Ряженье

— Ничего они не узнают. — Ответил Женя совершенно спокойно. — Относитесь ко всему проще.

— А тебе Каролину не жалко? — Спросила Нина.

— Ой! — Женя фальшиво рассмеялся. — А вам, можно подумать, жалко!

На следующей перемене Каролина выловила момент, когда Миша отошел от Фроси, и тут же подбежала к ней, преграждая ей путь. Она заговорила быстро, эмоционально:

— Фрося, хватит этого цирка! Я больше не могу. Скажи мне в лицо, что я сделала? Я имею право знать, в чем меня обвиняют!

— Ты прекрасно все знаешь. — Ответила Фрося холодно. — Ты проболталась про наше расследование. Про маму. Про инспектора. Кому? Я не знаю. Либо Тукчарской и Ильской, либо, что еще хуже – напрямую Колядину.

Каролина застыла в шоке и отступила на шаг, упершись в спиной в стену. Она точно не ожидала услышать такое. Что угодно – но не это. Каролина за все время ни разу не вякнула про расследование вне своего дома или дома Копейкиных.

— Что? — Спросила она уже с обидой. — Я ни слова! Я бы никогда! Как ты можешь такое говорить? Что вообще случилось!?

— Не ты!? А кто? Больше никто не знал! Никто! Только ты! Может проболталась, а теперь боишься! Или по глупости вякнула, а теперь даже помнишь – это сути не меняет.

— Фрося, я никому ничего не говорила, — голос Каролины сорвался, в нём зазвучала мольба, которую она сама ненавидела, — почему ты мне не веришь? Мы же всё обсуждали только у вас дома! Я бы не стала...

— Потому что некому, кроме тебя! — Отрезала Фрося, и в её глазах вспыхнула настоящая ярость. Всё её холодное спокойствие испарилось. А вся боль от Жениного «разоблачения» вылилась наружу. — Этот подонок теперь тычет нам в лицо нашим же секретом! И ты хочешь, чтобы я верила в сказки?

Фрося резко развернулась, чтобы уйти. Но Каролина вдруг сказала ей в спину:

— Я думала, мы друзья... — Её голос дрогнул, но она заставила себя продолжить. — Вы всё время были обо мне такого мнения? Думали, что я — дурочка, которая вас сдаст? И ты сейчас готова вот так... вот так вот всё порвать? Без доказательств? Легко, как дверью хлопнуть?

Фрося застыла на месте, но не обернулась.

— Это вы, Фрося. — Каролина выдохнула, по ее щекам покатались слезы. — Вы — ужасные друзья. И ужасные люди. Но спасибо вам за всё.

Каролина вдруг побежала, резво стуча каблучками по холодному полу. Слёзы застилали глаза, она лишь смутно видела повороты, и рванула в самый конец коридора третьего этажа – на самый верх лестницы.

Пробегая по коридору, она едва не столкнулась с Тукчарской, которая слишком неожиданно выплыла из толпы. Заметив, что Каролина все зареванная, она осторожно пошла за ней.

Карельская села на ступеньки и горько заплакала. Пару минут ее никто не тревожил, но вдруг она услышала сдавленный вздох. Каролина вздрогнула и подняла голову. В метре от нее стояла Ксюша. Она смотрела на нее с большим сожалением, и вот – спросила, можно ли присесть рядом. Каролина кивнула, смущенно вытирая красные щеки.

— Как ты? — Спросила Ксюша.

— Ну как! — Не выдержав, выдохнула Каролина. — Все, меня Копейкины кинули! — Сказать это вслух было и больно, и странно легко. — Обвинили в том, что я проболталась про их семейную тайну. А я не делала ничего! Просто взяли и вычеркнули!

Ксюша смотрела на неё с тихим пониманием.

— Да уж... С ними такое бывает… — Она вздохнула.

— И ведь самое ужасное, — Каролина снова почувствовала подступающие слёзы, — что теперь у меня даже пары на вальс нет! И теперь я осталась совсем одна!

