Минута до Бруклина

Я постучал.

Хотелось сорваться с места и бежать быстрее, чем от Луироса.

Тишина длилась если не вечность, то половину от нее точно.

Затем дверь резко распахнулась, словно человек за ней материализовался прямо в коридоре. На меня смотрел здоровенный мужик, заслонивший собой почти весь дверной проем.

— Тебе чего? — спросил он недружелюбно.

Я забегал взглядом от его густых черных усов и до татуировки купидона на шее.

— А Ева дома?

— А ты кто? — спросил он, не двинувшись с места.

Мы столкнулись взглядами. Глаза у усача были пронзительно-зеленые, прямо как у Евы. И усач (ее отец?), судя по выражению лица, пребывал в поганом расположении духа. Я растерялся от его вопроса.

— Привет, Салем! — из-за спины здоровяка послышался голос Евы. — Пап, это ко мне, мы вместе учимся.

«Папа» повернулся к дочери, и я смог увидеть ЕЕ. Ева показалась из-за угла коридора наполовину, но я — заметил, что она в длинной желтой футболке до середины бедра и босиком. Уголки губ Евы поднялись.

— Я сейчас оденусь, подождешь на улице?

— Да, конечно! — с готовностью отозвался я и поспешил вон из подъезда.

Перед тем как захлопнулась дверь, до меня донесся вопросительный бас: «А чего у него с затылком-то?»

Ждать, пока Ева оденется, мне пришлось не меньше получаса. Я то садился на скамейку у подъезда, то принимался ходить взад-вперед, и все никак не мог «проморгаться»: перед глазами стояла Ева в желтой футболке и с распущенными волосами. Я видел яснее реальности ее стройные длинные ноги, и это было невероятно сладостно и мучительно одновременно.

— Привет еще раз, — с улыбкой сказала Ева, выйдя из подъезда. — Прогуляемся?

— Да. — Я широченно улыбался в ответ, натягивая капюшон на голову.

Мы снова шли рядом, очень и даже слишком близко друг другу. Перед началом разговора я быстро и с жаром мысленно помолился, чтобы эта прогулка никогда не заканчивалась.

— Сегодня ты почитаешь свои стихи?

— Нет. Я тебе лучше как-нибудь сыграю. Читать песни — лишить их части смысла.

— Ты часто пишешь?

— Раньше — постоянно писал. Но из написанного совсем редко получается что-то стоящее. Вот это «стоящее» и становится песней, я потом к этому музыку пишу.

— А что сейчас?

— А сейчас вместо стихов и музыки у меня хорошо получается только кашель, — я даже наигранно закашлял, а потом чуть не подавился от серьезного взгляда Евы. — Что?

— Твой голос звучит хорошо. Ты вообще не выглядишь больным.

— Да, и…

— Ты же меня не обманываешь?

— Обманываю? Насчет чего?

— Что пишешь песни и музыку.

— Зачем мне это? Конечно, нет!

Мы остановились.

— Просто ты мне так ничего и не показал, — пожала плечами Ева, посмотрев в сторону.

Она выглядела так, словно я не стихи отказался читать, а действительно сильно ее обидел.

— Я покажу, обещаю!.. Слушай, ты сейчас меня ошарашила. Какой смысл мне тебе врать? Разве я смог бы поддержать вчерашний разговор о движущей силе тоски, если бы сам не испытывал подобного? — я совсем растерялся. — К тому же как можно не поддаться «уговорам» этой самой тоски? Когда она изводит тебя по вечерам, как тут не писать? Это все равно что прикрывать солнце ладонью.

Ева смотрела на меня искоса и с полуулыбкой. Я не понимал, что означает выражение ее лица, поэтому с жаром продолжал тираду, желая доказать, что ни за что не стал бы ее обманывать.

— Я правда очень хочу, чтобы ты не сомневалась в моих словах. Вот твой Бруклин натуральным образом зудит у тебя в голове. «Нарисуй меня!», «Нарисуй совершенным!». У меня та же история с рифмами. Строчки постоянно рифмуются, хочу я этого или нет. Они такие же требовательные, как и твой Бруклин. Они хотят, чтобы я передал их в точности, оформил в идеальную песню. И песня хочет быть услышанной, ей будет мало прозвучать в стихах, без музыки. Понимаешь?

Ева улыбнулась еще сильнее, и я умолк. Ее глаза игриво заблестели.

Я подумал, что ее поведение было нехитрой манипуляцией. Она просто проверяла, кинусь ли я оправдываться. Важно ли мне доказать свою честность.

