Чтец мертвых

— Мы не были представлены, потому что у нас нет причин знакомиться, — сказала Мира. — Я работаю с мёртвыми. Вы — с живыми. Наши дороги редко пересекаются.

— О, но они пересекаются, — сказала Верита. Её улыбка стала шире, но не стала теплее. — Вы же работаете над делом Леди Элинор Вейн, не так ли? И, кажется, уже успели заинтересоваться другими делами. Более старыми.

Мира не ответила. Она смотрела на Вериту и чувствовала, как внутри неё поднимается холодная, липкая тревога. Инквизиция редко приходила сама. Обычно они посылали стражников или писцов с запросами. Личный визит инквизитора — это всегда знак. Знак того, что ты стал объектом наблюдения. Или объектом интереса. И то, и другое было опасно.

— Я расследую убийство, — сказала Мира. — Это моя работа.

— Конечно. — Верита кивнула, и её белокурые волосы скользнули по плечам, как струйки расплавленного металла. — Я не собираюсь мешать вашей работе. Я просто… интересуюсь.

— Интересуетесь?

— Говорят, вы видите чужие смерти, — сказала Верита. — Что вы можете прикоснуться к телу и увидеть последние мгновения жизни. Это правда?

— Это моя работа, — повторила Мира.

— Как интересно. — Верита сделала ещё один шаг вперёд, и теперь между ними было не больше трёх футов. Мира чувствовала запах её духов — ладан и что-то сладкое, приторное, как отцветающие лилии. — И не страшно вам? Однажды не вернуться?

Мира посмотрела ей в глаза. В них не было страха. Не было угрозы. Было только любопытство — холодное, хищное, как у кошки, которая играет с мышью, прежде чем сломать ей хребет.

— Страшнее — ваше общество, сестра, — сказала Мира. — От него сложнее отмыться.

Верита замерла. На секунду её улыбка дрогнула — и в этой дрожи Мира увидела то, что скрывалось за ледяной маской. Не гнев. Не обиду. Расчёт. Быстрый, холодный, как взмах ножа.

— Остроумно, — сказала Верита. — Я слышала, вы любите остроты. Говорят, это помогает вам справляться с… нагрузкой.

— Это помогает мне справляться с дураками, — сказала Мира. — Нагрузка здесь ни при чём.

Гуннар за её спиной кашлянул — коротко, предостерегающе. Мира не обернулась. Она не могла позволить себе отвести взгляд от Вериты.

— Вы позволите осмотреть ваше рабочее место? — спросила Верита. — Ради протокола. Инквизиция обязана проверять всех, кто работает с… нечистым.

— Нечистым? — Мира подняла бровь. — Вы называете мёртвых нечистыми?

— Я называю нечистым то, что может навредить душе, — сказала Верита. — Ваша работа, инспектор, связана с постоянным контактом с.… останками. С остаточными энергиями. Со всем тем, что церковь считает потенциально опасным для душевного здоровья.

— Моя работа спасает живых, — сказала Мира. — Или вы предпочли бы, чтобы убийцы гуляли на свободе, потому что некроманты — это «нечисто»?

Верита не ответила. Она просто стояла и смотрела на Миру с той же ледяной улыбкой, и в этой улыбке было что-то, от чего Мире захотелось проверить, на месте ли у неё ключи от квартиры. И дневник. И все те мелочи, которые напоминали ей, кто она, когда видения стирали границы.

— Осматривайте, — сказала Мира. — Только ничего не трогайте. Бумаги в беспорядке, но я знаю, где что лежит.

Верита кивнула и прошла в кабинет.

Кабинет Миры был маленьким — стол, стул, шкаф с делами, окно, выходящее на внутренний двор, где Бенедикт сушил доски. На столе — стопка бумаг, чернильница, погасшая свеча. На стене — карта города с пометками, которые Мира делала для себя. На подоконнике — засохший цветок, который она забыла выбросить.