Она ждала сочувствия, но Ксюша вдруг горько усмехнулась — такой же безрадостной и усталой улыбкой.

— Что-ж, у меня тоже нет пары… — она покачала головой, — я получила отказ.

Каролина не поверила своим ушам.

— Что? От кого? Ты же... тебя же все любят!

— Валя Костанак. — Выпалила она стремительно.

Каролина застыла в ошеломлённом молчании. Все для нее перевернулось с ног на голову. Костанак, тот, кого все считали последним шансом для самых отчаявшихся, отказал самой Ксюше, образцовой и доброй девочке.

— Валя... отказал? — Только и смогла выдохнуть она. — Но... почему?

— Вот и я не знаю. — Ксюша бессильно развела руками. — Видимо, все мы тут дуры.

Катя, стоя на лестничной клетке этажом ниже, едва не упала в обморок от таких новостей. Она вцепилась в перила – ей неиронично казалось, что она вот-вот начнет терять равновесие.

Фрося, громко, но утонченно топая каблуками, возвращалась в класс. В ушах стоял собственный голос, безжалостно ранящий Каролину, а в груди было тяжело и холодно. Она не сомневалась в своей правоте, но от этого не становилось легче.

Из-за угла, озираясь по сторонам, появился Миша. Он почему-то тревожился, но, увидев Фросю, тут же переменился в лице.

— Где ты была? Я тебя пять минут ищу!

Фрося лишь покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Она попыталась пройти мимо, но он схватил её за локоть.

— Фрось. Смотри на меня. Что случилось?

Она наконец подняла глаза.

— Она подошла. — Тихо, почти беззвучно, сказала Фрося. — Каролина. Спрашивала... Спрашивала, в чём её вина.

Миша, не отпуская ее руки, нахмурился. Он хотел что-то ответить, но Фрося перебила:

— И я всё сказала. Всё, как мы и договорились. — Её голос дрогнул. — А она смотрела на меня... как на чудовище. И сказала, что мы ужасные друзья. — Она замолчала, глотая ком в горле. — А если... если мы ошибаемся, Миш? — Вырвалось у неё шёпотом. — Если не она?

— Не она, так кто? Логика неопровержима. Доверять больше нельзя никому. — Он произнёс это без колебаний, но потом его голос смягчился. — Ты сделала то, что должно было быть сделано. Вышло жестоко. Но иногда по-другому не получается.

Глава 7

Вернувшись домой после инцидента с Каролиной, близнецы не моги стерпеть, что все было как обычно – мама была добра к ним, спрашивала про школу, звала к чаю, но они оба отворачивались, не могли смотреть ей в глаза от горькой обиды – но это рождало и стыд перед ней.

Алла Викторовна душила их прямо с порога:

— Дети, это вы? —говорила она ровно, ласково. — Я тут суп сварила, любимый ваш, с шампиньонами...

Она появилась в прихожей, улыбающаяся, чуть усталая, с бигуди в волосах – прямо идеальная мама с обложки семейного журнала. Миша не выдержал ее взгляда. Он отвернулся, делая вид, что не может расстегнуть замок на ботинках. Она однако тут же почувствовала неладное и подошла к нему ближе, спрашивая, «все ли в порядке», «не простудился ли он» - все, что и подобает спрашивать любящей матери.

— Я... в порядке. — просипел он, глядя куда-то в район ее плеча.

— Ужинать будете? Или потом?

Ужинали они в тяжелом молчании, стараясь не смотреть в глаза никому из родителей. Отец, кажется, тоже что-то заподозрил – и стать бросаться многозначительными взглядами жену, а та от этого терялась только сильнее. Фрося, давно проглотившая последний кусок, водила по тарелке последней оставшейся макарониной — она ждала, когда Миша доест, чтобы уйти вместе. Но Миша к еде почти не притронулся.

Внезапно он поднялся, взял почти полную тарелку.