Конечно, мне было важно. Ева не представляла насколько.

— Я сыграю тебе, — сказал я уже намного спокойнее. — При первой же возможности.

— Спасибо, — просто ответила она и пошла вперед.

Мы молча прошли несколько павильонов магазинов и цепочку многоэтажек. Перешли дорогу и оказались на аллее, облюбованной женщинами с детьми и колясками. Молчание затянулось настолько, что мысли в моей голове стали однородной вязкой кашей.

(что мне ей сказать, что мне ей сказать, что мне ей сказать?)

Я много раз хотел что-то спросить у Евы, но только созревал до вопроса, как, казалось, весь мир начинал в меня вслушиваться. Тогда я смущенно затыкался еще на вдохе.

Меня осенило, когда я увидел на скамейке художника, предлагающего нарисовать шарж с натуры за пару баксов.

— Какое будущее у твоих рисунков?

У Евы будто чуть расслабились плечи оттого, что тишина между нами, наконец, была прервана.

— Будущее?

— Ты будешь продавать свои картины? Или крыши Бруклина только для тебя?

— Я думала об этом. — Ева на ходу начала завязывать волосы в хвост. — Я не против поделиться. Но не думаю, что найдутся те, кто будет готов заплатить за черно-белые крыши.

— Найдутся! Готов поспорить, — я нашарил в кармане два бакса. — Даже могу быть первым покупателем. Что потянет на два доллара? Может, набросок?

Ева рассмеялась.

— Я тебе подарю. Давай лучше купим чипсы.

Мы зашли в продуктовый магазин. Я, не моргая, пялился на спину Евы, пропуская ее перед собой. «Я тебе подарю» пульсировало в моих мозгах, выжигало там каждую букву из этого предложения.

— А какое будущее у твоих песен? — спросила Ева, читая состав на обратной стороне пачки чипсов.

— Я бы хотел играть их со сцены, — брякнул я.

(хотел произвести впечатление, да?)

Ева даже бровью не повела.

— Мы с Ником не очень давно начали репетировать. Ник — это мой брат, я тебе, по-моему, говорил.

— Давай вот эти возьмем? — Ева потрясла чипсами в воздухе, я кивнул. — На чем играет твой брат?

— Тоже на гитаре. Она у нас одна.

— Ты уже придумал название для группы?

— Нет. Слушай, группа — очень громко сказано. Нас пока что двое.

(двое на три песни)

— Нужны еще участники, — сказала Ева, отправляя чипсы и бутылку воды на кассовую ленту.

— Угу, — еле слышно прогудел я, жалея, что вообще брякнул про сцену.

Ева казалась отстраненной. Я даже начал готовиться к тому, что она вот-вот скажет, что ей нужно домой. На улице она неспешно отвернула крышку бутылки, сделала пару глотков, протянула бутылку мне. Все это время ее взгляд был направлен куда-то в пространство. Пока я пил, она не сказала ни слова.

— Салем, — вдруг почти вскрикнула она, хлопнув в ладоши. — А ты знаешь Аарона?

— Нет, — растерянно ответил я. — Из нашей школы?

— Не, какая школа, — Ева усмехнулась. — Сомневаюсь, что он даже начальные классы окончил. Он постоянно играет на площади, неужели ты ни разу не слышал?

Я помотал головой и не стал говорить, что даже расположение этой самой площади представляю смутно.

— Сегодня же воскресенье, давай сходим туда вечером. — Ева явно была в восторге от этой идеи. — Он будет играть, я уверена на сто процентов. Воскресенье — «рыбный» день.

— На чем играть?

— На барабанах! Тебе нужно его послушать, он гениальный музыкант.

Меня уколола ревность от того, с каким восторгом она говорила об этом Аароне.

— Мы с ним хорошо общаемся, — продолжала она. — Давай я вас познакомлю! Может, он даст дельный музыкальный совет. Он, если не ошибаюсь, в двух группах барабанит не первый год.

Мир, где Ева была только со мной, раскололся, и из образовавшейся расщелины вылез (невероятно крутой, конечно) барабанщик Аарон. Теперь нас стало трое. Ева смотрела на меня, ожидая ответа. Ее глаза невыносимо пленительно блестели от идеи знакомства.

(убийственно зеленые / безбожно зеленые)

— Конечно, давай сходим, послушаем твоего барабанщика, — безвольно ответил я.

— Отлично! — Ева зашагала вперед, не дожидаясь меня.

