Чтец мертвых

Кабинет магистра Корвина находился на втором этаже, в конце длинного коридора, где по стенам висели портреты бывших инспекторов. Все они были мертвы. Некоторые — своей смертью, некоторые — не очень. Мира иногда останавливалась перед портретами и пыталась представить, как они выглядели при жизни. Сейчас ей не хотелось об этом думать.

Она постучала.

— Войдите, — сказал голос из-за двери. Голос был тихим, усталым, но в нём слышалась та же стальная нотка, которая всегда была у Корвина, даже когда он умирал от лихорадки.

Мира толкнула дверь и вошла.

Корвин сидел за столом, как всегда, в своём старом кресле с высокой спинкой, которое помнило ещё трёх магистров до него. Он был стар — сколько точно, никто не знал, даже он сам. Лицо его было изрезано морщинами, как старая карта, на которой кто-то зачеркнул все названия городов. Глаза — выцветшие, с мутной поволокой — смотрели остро и цепко, выдавая ум, который не сдался возрасту, даже когда тело начало сдаваться.

На столе перед ним лежали чётки — длинные, чёрные, с серебряным крестом. Подарок инквизиции. Или насмешка. Корвин носил их с издевательской улыбкой человека, который слишком стар, чтобы притворяться, но слишком умён, чтобы перестать.

— Садись, — сказал он, не глядя на неё. — И перестань течь. У меня и так пол сырой.

Мира села на стул напротив. Она хотела сказать что-нибудь едкое, но вспомнила слова Гуннара и промолчала.

Корвин поднял глаза. Посмотрел на её лицо, на плащ, на руки, которые она сцепила на коленях. Его взгляд был долгим, изучающим, как у врача, который уже знает диагноз, но надеется ошибиться.

— Ну, — сказал он. — Рассказывай.

— Дочь лорда Вейна, — начала Мира. — Элинор. Двадцать два года. Найдена в родовом склепе. Дверь заперта изнутри. Ни следов насилия, ни яда, ни удушья. Просто перестала дышать.

— И душа?

— Исчезла.

Корвин не удивился. Он вообще редко удивлялся. Слишком много видел. Слишком много знал. Его пальцы нащупали чётки, начали перебирать их — медленно, машинально, как делают те, кто привык считать время не по часам, а по костяшкам.

— Ты уверена?

— Я пробовала вызвать. Ничего. Даже эха. Как будто её никогда не было.

— Видение?

Мира поморщилась. Она не любила рассказывать о видениях. Они были слишком личными. Слишком чужими. Слишком похожими на то, что она не хотела бы чувствовать снова.

— Серебряная маска, — сказала она. — Голос — не разобрать, мужской или женский. Обещание, что не будет больно. Жертва доверяла. И имя. Амелия.

Чётки замерли.

— Амелия? — Корвин нахмурился. — Кто это?

— Пока не знаю. Жертва думала о ней перед смертью. Как о той, кто дал обещание.

— Значит, она знала убийцу. Или думала, что знает.

— Или думала, что не умирает.

Корвин откинулся на спинку кресла. Тени под его глазами казались ещё глубже, чем обычно. Он смотрел куда-то в сторону, на портрет женщины на стене — тёмные волосы, печальные глаза, кого-то очень похожего на него. Мира никогда не спрашивала, кто это. В Мёртвом Доме не задают лишних вопросов. Здесь все знают, что ответы могут быть хуже вопросов.

— Это четвертое дело за полгода, — сказал Корвин.

Мира замерла.

— Четвертое?

— Леди Мариель Ашер. Три месяца назад. Леди Тереза Фельз. Пять месяцев назад. — Корвин перебирал чётки, не глядя на них. — И ещё одна, до того как ты пришла в Управление. Девушка из купеческой семьи. Дело закрыли, не найдя убийцу.

— Почему я не знала об этом?

— Потому что дела передали инквизиции. — Корвин посмотрел на неё. — Они пришли, сказали, что это имеет отношение к церковным тайнам, и забрали все бумаги. Я не стал спорить.

— Не стал спорить? — Мира почувствовала, как внутри поднимается злость. — Ты позволил инквизиции забрать дела об убийствах? Ты позволил им спрятать смерть трёх девушек?

— Я позволил им сохранить Управление, — сказал Корвин. — Если бы я спорил, они нашли бы повод закрыть нас. А без нас эти дела так и остались бы нераскрытыми. Как и те, что будут после.

— Ты не знаешь, что они будут.

— Знаю, — сказал Корвин. — Потому что это уже происходит. Ты пришла ко мне с четвёртым трупом, Мира. И если мы не найдём того, кто это делает, будет пятый. И шестой. И седьмой.