— Я не голоден. — сказал он отрывисто и, сделав паузу, добавил: — Пойду на каток.

Родители переглянулись. Фрося смотрела на брата в полном недоумении.

— На каток? — переспросила Алла Викторовна. — Сейчас? Уже поздно.

— До десяти работает.

— У тебя нет тренировки сегодня. — сказала вдруг Фрося, глядя ему прямо в глаза.

Миша посмотрел на нее как-то спутанно.

— Я все равно пойду.

Не дожидаясь возражений, он отнёс тарелку и быстрыми шагами поднялся на второй этаж. Родители молча проводили его взглядом, а затем уставились на Фросю.

— Фрося, что-то случилось? — спросил отец, уже строже.

Фрося замерла в растерянности. Лучше бы он тогда разревелся с ней на лавке, чем устраивал эти нелепые, подозрительные телодвижения на глазах у родителей. А теперь ей предстояло за всё это отвечать.

Миша вернулcя уже после дсяти и тут же заперся в ванной, простояв под душем добрых полчаса. Он не обмолвился с Фросей ни словом, прежде чем уйти в свою комнату. Ее не слишком устраивал такой расклад: ей отчаянно хотелось снова всё обсудить, а он — сбежал с ужина, отсиживался на льду, а теперь и вовсе увалился спать. Однако Фрося решила не придавать этому значения — день и правда выдался тяжёлым, и, должно быть, у Миши был свой, особый способ переваривать случившееся.

Конфликт с близнецами, признаться, измотал и задел и Колядина. Он старался держаться бойко, но к концу недели его съедали грусть и обида. Женя пытался отвлечься, следил за Валей — но Валя был тише воды, ниже травы, к Алисе не ходил, а на её уроках вёл себя совершенно неприметно. Но даже так Колядин нашел причину напасть на него –и уже в конце дня толкнул на лестнице. После ссоры с Копейкиными его глубоко-печальные глаза вымораживали Женю еще больше, чем обычно.

Тем же вечером Колядин вдруг объявил Тряпичкину, что дня рождения все же будет. А в том, что Вахрушин и Святкин не придут, он не сомневался, и не предупредил их, зная, что это будет наивно.

К концу недели напряжение в классе стояло невыносимо: класс пережил отстранение Каролины от Фроси и Миши, но когда Копейкины стали ограничиваться светскими разговорами и между собой – стало страшнее. Фрося сперва вела себя, как обычно, но когда поняла, что Миша отвечает ей односложно – стала и сама вести себя подобным образом. В итоге их общение превратилось в одну большую формальность. Они становились похожи на Малярову с Бергом – что никак не могло не пугать.

Тукчарская и Ильская уже десять раз пожалели, что пошли на сделку с Колядиным. Им было страшно до глубины души, что их вот-вот раскусят. Точка невозврата была достигнута, когда Каролина подошла к ним «на пару слов».

— Это вы, да? — прошипела она злобно, как змея. — Колядину про маму Копейкиных. Кто ещё, кроме вас, мог так подробно всё знать? Подслушали небось где! Или подсмотрели…

— Не-а, это не мы! — тут же взвизгнула Катя, активно жестикулируя.

— Кому вы врёте? Да вы живете ради этого! Вы за каждое слово цепляетесь!

—Не обвиняй вот так, без доказательств. — Нина помахала указательным пальцем.

— Действительно. — шикнула Каролина. — Я ведь не Фрося!

Она развернулась и ушла. Нина и Катя тотчас убежали в туалет, забились в свою любимую кабинку. Тукчарская нервно закурила.

— Ситуация выходит из-под контроля, Нинка. — заговорила она бодренько. — На будущее, будем знать…

— С Колядиным – не связываться. — закончила за нее Нина.

— Да, риски были слишком большие. Мы их неправильно оценили. Но теперь нам нужно что-то делать. Если так продолжиться - рано или поздно мы попадем под чью-нибудь горячую руку. Нужно, чтобы про Копейкиных и Каролину все забыли. Даже они сами! Нужен новый, громкий скандал.