* * *

Мы снова болтали обо всем и ни о чем. Темы сменяли одна другую, обрывались резко, оставались незавершенными. Слишком много всего хотелось обсудить. Я никогда в жизни столько не смеялся. Когда Ева вторила моему смеху, я думал: «Господи, как я влюблен!»

Вечер подкрался слишком быстро. Мы собирались идти на площадь, чтобы послушать игру Аарона. По пути я как мог убеждал себя, что знакомство с барабанщиком поможет сдвинуть мою несуществующую группу с мертвой точки. Я думал о том, что мои песни так же сильно хотят быть услышанными, как мое сердце хочет разделить каждую секунду с Евой.

Только ревности было плевать на мои песни. Ревность мучила меня — так восторженно она говорила об Аароне.

Ева вела нас к площади неизвестным мне маршрутом, она прекрасно ориентировалась в городе. Мне оставалось только фотографировать на глаза памятники и колоритные заброшки. Ева видела мою растерянность и называла меня Маугли.

Уже начинало смеркаться. Посеревшие дома и голые ветви деревьев на фоне темного неба вызывали безумно приятную щемящую тоску. Я жадно вдыхал прохладный воздух, ощущая в нем что-то неуловимое, до боли далекое и знакомое. Мы с Евой шагали в одном темпе, и мне казалось, что в этом моменте есть нечто невероятно важное, что-то, что никогда не забудется, потому что никогда не повторится.

— Слышишь? — с восторгом спросила Ева, ускорив шаг.

Через невнятный гул машин пробивалась барабанная партия. И кто-то вроде как пел в микрофон.

Спальный район закончился, впереди показалась городская площадь. Сейчас до нее оставалось метров триста, только миновать уснувший фонтан и перейти дорогу.

На площади было полно народу. Кто-то прилежно стоял и слушал, кто-то останавливался совсем ненадолго. Люди хлопали и что-то выкрикивали. Повсюду были влюбленные парочки, гуляющие под руку. Теперь я отчетливо слышал барабаны, их пытался перекричать неразборчивый «квакающий» вокал. По всей видимости, с аппаратурой у играющих все было плохо. Еще была гитара, звучащая тише всех. Барабаны в этом трио лидировали по громкости.

— Пошли скорее, — торопила меня Ева, протискиваясь через толпу.

Я шел за ней, глядя себе под ноги. Было ощущение, что она ускользает у меня из рук.

Когда мы очутились в первых рядах толпы, на меня чуть не налетел патлатый парень с микрофоном. У него покраснело лицо, и вылезли вены на шее, он как мог старался переорать косяки аппаратуры. Упрямый микрофон проглатывал его голос.

Сразу за ним стоял тощий и высоченный гитарист, но я не задержал на нем взгляд, потому что увидел Аарона. Он был в футболке, несмотря на ноябрьский вечер.

Никогда раньше мне не приходилось наблюдать за игрой на барабанах вживую.

На вид Аарону было лет восемнадцать, он был смуглый и крепко сложенный. Барабанные палочки порхали в его руках, словно были невесомыми. При этом стучал он с какой-то нечеловеческой ловкостью и скоростью, я и думать забыл про ревность — его игра полностью меня поглотила.

Все происходящее было лично ЕГО концертом. Мне стало абсолютно плевать, о чем поет вокалист, мелодии гитариста я тоже не слышал. Партия Аарона была настоящей поэзией ударных. Мне казалось, что он может разогнать ритм любого сердца до частоты ударов по мембране и тарелкам.

К музыкантам периодически выходил кто-нибудь из толпы и бросал мелочь в трехлитровую банку, стоявшую рядом инструментами. На ней была надпись: «На пивко!»

Аарон подбрасывал одну барабанную палочку и ловил ее в воздухе, не переставая играть второй, вглядывался в толпу, что-то выкрикивал. Он был настоящим профессионалом, и сам прекрасно осознавал, до чего крут в своем деле. Гитариста и вокалиста, усердствующих на сцене, хотелось назвать дилетантами.

Я смотрел на Аарона не отрываясь, поэтому не мог не заметить, как он вдруг повернул голову в нашу сторону и подмигнул. Это было адресовано Еве.

Когда песня закончилась и раздались короткие аплодисменты, Аарон отложил палочки и поднялся из-за установки. Он был одного роста с Евой, и я смог отметить, что я выше его на голову, потому что он подошел к нам… и обнял Еву.