Верита обошла комнату, не прикасаясь ни к чему, но её глаза — эти ледяные, выцветшие глаза — сканировали каждую поверхность. Она остановилась у стола, посмотрела на бумаги.

— Вы ведёте записи о своих видениях? — спросила она.

— Это протоколы, — сказала Мира. — Каждый инспектор ведёт их. По правилам.

— И что вы пишете в этих протоколах?

— То, что вижу. И то, что слышу. Имена. Детали. Всё, что может помочь найти убийцу.

— Амелия, например? — спросила Верита.

Мира замерла.

— Вы знаете это имя?

— Я знаю много имён, — сказала Верита, поворачиваясь к ней. — Это моя работа. — Она сделала паузу. — Вы нашли что-то ещё? Кроме имени?

— Пока нет.

— Хорошо. — Верита кивнула, как будто это был правильный ответ. — Если найдёте — сообщите инквизиции. Мы занимаемся делами, которые имеют отношение к.… церковным тайнам.

— Дело Леди Элинор — не церковная тайна, — сказала Мира. — Это убийство. И я сообщу о результатах расследования королевскому суду, как и положено.

— Королевский суд, — повторила Верита. В её голосе не было насмешки, но Мира почувствовала её — тонкую, как лезвие. — Вы верите, что королевский суд сможет защитить вас? Если то, что вы ищете, окажется… больше, чем просто убийством?

— Я верю, что убийца должен быть наказан, — сказала Мира. — А всё остальное — не моя забота.

Верита посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Потом снова улыбнулась — той же ледяной, пустой улыбкой.

— Вы смелая, инспектор. — Она направилась к выходу. — Или безрассудная. Я ещё не решила.

— Я просто делаю свою работу, — сказала Мира.

— Конечно. — Верита остановилась в дверях, обернулась. — Я надеюсь, вы не против, что я зашла. Инквизиция должна заботиться о тех, кто работает на грани. Вы ведь на грани, инспектор? Между живыми и мёртвыми?

— Я на грани между правдой и ложью, — сказала Мира. — И я всегда выбираю правду.

— Всегда? — Верита подняла бровь. — Даже если правда окажется опасной? Даже если она будет угрожать вам? Или вашим близким?

Мира не ответила. Верита улыбнулась и вышла.

Гуннар ждал её в приёмной. Он был бледнее, чем обычно, и его руки дрожали — не от страха, от ярости.

— Что ей было нужно? — спросил он, когда дверь за Веритой закрылась.

— Хотела посмотреть, чем я занимаюсь, — сказала Мира. — И предупредить, чтобы я не лезла не в свои дела.

— Ты не лезешь не в свои дела, — сказал Гуннар. — Ты делаешь свою работу. А она…

— А она делает свою, — сказала Мира. — Инквизиция не любит, когда копают там, где они уже закопали правду.

— Ты думаешь, они знают про Амелию?

— Они знают про всё, — сказала Мира. — И они хотят, чтобы я забыла то, что нашла.

Гуннар помолчал. Потом достал из-под стола бутылку — дешёвое пойло, которым он запивал бессонные ночи, — и налил себе стакан.

— Будь осторожна, Мира, — сказал он, выпивая залпом. — Инквизиция не прощает тех, кто им мешает.

— Я не мешаю, — сказала Мира. — Я просто ищу правду.

— Для них это одно и то же.

Мира вернулась в свой кабинет. Села за стол, посмотрела на бумаги. Верита не тронула их — она была слишком умна, чтобы оставлять следы. Но она знала. Она знала про Амелию. Она знала про старые дела. И она пришла, чтобы сказать: «Мы смотрим на тебя. Не ошибись».

Мира взяла перо, хотела что-то записать, но рука замерла. На столе, под стопкой бумаг, лежала белая лилия.

Она была свежей — лепестки ещё не увяли, и от них пахло сладко, приторно, как от духов Вериты. Лилия лежала на чёрной бумаге — такой чёрной, что казалось, она впитала в себя весь свет в комнате.