Нина посмотрела на нее тревожно.

— Черт… — протянула она. — Про Костанака и Ксюшу? Это же ужас…

— А у тебя есть другие идеи?

— Нет у меня идей…

На уроке обществознания неожиданно взвыла пожарная сигнализация. В классе начался предсказуемый кипиш: кто-то хватал рюкзаки, кто-то в панике бросал всё на партах. Все, за годы привыкшие сомневаться в достоверности пожарных тревог, нехотя поплелись в коридор, а оттуда — потянулись к аварийному выходу. Но уже в строю кто-то вякнул, что пожар, возможно, и вправду настоящий: всё было уж слишком по-дурацки. Учителя, сами не ожидавшие тревоги, метались по коридорам, не в силах навести порядок. Школьниковвытолкали на мороз в школьный дворик, не дав одеться, а взрослые суетливо выяснили обстоятельства.

Катя и Нина, дрожа от холода, тотчас стали фиксировать всё в свой канал. Валя, чуток отбившись от своей толпы, забегал глазами в поисках одноклассников — и вдруг увидел Алису Дмитриевну. Она организованно выстраивала скопление пятиклассников, сама съёживаясь от холода в тонком бежевом свитере. Он заворожённо смотрел, как она жестикулирует, и, возможно, ему показалось, а возможно — их взгляды действительно встретились на секунду.

Длилось это мгновение, и тут Валю с силой толкнули локтем. Он, не удержав равновесия, повалился на стоящих рядом школьников, и те, не разобравшись, с матом оттолкнули его обратно — прямиком на Женю Колядина, который и ударил его изначально.Колядин грубо вцепился Вале в куртку, не давая упасть, и потащил за собой, пытаясь заслонить от чужих глаз спиной.

— Как дела с Алисой Дмитриевной? — спросил Женя, выдыхая горячий воздух. — Успехи есть?

— Что? — Валя попытался вырваться, но Женя лишь сильнее вцепился в его куртку. — Никак! Я не общаюсь с ней!

— Что-то мне не верится. — он пренебрежительно кивнул в сторону Алисы Дмитриевны. —Может, я просто не успеваю за тобой следить?

— Отстаньте вы от меня…

— Мне бы гарантию, что ты не вякнешь ей лишнего. Уж больно влюбленными глазами ты на нее смотришь. Можешь и проболтаться. Не специально, так случайно. В порыве чувств.

— Я не хотел, не хочу и не захочу ей ничего рассказывать. Отстань от меня уже!

Женя грубо оттолкнул его.

— Смотри. Я тебе горло перережу, если что-то вякнешь. Мне уже все равно будет.

Костанак смотрел на него, приобняв себя за плечи от холода.

— Женя, — сказал вдруг он. — А ты не хотел бы это по-человечески обсудить?

— Нет. — нет отрезал Женя. — Мне уже поздно с тобой что-то обсуждать. Нам всем уже поздно.

Копейкины стояли в полуметре друг от друга, почти синхронно дрожа. Нина и Катя вцепились друг в друга, не переставая шептаться. Каролина, стоя поодаль, вдруг увидела класс с новой, пугающей стороны — почти у всех была своя негласная пара: Вахрушин и Святкин, Колядин и Тряпичкин, Тукчарская и Ильская. Зачастую, даже Марк и Валя держались вместе, а Ксюша – была одновременно со всеми и ни с кем – она не могла уделить одному человеку больше пары минут, ведь что-то внутри твердило ей, что пора немедленно перебежать к другому. Берг таскался с Алиной. В гордом, нерушимом одиночестве пребывал лишь Паша Майский. И теперь она, по чудовищной случайности, оказалась с ним плечом к плечу.

Каролина никогда не обращала на него внимание. Он был совершенно невзрачный, при том, что был самым высоким мальчиком в классе.

