Он, как и на прошлой неделе, снова был одет во все черное.

Ева перетянула все внимание компании на себя рассказом об общем знакомом. Я вытаращил глаза, увидев дымящуюся сигарету в ее пальцах. Заметив мой взгляд, Ева предложила мне затянуться. Я помотал головой.

— Так, а ты что хотел? — резко спросил Аарон у меня, когда Ева закончила рассказывать.

От неожиданности я весь вытянулся и застучал кончиками пальцев по бедру.

— Я хотел… Хотел сыграть с тобой.

— По-моему, я еще в тот раз сказал тебе, что это не вариант, — отрубил Аарон.

У меня не было аргументов.

— Ты ведь даже не послушал, — вступилась за меня Ева. — У Салема крутой материал.

(о-о-о-ох, черт! да ты сама ничего не слышала!)

— А на чем ты собрался играть? — не унимался Аарон, пока мысленно я проклинал всю эту затею. — Не вижу гитары.

— Пусть мою возьмет, — неожиданно сказал гитарист, чьего имени я не запомнил.

Он подмигнул мне и отошел, чтобы подключить гитару к усилителю. Все смотрели на меня с любопытством. Я встретился глазами с Евой. Она кивнула и ободряюще мне улыбнулась.

(не смотри так, я не смогу! не смогу!)

— На, — гитарист протянул мне инструмент.

Я принял гитару из его рук. Она зафонила, а меня заколотило в лихорадке. Я знал, что все это видят, но ничего не мог с собой сделать.

— Да расслабься, — рассмеялся безымянный музыкант, хлопнув меня по плечу. — Все свои.

— Я никогда не…

— Пой в микрофон, — он дал мне очевидную подсказку и сел к остальным.

Я взглянул на серебристую микрофонную стойку, готовясь от волнения выблевать бешено стучащее сердце. Я даже увидел, как оно, большое и бордовое, лежит на полу и трепыхается, как рыба на берегу.

Чтобы потянуть время, я как можно медленнее регулировал стойку под свой рост, потом долго возился с ремнем через плечо, удерживающим гитару на весу. Когда я провел по открытым струнам, звук, приумноженный усилителем, пронзил меня насквозь.

Как же громко.

(я должен его перекричать?)

— Ну! — нетерпеливо крикнул Аарон, открывая новую банку пива. — Мы все тут затаили дыхание!

Я мельком взглянул на Еву, она все так же улыбалась. Сейчас ее улыбка стала невыносимой. Я встал у микрофона так, чтобы оказаться боком ко всем. Чтобы не видеть их лиц, чтобы скрыть свое лицо. Хотелось забыть все песни и каждый аккорд, но я помнил все. Хотелось никогда больше не писать музыку.

Я думал начать с «Рассветов», но пальцы, словно живя собственной жизнью, поставили аккорд для вступления «МЦМ». Специально прокашлявшись в микрофон, я не узнал звука собственного голоса.

Я начал играть, не сводя глаз с грифа. Даже моргнуть не мог от волнения. Моя музыка впервые звучала так громко… Чудовищно громко. Я пялился на свои пальцы, зажимающие тонкие струны, — ими точно управлял кто-то другой. Кто-то взял мое тело под контроль, пока я старался не заскулить от страха.

Еще один аккорд, и нужно было начать петь. Я закрыл глаза, чтобы тот, кто управлял моими руками, запел вместо меня:

— Кто-то просто взял и стер завесу (чей это голос?!), поменял весь мир и подменил людей. Меня обмотали целлофановым пакетом, не страшно и просто, впереди много дней.

Желудок и конечности налились свинцом, я вообще не чувствовал рук, которые исправно играли нужную мелодию.

— Пелена в глазах — я романтично грешен, все мои враги превратились в друзей…

В голове звучал чей-то голос. Звучал еще громче, чем тот, что вырывался из колонок. Пел со мной в унисон, словно пытаясь приободрить. На каких задворках и в какой шкатулке Пандоры я прятал этот голос? В сознании он звучал просто потрясающе. Мне оставалось только равняться на него.

— Каждый раз, когда я смотрю в отражение, вокруг меня лишь мой целлофановый мир.

Петь вдвоем было намного проще. Как идти по снегу вслед за кем-то сильным, прокладывающим дорогу. Глаза я по-прежнему не смел открыть, боясь столкнуться взглядом с Евой.