Мира взяла цветок. Лепестки были холодными, влажными, как кожа мертвеца. Она смотрела на него, и в голове крутилась одна мысль: «Когда она успела его положить? Когда я стояла в дверях? Когда она осматривала комнату? Или раньше? Или она не сама его положила?»

Она положила лилию на стол. Белое на чёрном. Смерть на тайне.

«Белая лилия», — подумала она. — «Символ чистоты, невинности и смерти. Или просто цветок, который инквизиторы дарят, когда хотят сказать: „Мы знаем, где ты спишь“. Мило. Я бы предпочла розы. Они хотя бы колются».

Она отодвинула цветок и открыла дневник. Ей нужно было написать. Напомнить себе, кто она. Потому что после визита Вериты она чувствовала себя не Мирой, а чем-то другим — мишенью, на которую кто-то нацелился, но пока не спустил курок.

«Меня зовут Мира», — написала она. — «Мне двадцать семь. Я живу в Хаймфелле, на улице Костяных Рядов. Сегодня ко мне приходила инквизиторша с ледяными глазами и оставила на столе цветок. Она хочет, чтобы я боялась. Она хочет, чтобы я остановилась. Но я не остановлюсь. Потому что, если я остановлюсь, следующая белая лилия будет лежать не на моём столе».

Она закрыла дневник, сунула его в карман. Встала, подошла к окну. Во дворе Бенедикт строгал доски, и стружка летела во все стороны, блестя на солнце. Всё было как обычно. Но внутри неё поселилась тревога — холодная, липкая, как запах лилий.

Она знала, что инквизиция не остановится. Они уже спрятали два дела. Они уже дали ей понять, что она на опасной территории. И если она продолжит копать, они сделают то, что делают всегда: сотрут её в порошок. Или сделают так, что она исчезнет. Как дела Мариель и Терезы. Как те девушки, чьи души украли. Как сама правда, которую они прячут уже сто лет.

«Интересно, — подумала Мира, глядя на закат, — если я исчезну, кто-нибудь откроет моё дело и увидит пометку: „Дальнейшее расследование не требуется“? Или они просто сделают так, что меня никогда не существовало? Как Амелию. Как тех девушек. Как все те души, которые они спрятали в своём закрытом архиве».

Она взяла лилию, поднесла к окну. Ветер подхватил цветок, и он полетел вниз, кружась в воздухе, белый на фоне серого неба. Мира смотрела, как он падает на мостовую, и думала о том, что это, наверное, и есть предупреждение. Или приговор.

— Ты не запугаешь меня, сестра, — сказала она пустоте. — Я уже видела смерти. Я уже была мёртвой. Несколько раз. Твои цветы меня не испугают.

Она закрыла окно, задула свечу и вышла из кабинета. В приёмной Гуннар всё так же сидел за столом, перебирая бумаги. Увидев её, он поднял голову.

— Всё в порядке? — спросил он.

— Всё отлично, — сказала Мира. — Просто инквизиторша оставила мне цветок. Белый. Очень романтично.

— Она оставила тебе цветок? — Гуннар нахмурился.

— Да. Белую лилию. Символ чистоты, невинности и смерти. Или просто намёк на то, что они знают, где я живу. — Мира пожала плечами. — Я выбросила.

— Ты… — Гуннар замялся. — Ты уверена, что это был просто цветок?

— А что ещё это может быть? — спросила Мира. — Яд? Бомба? Послание от убийцы? Нет, Гуннар. Это было предупреждение. Обычное, банальное предупреждение. «Не лезь, куда не надо, или мы сделаем так, что ты пожалеешь». Я уже получала такие. От убийц. От воров. От лордов, которые не хотят, чтобы их тайны вышли наружу. Инквизиция ничем не отличается.

Гуннар покачал головой.