— Привет, сто лет тебя не видел, — сказал Аарон, продолжая сжимать Еву в объятиях.

Я же куда-то падал, глядя, как она обнимает его в ответ.

— А мне показалось, что это ты куда-то пропал. — Когда он наконец-то отпустил Еву, она чуть подтолкнула меня вперед. — Это Салем, он играет на гитаре.

— Привет, — Аарон протянул мне руку.

Я пожал ее, поражаясь, насколько рука была сухой после такой яростной игры.

К барабанщику подошел вокалист, явно возмущенный собственным пением.

— Не микрофон, а дерьмо! Звучит, как…

— Конечно, микрофон, — снисходительно кивнул Аарон.

— Перед выступлением все проверил ведь, все было в порядке, — не унимался вокалист, глядя на треклятый микрофон. — Еще три?

— Давайте три, — Аарон усмехнулся. — Как и договаривались.

Вокалист и появившийся у него за спиной гитарист виновато закивали. Я, почему-то с раздражением, отметил их трепет перед барабанщиком.

Аарон снова повернулся к Еве.

— Уделишь нам пару минут, как закончите? — спросила она.

— Для тебя — хоть всю неделю, ты же знаешь, — подмигнул ей Аарон и направился обратно к установке.

— Обязательно поговори с ним, — вполголоса сказала мне Ева, не сводя с Аарона глаз. — А еще лучше — попроси его с вами порепетировать.

— В смысле порепетировать? — опешил я.

— Вот как с этими ребятами, — Ева кивком указала на «дилетантов». — Они набираются опыта. Может, первый раз играют на публику. Аарон вообще нарасхват, как ни приду сюда — постоянно играет с кем-нибудь новым.

Я представил, как пою на площади, а сзади барабанит Аарон, перетягивающий все внимание с текста песни на свою безупречную игру.

Мне почему-то захотелось ответить Еве что-то колкое, но гитарист начал новую песню жирным рифом, так что мои слова все равно бы утонули в музыке.

Аарон снова приковал всеобщее внимание к своей игре. Ева стояла ко мне совсем близко, касаясь плечом. Эта близость жгла через куртку, словно я прислонился к стекловате. Я смотрел на крепкие руки Аарона и не мог не вспоминать, как всего пару минут назад он прижимал к себе Еву этими руками. Но еще я не мог не думать о том, что играть с таким музыкантом было бы самым щедрым подарком судьбы.

Голоса в толпе смолки, когда квакающий вокал и невнятные гитарные риффы прекратились. Все звуки в мире словно почтительно замерли в воздухе. Аарон начал свою сольную партию. Вместе со всеми я смотрел на барабанщика, загипнотизированный, не в силах не восхищаться.

Каким же водоворотом все вдруг закрутилось! От одиночества на пыльном чердаке прямиком к прогулке с Евой и знакомству с Аароном. Я снова вспомнил, как Ева уронила папку с рисунками во время урагана.

(отправная точка)

Именно благодаря этому событию я сейчас стоял здесь. И я не мог не думать, что близкое знакомство с Аароном станет началом еще одной главы, эпилогом которой была СЦЕНА.

Главным составляющим моей жизни были песни, все эти рифмы, зудящие в голове с самого детства. Если Аарон — единственный шанс для моей музыки быть услышанной, разве имел я право на ревность?

Я взглянул на Еву. Она чуть улыбалась, зачарованная, как и все вокруг, ударными. Мне пришлось спешно перевести внимание на Аарона, потому что сердце-предатель вновь болезненно заскрипело. Я следил за игрой, но думал о том, что кожа щек Евы наверняка нежная, как крылья бабочки.

* * *

Концерт под открытым небом подошел к концу. Вокалист на прощание пожелал собравшимся «какой-то недели» и «какой-то ночи», микрофон подвел его и здесь, половину слов было не разобрать.

(ДЕЙСТВУЙ!)

Я, стараясь держаться уверенно, зашагал вперед. Аарон поднял на меня глаза, не выходя из-за установки. Я наклонился и скинул в банку оставшуюся мелочь, прежде чем подойти ближе.

(на пивко!)

— Просто взрыв, — сказал я.

В ответ Аарон поморщился.

— Взрыв отстоя. Где Ева?

Она тут же оказалась рядом со мной.

— Что ты хотела? — обращаясь к ней, Аарон мгновенно преобразился в лице.

— Как ты относишься к юным талантам? — издалека начала Ева.

Я напрягся всем телом.