(она наверняка смотрит на меня?.. не думай об этом, не думай)

Я оборвал песню сразу после припева, следовавшего за вторым куплетом, не отыгрывая финальные аккорды. Гитара замолчала и начала фонить. Помощник в голове замолчал вместе со мной, оставив после себя звон в ушах.

— А еще что-нибудь сыграй! — крикнул кто-то из безымянных музыкантов.

Я дернулся и еще больше отвернулся от «зрителей». Сразу же поставил аккорды для «Рассветов» и заиграл, лишь бы не слышать других восклицаний. Слишком боясь осуждения, слишком боясь увидеть насмешку в ЕЕ глазах.

(она все еще смотрит?)

— Я — контролирую настроение. Ты будешь одна. Я буду рядом. Я стану твоим исключением, каждым случайно брошенным взглядом.

Голос-помощник среагировал мгновенно, мы снова пели вместе. Все мое тело по-прежнему оставалось тяжелым от волнения и шока, но с каждой спетой строчкой в груди разливалась теплота, словно от слов благодарности. От ПОТОКА благодарности. Что это такое?

— Я — на тебя не похож ни капли, ты — моя точная копия…

Ко второму куплету теплота стала жаром, захватившим все мое тело. Я натуральным образом горел вместе с «Рассветами», я был уверен: оборви я песню — и пожар тут же закончится. Мне не хотелось гаснуть. Я находил в этом пекле необъяснимое и опьяняющее удовольствие.

— Я — не нашел в людях правды и ловлю попутку до одиночества…

(это песня! это она жжет меня благодарностью! я дал ей то, чего она хотела больше всего — быть услышанной!)

— Здесь нет места для точки, ведь ты — вместе, я — отдельно…

(…мне остается только одно: исполнить ее так, чтобы она никого не оставила равнодушной. песне так хотелось быть ПОНЯТОЙ)

— Я всегда думаю ночью, а днем контролирую настроение…

Я пел концовку даже не от души, а от пожарища. Раскрой мне сейчас грудную клетку — и огонь переметнулся бы на гараж, на город, на весь мир, а вместо рева пламени звучали бы мои песни.

Когда я закончил, чья-то рука опустилась на мое плечо. Я распахнул глаза, повернулся и увидел парня, одолжившего мне гитару. Его восторженное лицо и осознание произошедшего ударили мне по мозгам.

— Это охренительно! Аарон говорит, ты на самом старте сейчас? Старик, я пророчу тебе взлет на каждом фесте. Я знаю, о чем говорю, у Дастина, — он указал на себя, вот как его звали, — глаз наметан на такие вещи!.. Ты сыграешь еще?

Оставалось еще «Море», но я помотал головой и отдал гитару Дастину. Повернулся в сторону лавки.

Вокалист восторженно и даже с ноткой ревности в голосе сказал, что пою я «не ахти как, конечно, но тут главное другое». Панда и Пурген уважительно качали головами и одобрительно матерились, кто во что горазд. Басист сказал, что «работы над материалом еще много, это надо помнить, было круто, но очень сыро». Молчали только Аарон и Ева.

Пренебрежительное выражение лица барабанщика стало чуть менее пренебрежительным. Казалось, что он задумался.

Я посмотрел на Еву. Она тоже смотрела на меня, прищурив глаза и нахмурив брови. Я почувствовал себя голым под таким взглядом.

— Ева, — имя вырвалось из меня само, и все тут же умолкли. — Как тебе?

Голос дрожал, я блеял, как овца.

— Очень, — после недолгой паузы ответила она одним словом, все так же буравя меня взглядом.

— Очень-очень! — повторил за ней Пурген, смахивая челку.

* * *

Конечно, Аарон не согласился поработать со мной.

Ева сказала, что мы «прожмем» его через пару встреч. Сказала, что знает его давно, и он просто хочет, чтобы за ним побегали, такой вот заскок.

Ева отказалась идти пешком в обратную сторону, поэтому мы шли от гаража к автобусной остановке. Деньги на проезд за это время у меня, конечно, не появились.

— Каково тебе — быть единственной девчонкой в компании?

— С чего ты взял, что я единственная? Сегодня просто было мало народа, — пожала плечами Ева.

— Обычно больше?

— Ну, раза в два как минимум.