— Холодно.— сказал вдруг он непонятно кому. То ли присутствие Каролины вынудило его открыть рот, то ли он просто разговаривал сам с собой.

Каролине вдруг стало не по себе. Там, через пару голов, стояли Копейкины – такие же одинокие, но вдвоем.

— Холодно. — неожиданно для себя повторила Каролина, но ноги сами понесли ее прочь от Паши – рядом с ним ей и вправду было странным образом жутко.

Каролина продирались сквозь джунгли школьников, как вдруг кто-то тронул её за плечо. Каролина обернулась — перед ней стоял Берг, деловито поправляя очки.

— Я слышал, — начал вдруг он. — Вы с Фросей и Мишей поссорились…

— Ты только сейчас заметил? Вся школа уже, наверное, обсудила.

— Нет, — Берг покачал головой— Я заметил это в среду. Но я не понимаю причинно-следственной связи. Вы не поделили ресурсы? Или это связано с вальсом?

Каролина смотрела на него, не зная, смеяться ей или плакать.

— Какие «ресурсы»? — горько улыбнулась она. — И вообще – это личное, Берг.

— Личное… — задумчиво повторил Берг. — Даже после конфликта ты не раскрываешь конфиденциальную информацию. Ты хорошая подруга. Вы определенно помиритесь.

— Если я такая хорошая подруга, что же со мной сейчас никто не стоит!? — вырвалось у неё. — Даже ты! Когда я пыталась с тобой поговорить, ты меня послал!

— Я не посылал тебя.— заметил Берг. — И ты не пыталась со мной… сдружиться. Ты предложила мне посетить столовую. Санитарные условия там действительно оставляют желать лучшего. Если это была попытка «сдружиться», то, извини, но она была крайне нелепой…

— Все, Берг! Спасибо!

Катя и Нина столкнулись с Олегом и Сашей. Между ними завязался какой-то непринужденный разговор. Они принялись обсуждать вальс, смеяться, как вдруг в их круг вклинился Марк, который, судя по всему, слышал диалог лишь обрывочно и пытался найти, с кем бы поговорить.

— О, вы вместе пойдете на вальс? — спросил Марк радостно.

— К сожалению, так. — бросил Святкин, и Катя тут же пнула его в коленку. — Ай!

— А ты, Марк, а ты, — тут же подхватила она. — Ты же с Ксюшей пойти хотел? Знаешь, я слышала – она тебе отказала.

Марк на секунду замялся.

— Да. А откуда ты знаешь?

— Ксюша рассказала. — пожала плечами Катя. — И она сказала тебе почему?

— Да. Она уже договорилась с кем-то.

— Знаешь с кем?

Марк сделал пол шага назад.

— Нет. — ответил он спокойно. — Я не стал спрашивать.

— С Костанаком. — с чрезвычайной легкостью бросила Катя.

Олег и Саша переглянулись, вытаращив глаза. Святкин от удивления развел руками, показал пальцем на Катю, кажется, попытался жестом изобразить Костанака, показал на Марка… Вахрушин ударил его по руке и кивнул – они оба выпрямились и стали наблюдать.

— С... Костанаком? — медленно повторил Марк, надеясь, что ослышался ли он. Его взгляд побежал по толпе, выискивая знакомую худую фигуру. — Погоди... Но он же... Он же знал…

Марк плавно нырнул в толпу. Стоило ему исчезнуть, как Вахрушин и Святкин тут же набросились на Катю за подробностями. Валя тем временем только выцепился из хватки Жени – и они с Марком почти столкнулись. Колядин стоял неподалеку, наблюдая.

— Валя, — тихо спросил Марк. — Это правда? Ты... ты пойдёшь с Ксюшей?

Валя, едва увидев его, тут же напрягся.

— Что? Нет... Она просто спросила, а я отказал.

— Но она тебя позвала? — Марк наклонился ближе, его голос дрогнул от непонятной обиды. — Почему тебя? Ты же знал, что я... что я хотел с ней пойти. Почему она позвала именно тебя?