(юные таланты? ты ведь даже не слышала, как я играю!)

— Как к китайцам. Слишком их до хрена! — Аарон прикурил сигарету, продолжая сидеть за установкой. — Один талантливее другого. Слышала сейчас вон тех двоих? — он со смешком указал на подавленных «дилетантов», собирающих аппаратуру. — Каждый раз говорю себе: играй только с проверенными парнями.

— Как раз такого музыканта я тебе и нашла.

Я поперхнулся и вообще не воспрянул духом от заочной веры Евы в меня. Наоборот, я чувствовал, что уверенность в собственных силах сдувается, как воздушный шарик.

Аарон, смекнув, что весь разговор с ним Ева затеяла ради меня, перестроился на совсем уж пренебрежительный лад. Он смерил меня презрительным взглядом и снова повернулся к Еве, показывая, что я не вызвал у него ни капли любопытства.

— Лучше бы ТЫ гитару освоила, — сказал он ей, крепко затягиваясь. — Сколотили бы легендарный бенд… Саймон, да?

— Салем, — терпеливо поправил я.

— Подай банку под бочкой , — напористо велел Аарон.

Этот тон меня позабавил. Я понял, что Аарон видит во мне конкурента.

Я подал ему банку с мелочью и мелкими купюрами. Аарон громко потряс ею и свистнул в сторону остальных музыкантов-неудачников.

— Это я себе заберу! Моральная компенсация!

— По-честному было бы тогда раздать деньги тем, кто все это слышал, — сказала со смешком Ева.

— Ну вот еще. Я был на высоте. — Аарон высыпал мелочь себе на коленки и принялся считать. — Салем, у тебя группа? Что играете?

— Нас двое, — ответил я честно. — Я и мой брат. Играем мои песни.

— Где выступали?

— Пока что нигде.

— Что, вообще?

Аарон спросил это, поморщившись. Очевидно, демонстрировал Еве свое пренебрежение.

— Хотим сыграть с тобой, — перешел в атаку я, сам поражаясь собственным словам. — Я сразу понял, что мы сработаемся.

Аарон хохотнул, поднимаясь.

— Так, ладно, мне пора. Парни подкинут меня до дома. Не на себе же тащить установку, верно? — он обратился снова к Еве. — Заглядывай в гости, мы в последнее время часто торчим в гараже.

— Но… — я хотел продолжить уговаривать его, но почувствовал холодные тонкие пальцы, сжавшие мое запястье.

— Ладно, давай, — Ева кивнула Аарону, и тут же развернулась, слегка потянув меня за собой. — На неделе загляну точно.

Убедившись, что я покорно иду следом, Ева отпустила мою руку. Я готов был поклясться, что от ее пальцев остались шрамы на запястье — так жгло кожу на месте прикосновения.

— Не надо его уламывать, — шепнула мне Ева. — Придем к нему в гараж, и ты там сыграешь, вот и все.

(вот и все?!)

— Ты ведь не слышала ни одной моей песни, — начал было я, но она оборвала меня на середине фразы:

— Мне почему-то показалось, что твои песни не могут быть отстоем, — улыбнулась Ева.

Я рассмеялся.

— Когда тебе так показалось?

— Сейчас. Чем дольше слушали Аарона, тем сильнее почему-то в этом убеждалась.

(думала обо мне сегодня. думала, когда играл ОН. думала, что мои песни не могут быть отстоем)

(думала обо мне, когда играл ОН)

Я проводил Еву до подъезда, мы вновь не договорились о новой встрече. На улице стемнело окончательно.

Когда Ева направилась к двери, я вдруг вспомнил, что завтра в школу. Тут же окликнул ее.

— Ева! — она повернулась ко мне. — Слушай… В школе нам с тобой лучше не общаться. Потому что…

— Я все понимаю, — сказала она и, не дожидаясь моего ответа, зашла в подъезд.

* * *

Сон не шел. Жизнь стала слишком наполнена событиями и людьми, сознание жадно прокручивало отдельные эпизоды снова и снова. Я думал о том, что мне предстоит «поразить» Аарона своей игрой. Поразить так, чтобы он хотя бы снисходительно кивнул мне. Уверен, это была бы высшая похвала от него.

Я ворочался в кровати и думал, что буду играть перед Евой. Заочно испытывал мандраж, проживал это событие наяву, не отрывая головы от подушки.

Когда мне все же удавалось задремать, я видел Еву в объятиях Аарона. Я тут же просыпался от острой боли в груди.