— Как на самом деле зовут Панду?

— Густав, вроде бы. Если ты позовешь его по имени, не думаю, что он шелохнется.

— Я думал, он сожрет тебя взглядом, — Ева тут же расхохоталась. — Нет, правда!

— Мы в одной компании года три… Знаешь, что он говорит, когда напивается? Что пойдет ради меня на край света. Как относиться к таким обещаниям? На край света, но у света нет края!

— Да уж, — устало улыбнулся я, вновь убеждаясь, что не был единственным, кто сходил по Еве с ума.

Мы подошли к остановке.

— Минут через пять подъедет, — сказала Ева, изучив рас-писание.

— Ты с сигаретой — это необычно, — задумчиво произнес я.

— Слушай, я очень редко, — словно извиняясь, сказала она. — Под настроение.

— Научишь меня курить? — зачем-то брякнул я.

Ева с улыбкой вскинула брови и промолчала. Подъехал автобус.

Я топтался на месте, пока Ева поднималась в салон, а потом закричал:

— Мне что-то нехорошо! Я лучше пройдусь!

Крикнул и тут же зашагал в обратном от остановки направлении.

Затылок обожгло непонимающим взглядом.

Глава 12. Ревность

В утро воскресенья я подорвался с постели ужасно рано. Тут же стал собираться на улицу. Ник швырнул в меня свернутыми в клубок носками и велел не шуметь. Вместо того, чтобы выполнить просьбу брата, я расхохотался. Меня переполняло счастье.

Я вышел из дома, планируя побродить по городу несколько часов, чтобы убить время. Мне даже хотелось попробовать потеряться среди незнакомых улиц, а потом отыскать дорогу к дому Евы. В этом было что-то романтичное. Глупое маленькое приключение.

Утреннее небо было похоже на цемент. Вглядываясь в него, я не заметил мертвого голубя под ногами и наступил на него всей подошвой. Голубь чавкнул внизу. Вопреки этому внутри меня, только больше теплилось счастье. Оно достигло совершенно немыслимых размеров. Казалось, что, если я запущу дохлого голубя в цементное небо, он оживет и расправит крылья, а небо окрасится в синий цвет.

Через два часа я трижды постучал в квартиру Евы. Мне никто не открыл. Я старался сохранить ощущение окрыляющего счастья, когда отправился обратно домой. Меня ждал чердак, и впервые эта мысль меня отравляла. Я тащил счастье за собой, волочил на веревке, но оно плелось все медленнее. Упрямилось сильнее с каждым моим шагом, отдаляющим меня от дома Евы.

Я представил, как хлестнул счастье по спине кнутом, чтобы поторопить, и тогда оно исчезло совсем.

Все воскресенье я просидел на чердаке, ничего не писал и не играл. Вспоминал день в гараже, прищуренные внимательные глаза Евы и то, как отреагировали на мои песни остальные.

(вот бы это повторить, вот бы это повторить, вот бы)

* * *

Среда обещала выдаться ненапряжной — Луирос отсутствовал.

Четыре урока пролетели быстро. С самого утра в голове вились случайные рифмы, которые я никак не мог связать вместе. Я исчеркал все задние листы рабочих тетрадей, но так и не превратил строчки в песню.

На пятый урок ноги несли меня сами. Я продолжал вращать рифмы в голове, как кубик Рубика. Единая картинка никак не хотела складываться, дразнила меня, постоянно ускользая. Я испытывал потрясающую смесь азарта и раздражения.

Находясь в отрыве от реальности, я понял, что мимо прошла Ева, только когда она уже оказалась почти в конце коридора.

Я резко обернулся. Лица я, конечно, не увидел, но узнал Еву со спины по высокому непослушному хвосту. На ней были узкие джинсы и огромная, не по размеру, черная толстовка с капюшоном.

Я сразу понял, что на ней толстовка Аарона. Он был в такой, когда я последний раз видел его в гараже.

Еще я понял, что пятый урок для меня отменяется.

Я стоял истуканом посреди школьного коридора, словно врос в старый линолеум ногами. Чья-то огромная лапа сжала все мои внутренности, скрутила их в жгут. У меня задрожала челюсть.

Я чувствовал себя обманутым и преданным.

Но кто меня предал? Кто меня обманул?

(кто?!)

Оглушительно раздался звонок на урок.