— Отличается, — сказал он. — Убийцы и воры боятся правды. Инквизиция — нет. Инквизиция сама решает, что правда, а что нет.

— Тогда пусть решают, — сказала Мира. — А я буду делать свою работу.

Она вышла на улицу. Вечерело, и на небе зажигались первые звёзды. Мира посмотрела на них и подумала о том, что где-то там, за этими звёздами, может быть, есть мир, где некромантов не боятся. Где инквизиция не прячет убийства. Где правда стоит дороже, чем репутация.

Но она жила не там. Она жила в Хаймфелле, где белые лилии означают смерть, а улыбки инквизиторов — приговор.

«Меня зовут Мира», — сказала она себе, входя в свой дом. — «Мне двадцать семь. Я люблю кислые яблоки и крепкий чай. И сегодня мне подарили цветок. Белый. Очень красивый. Надеюсь, в следующий раз они подарят мне розы. Они хотя бы колются».

Она поднялась к себе, легла на кровать и закрыла глаза. Завтра будет новый день. И новые мертвецы. И новая битва с инквизицией, которая решила, что она — слишком большая проблема, чтобы её игнорировать.

Но Мира не боялась. Она уже была мёртвой. Несколько раз. И каждый раз возвращалась. Потому что у неё была работа. И потому что кто-то должен был говорить правду, даже когда все молчат.

Глава 5. Четвёртая

Мира проснулась от того, что кто-то настойчиво стучал в дверь.

Стук был громким, требовательным, без той робкой вежливости, с которой обычно обращаются к жильцам, снимающим комнату над лавкой гробовщика. Это был стук человека, который привык, чтобы двери открывались перед ним, а не ждал, пока их откроют. Или стук человека, который принёс дурные вести и торопился от них избавиться.

Мира открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, пытаясь вспомнить, где она находится и который час. Потолок был низким, деревянным, с тёмными пятнами от протекавшей когда-то крыши. Над ней — комната Бенедикта. Под ней — мастерская. Справа — стена, за которой спали его внуки. Слева — окно, выходящее во двор, где сушились доски.

Она была у себя. Она была Мирой. Она была жива.

Стук повторился, и Мира села на кровати, чувствуя, как каждый мускул в теле протестует против этого решения. Вчерашний день оставил после себя не только воспоминания о чужих смертях, но и вполне реальную, физическую боль. Голова гудела, плечи ныли, а в пояснице стреляло так, будто она не спала на жестком тюфяке, а таскала мешки с углём.

— Иду! — крикнула она, хотя голос прозвучал скорее как сиплый шёпот.

Мира натянула рубашку, сунула ноги в холодные сапоги (вчерашние, мокрые, она так и не высушила их), набросила плащ поверх ночной одежды и пошла открывать.

На пороге стоял курьер в форме городской стражи. Мальчишка, лет шестнадцати, с лицом, которое пыталось быть храбрым, но выдавало страх. Он держал в руке запечатанный свиток и смотрел на Миру так, будто ожидал, что она сейчас превратится в призрака или выпьет его душу.

— Инспектор Мира? — спросил он, и голос у него дрогнул.

— Я.

— Вам от капитана Ренца. — Он протянул свиток и тут же отступил на шаг. — Сказали передать лично в руки. Сказали, срочно.

Мира взяла свиток, сломала сургучную печать. На грубой бумаге было написано торопливо, нервно, с кляксами и помарками:

«Инспектор,

Нашли ещё одну. Улица Гнилой Рыбы, склад номер семь. Девушка, лет двадцать. Та же картина. Капитан Ренц».

Мира перечитала записку дважды. Потом сложила и сунула в карман.

— Передай капитану, что я буду, — сказала она мальчишке.

Курьер кивнул и исчез в темноте, даже не попрощавшись. Мира закрыла дверь, прислонилась к косяку. Голова всё ещё гудела, но теперь к боли примешивалось другое чувство. Холодная, тяжёлая решимость. Или усталость. Она уже не могла различить.