Я любил Еву, безумно любил ее, она казалась мне совершенной и недостижимой. Я был уверен, что каждый парень, познакомившись с ней, теряет голову от чувств, как и я. Аарон был тому доказательством, я ВИДЕЛ, как он смотрел на нее. Видел такой же взгляд в зеркале ежедневно.

Скольким еще Ева снилась по ночам, сколькие мечтали о ней так же, как я? Я не знал ответа на этот вопрос, но от всей души желал каждому, кто видел ее во сне, немедленно проснуться.

(что ты шептала, когда приснилась не мне?)

Глава 11. Гараж

Будни тянулись мучительно медленно. Когда я случайно сталкивался с Евой в школьных коридорах, то весь вспыхивал. Не так, как раньше, не так, как еще месяц назад. Все изменилось. Только слова приветствия по-прежнему должны были участвовать в глотке. Мы могли говорить только за пределами школы и ничем не выдавали, что начали близко общаться.

Встретив меня случайно, Ева смотрела искоса и абсолютно равнодушно. Сразу переводила взгляд на кого-то другого. Через пару таких «встреч» в голову полезли мысли, что я сам себе выдумал и наш общий смех, и прогулки, и Аарона. Мне нужно было убедиться, что я не спятил. Я ждал выходных, как Доллис ждет денег на выпивку.

Если Ник по вечерам бывал дома, я заставлял его раз за разом прогонять песни. К «Рассветам» мы сочинили музыку вместе, брат впервые принял в этом участие. Я же, вместо того чтобы получать удовольствие от игры и пения, постоянно нервничал. Завис между реальностью и будущим, в котором мне предстояло играть под взглядом Аарона.

В пятницу я написал в записке для Евы, что зайду за ней сразу после уроков, но так и не смог ей ее передать. Всю неделю убеждал себя, что Ева тоже (хоть немного!) ждет выходных. А еще я убеждал себя, что такое счастье не могло случиться со мной и пора снимать розовые очки.

* * *

Субботнее утро началось совсем рано. Я нервничал и не мог спать, мне не нужен был будильник. Я взял три листа с переписанными песнями (не тащить же с собой тетрадь!), обшарил карманы Доллис, но не нашел ни цента, накормил Мышь и вышел из дома. Ник храпел и не слышал, как я уходил.

Класс Евы освобождался раньше на один урок. Услышав последний звонок, я сгреб учебники и тетрадки в рюкзак и первым вылетел из кабинета. Райли что-то заорал мне вслед.

Через пять минут я уже был у дома Евы. Постучал в дверь квартиры без промедления, потому что знал: любая заминка гарантирует мне отступление от всех планов.

Квартира снова ответила тишиной, как и неделю назад. Эта тишина тянулась так долго, что мне хотелось сложить руки в отчаянной молитве. Я слышал собственное сердце и пульс в висках, а больше ничего не слышал.

Когда дверь открылась и я увидел Еву, из меня вырвался такой громкий облегченный выдох, что она не могла не услышать.

Ева улыбалась.

(ты ждала меня? хоть немного?)

— Пойдем к Аарону? — спросил я вместо приветствия.

Мне так хотелось обнять Еву от переполняющего счастья, что пришлось крепко прикусить щеку изнутри, чтобы сдержать этот порыв.

— Заходи, — велела она, делая шаг назад. — Давай сначала поедим.

В квартире стояла тишина, мы были одни.

Я прошел за Евой на кухню, где она, ни о чем меня не спрашивая, принялась готовить яичницу. Аппетит у меня отсутствовал полностью, но я слопал бы все, что ОНА приготовила.

На сковородке шипело масло. Я внимательно рассматривал крошечную и очень чистую кухню. Здесь был такой маленький стол, что в семье Евы наверняка ели по очереди. У окна стоял громко гудящий холодильник, напротив него — коричневые кухонные шкафы, плита на две конфорки и раковина. Ева закончила с яичницей, накрыла сковороду крышкой и поставила чайник на плиту. Я следил за каждым ее движением, за беспокойными волосами в высоком хвосте, и был готов разорваться от чувств и пойти на все четыре стороны, хохоча от счастья.

(господи, помоги мне все это вместить в себя, боже, помоги мне это все не забыть)

Ева поставила передо мной голубую тарелку. Чуть подгоревшая яичница смотрела на меня помидорными глазами.

— Зеленью посыпать? — спросила Ева, а я помотал головой, не в силах перестать улыбаться. — Ты, кажется, в отличном настроении?