Пока Марк пытался хоть что-то выяснить, слух, запущенный Катей, уже полетел вольной птицей: «Что, Костанак? Серьёзно?», «Ксюша его позвала, а он послал её, представляешь?», «она с Костанаком хотела пойти?»… Валя видел, как Колядин ухмыльнулся, оскалив зубы, и нырнул в толпу, напоследок бросив то ли ему, то ли Марку, снисходительный взгляд. И тут кто-то громко, через всю толпу, крикнул уже Ксюше, которая стояла чуть поодаль:

— Ксюш, это правда? Ты Костанака на вальс звала, а он тебе отказал?

Все головы повернулись к ней. Ксюша замерла, будто её ударили. Её лицо залилось густым румянцем.

Копейкин негромко засмеялся. А за ним – засмеялся уже и Женя, Фрося, Олег, Саша…

Ксюша открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла выдавить ни слова. Алина Малярова вдруг насмешливо крикнула:

— Чего раскраснелась? Стыдно, что ли? Зачем звала, раз стыдно?Или позвать – это геройство, а раз отказал – то уже стыдно?

Ксюша готова была провалиться под землю. Не справившись сдвойным унижением — и от отказа, и от публичного осмеяния — она резко развернулась и, прикрыв лицо рукой, смешалась с толпой. Валя опустил глаза в пол. Бешеный холод сковывал его.

Марк медленно проводил Ксюшу взглядом.

— Почему? — спросил он обреченно, обращаясь к Вале.

— Марк, я не знаю! — неожиданно для себя закричал Валя сквозь подступающие слезы. — Я отказал ей! Отказал по двум причинам. Первая — я знал, что ты хотел с ней танцевать! Вторая — она позвала меня из жалости! Самого уродливого, самого ненужного! Чтобы что? Чтобы стать спасительницей? Не нужна мне её жалость!

— Ты понимаешь, что ты сделал? — вдруг нахмурился Марк. — Ты публично унизил девочку. Для них это в десять раз важнее, чем для нас! Над ней сейчас смеется весь класс!

Валя выдавил из себя истеричный смешок.

— А что же? Ты бы хотел, чтобы я согласился? Чтобы все смеялись надо мной? Или чтобы ты потом обижался на меня?

— Я не бы не хотел, чтобы Ксюша плакала!

Валя смотрел на Марка глазами, полными растерянного непонимания и главное – большой обиды. О чем здесь можно спорить? Они говорили на разных языках.

— Ты, — Валя запнулся. — Ты сейчас шутишь, да?

— Нет, Костанак. Я надеюсь, это ты все это время шутил.

— Чего ты хочешь от меня? — спросил Валя через пару секунд.

— Даже не знаю. Может, для начала, стоит извиниться перед Ксюшей?

— Нет. — твердо ответил Валя. — Я не буду извиняться. Мне жаль, если тебя это обижает.

Это был не последний урок. Но когда их завели обратно в школу, Валя вернулся в класс, под насмешки и косые взгляды собрал все свои вещи, спустился к раздевалке и ушел.

Дома никого не было. Валя ворвался в комнату, расплакался и прокричал в подушку, что не вернется в школу никогда.

Недопонимание между Копейкиными никуда не исчезло. Миша стал убегать. Как будто только на льду он мог дышать полной грудью. Раньше он ходил на тренировки по расписанию, без фанатизма, а теперь уходил на каток в любое время — после школы, вместо ужина, в выходных.

Возвращался затемно, замерзший и уставший, с пустым, отрешенным взглядом. Он отмалчивался за столом, не смотрел ни на родителей, ни на сестер, и запирался в комнате.

На катке Копейкин стирал себя в порошок. Вечером там почти никого не было, а иногда он и вовсе был там один, включал музыку в наушниках и бросался в многочасовые прогоны программ. Он крутил аксель за акселем, до тех пор, пока не проигрывал вестибулярному аппарату. Прыгал — и падал, поднимался — и снова падал, больно ударяясь коленями о лед.