* * *

Из забытья я вынырнул, только когда снизу разнесся звук бьющейся посуды и вопли Доллис. Уже давно стемнело, тело, столько пролежавшее на деревянных досках чердака, болезненно ныло. Лицо стянуло из-за засохших борозд слез, я даже не заметил, что плакал.

Я сел на коленки, разминая шею и плечи. В полумраке чердака воображение нарисовало Еву, поправляющую на себе черную толстовку. Захотелось чем-то кинуть в этот морок от злости.

(оставь меня хоть ненадолго!)

Придвинувшись ближе к окну, я раскрыл рыжую тетрадь на последней странице. Мне нужно было выплеснуть злость, но разве можно уместить эту обжигающую ревность в песне, придумать к ней такое название, чтобы оно передало всю мою боль? Здесь нужно было писать книгу. Я умел только песни.

Мне и раньше бывало паршиво — хоть в петлю лезь. Что случилось сейчас? За несколько недель моя жизнь до того изменилась, что вместе с ней изменилась и боль. Она тоже желала удивить меня чем-то новым. У нее отлично получалось! Видимо, для нее, как и для моей фантазии, не существовало законов и пределов.

Мечтать о Еве, не зная даже звука ее голоса, это одно. Проводить с ней время, слышать ее смех, а потом увидеть ее в одежде крутого музыканта — совсем другое.

Я со злостью вдавил ручку в тетрадный лист и почему-то вывел: «Маргарет говорит: все это дерьмо и все скоро сгорит!», а потом долго-долго зачеркивал крест-накрест.

Когда надпись стало не разобрать, я написал: «Давай будем верить, что мы не умрем, что мечты сбываются, а мы — не врем». И снова зачеркивал до тех пор, пока оно не превратилось в сплошную черноту.

Третья запись: «Хочу взглянуть в твои глаза — увидеть там себя». Мне хотелось орать, пока я зачеркивал ее.

«Измени себе, измени себе, измени самой себе со мной». Начал зачеркивать — кончилась ручка. Я отшвырнул ее от себя, захлопнул тетрадь.

Я сидел на чердаке еще очень долго. Мне казалось, что последняя сделанная запись подглядывает за мной через щели между тетрадными листами.

* * *

Ева ничего мне не обещала. Наши встречи ничего мне не гарантировали. Я страдал только из-за собственных рухнувших надежд. Конечно, можно было выдумать всю эту историю заново, можно было заставить Еву быть со мной движением мысли. Но я был уверен, что теперь, зная, каково это — быть к НЕЙ так близко, фантазии не принесут мне успокоения.

Я внушал себе, что моя цель — только музыка. Теперь — точно. Только в музыке я смогу найти спасение от той, что подняла меня на небеса и скинула оттуда лицом в асфальт. Я никогда об этом не расскажу, она никогда об этом не узнает.

Может, мне было бы легче, если бы я прекратил встречи с Евой? Только смог бы я пойти на подобное? И дело вовсе не в том, что Ева была связующим звеном между мной и Аароном (барабанщик, мать его, мечты). Я был беспомощен перед чувствами, которые она у меня вызывала. Да, сидя на чердаке в одиночестве, я мог хорохориться, что справлюсь с собой и смогу прекратить наше общение в один миг. Что поболит и пройдет, что станет легче. Что, если я не буду знать о ней ничего, как раньше, мое бестолковое сердце сможет немного успокоиться.

В один вечер я даже попробовал отрепетировать диалог, в котором сообщал Еве, что мы больше не можем дружить. В тишине чердака я произнес ЕЕ имя громким шепотом и умолк.

Е-В-А.

Не отболит и не заживет.

Е-В-А.

Не пройдет. Не справлюсь.

* * *

Ева забрала у меня сон, мысли, аппетит. Я внушал себе, что должен быть просто благодарен Еве за знакомство с музыкантами и не желать ничего большего. Изо дня в день я проявлял поразительную устойчивость к любому внушению. Потому что ХОТЕЛ большего, потому что страстно ЖЕЛАЛ.

Рифмы зудели в голове и ждали только бумаги и ручки. Мне казалось, что я могу извлечь наружу сотни песен, которые сжимали бы в тиски сердце каждого, кто их услышит. Я мог бы написать гимн для всех безнадежно влюбленных, руководство к действию для всех самоубийц. Но что тогда бы досталось мне?