Он катался до тех пор, пока не начинал задыхаться, а мышцы не отказывались слушаться. И только тогда, полностью вымотанный, он уходил.

А Фрося оставалась дома. Она не знала, куда ей идти, да ей и не хотелось - она бы лучше закрылась в комнате, но не одна, а с Мишей. Фрося была под прицелом растерянного и тревожного взгляда матери. Алла Викторовна не понимала, что происходит, но чувствовала стену, и ее попытки пробиться — ласковым словом, любимым блюдом — разбивались о каменное молчание сына и напряженную вежливость дочери.

Фрося места себе не находила. Она ненавидела эту тишину, ненавидела эти запахи с кухни, которые теперь казались ей ненастоящими, фальшивыми. Ей было невыносимо оставаться одной в своей комнате, и в конце концов она стала проводить время в комнате Миши. Она садилась на его кровать, гладила ладонью холодное стекло витрины с машинками, смотрела на его стол, на аккуратно разложенные учебники, и чувствовала, как ее переполняет обида. Миша сбегал от нее, от их расследования, от их общего горя. Он занял свою шлюпку, а ее оставил тонуть в море лжи.

В понедельник вечером, за ужином, Миша лениво ковырялся в тарелке и никак не мог заставить себя съесть последний лист салата. Ужин, как и все последние дни, проходил в напряжённом молчании, но родители Копейкиных уже не давили - чтобы поддержать «семейную атмосферу», они для вида обменивались какими-то формальностями. Фрося смотрела на Мишу, но он не смотрел на нее. И вдруг неожиданно сказал:

— Кстати. В среду я поеду на соревнования. Во Владивосток. Вернемся в субботу.

Алла Викторовна тут же оживилась - Миша, всюду ее избегавший, вдруг дал ей возможность поддержать диалог.

— Конечно, Миша! Что за соревнования? По краю? А то ты же ничего не говорил...

— Сколько денег нужно? — тут же спросил отец.

— Нисколько. Стартовый взнос недорогой.

У Фроси мир поплыл перед глазами. Она молча уставилась на Мишу, а потом медленно опустила глаза в тарелку —есть ей резко расхотелось.

Как он может вернутся в субботу, когда в пятницу - репетиция школьного вальса?

Она разжала пальцы, и вилка с жалким лязгом упала на тарелку. Все тут же обернулись в ее сторону.

— Я... я не буду. — прошептала она, вставая. Фрося поднялась, опираясь руками на стол. — Уже наелась.

Она не смотрела ни на кого, чувствуя, что вот-вот заплачет. Фрося успела добежать до комнаты, прежде чем горькие, бессильные слёзы хлынули ручьём. Это предательство было вдвое, втрое, нет - в десятки раз обиднее поступка Каролины. Миша не просто сбегал от проблем, он сбегал от нее, а значит - она стала для него частью их горя. А самое страшное в том, что он, наверное, и не поймет, что ее так задело - подумает, что она плачет из-за вальса, как и свойственно подумать мальчишке - они все почему-то не понимают настоящих причин, видят только самую верхушку.

Фрося плакала в подушку, но минут через пять нашла в себе силы встать.Она вышла в коридор, чтобы добраться до туалета.

Миша, поднимавшийся по лестнице, увидев её содрогающуюся спину и залитое слезами лицо, замер.

— Фрось?Что такое? — спросил он с неподдельной тревогой.

Она резко обернулась.

—Ты что, меня теперь ненавидишь, что ли? — выкрикнула она с горяча. — Ты видишь, что тут творится! Мама с ума сходит, я тут одна, а ты... ты просто убежал! Сначала на каток, теперь вообще в другой город! Как будто тебя тут ничего не держит!

Из гостиной, где сидела Рая, вдруг донёсся испуганный всхлип. Может, она услышала их голоса, может - подумала о чем-то своем. Послышался громкий, отчаянный плач.