Мира сжала кулаки. Она хотела сказать ему, что он не имел права. Что он предал тех девушек. Что он старый трус, который спрятался за своей мудростью, когда нужно было действовать. Но она не сказала. Потому что он был прав.

Без Управления эти дела вообще никто бы не расследовал. А так — у неё было имя. Амелия. И было знание, что это уже случалось.

— Дай мне дела, — сказала она. — Те, что остались. Копии, протоколы, что угодно.

— Они в архиве, — сказал Корвин. — Инквизиция забрала оригиналы, но копии у нас остались. Не все, но достаточно.

— Я посмотрю.

— Посмотри. — Корвин снова начал перебирать чётки. — Но, Мира… не лезь туда, куда не надо. Инквизиция уже забрала дела. Если они узнают, что ты копаешь…

— Пусть узнают, — сказала Мира. — Если они прячут убийцу, то мне плевать, что они узнают.

— Ты не понимаешь. — Корвин наклонился вперёд, и его голос стал тише, жёстче. — Инквизиция — это не просто церковная стража. Это сила, которая старше королей. У них есть власть, деньги, армия. Если они решат, что ты им мешаешь, они сотрут тебя в порошок. И меня вместе с тобой.

— Тогда помоги мне найти правду раньше, чем они сотрут, — сказала Мира. — Ты знаешь что-то, чего не говоришь. Я вижу.

Корвин молчал. Его пальцы сжали чётки так, что костяшки побелели.

— Я знаю, что это не первый раз, — сказал он. — Ритуалы, в которых крадут души, были запрещены сто лет назад. Их называли «Серебряный сон». Говорят, что они позволяют вернуть мёртвого, но цена — жизнь многих живых.

— Серебряный сон, — Мира усмехнулась. — Красивое название для того, кто крадёт души. Звучит как вывеска борделя для богатых. Или название яда, который продают в аптеках для нервных дам. Откуда ты знаешь?

— Я старый, Мира. Я видел многое. — Он отпустил чётки, откинулся на спинку кресла. — В архивах Управления есть старые дела. Не те, что забрала инквизиция. Ещё старше. Если хочешь понять, с чем имеешь дело — начни оттуда.

Она знала, что он говорит не только о возрасте. Взгляд Корвина скользнул к портрету на стене — женщина с тёмными волосами и печальными глазами, которую Мира никогда не спрашивала, кто она. В Мёртвом Доме не задают лишних вопросов. Но иногда ей казалось, что в глазах этой женщины есть что-то знакомое. Что-то, что связывало её с Корвином сильнее, чем кровь.

Мира встала.

— Я начну.

— Мира. — Корвин остановил её, когда она уже взялась за дверную ручку. — Будь осторожна. Тот, кто крадёт души, не остановится. И инквизиция, которая это скрывает, тоже не остановится. Если ты пойдёшь до конца…

— Я всегда иду до конца, — сказала Мира. — Ты сам меня так учил.

Корвин усмехнулся. Усмешка вышла кривой, болезненной.

— Учил, — сказал он. — И теперь жалею. Иди уже. Работай.

Мира вышла из кабинета и спустилась на первый этаж. Гуннар всё так же сидел за столом, перебирая бумаги.

— Гуннар, — сказала Мира. — Где ключ от архива?

Старый солдат поднял голову. Его лицо ничего не выражало.

— Зачем он тебе?

— Корвин сказал, там есть старые дела. Похожие на моё.

Гуннар помолчал. Потом достал из-под стола связку ключей, снял один — большой, железный, с длинной бородкой — и протянул Мире.

— Архив в подвале, — сказал он. — Только смотри там… некоторые дела старые. Очень старые. Бумага рассыпается.

— Я осторожно, — сказала Мира.

— И, Мира… — Гуннар замялся. — Там в дальнем углу, на нижней полке… есть папки. Синие. Ты их не трогай.

— Почему?

— Потому что они не для тебя.

Мира хотела спросить, для кого они, но посмотрела в глаза Гуннару. В них было не просто предостережение. В них был страх. Настоящий, животный страх человека, который видел, что бывает с теми, кто лезет туда, куда не надо. Она не спросила. Не сейчас.

— Я запомню, — сказала она и пошла к лестнице в подвал.

Глава 3. Серебряная маска

Архив Посмертного Управления находился под землёй, на глубине, где даже летом было холодно и сыро. Каменные ступени вели вниз, стёртые за десятилетия, перила шатались, а на стенах проступала соль — белый налёт, который пах морем, хотя до порта было не меньше мили.

Мира спустилась в подвал, отодвинула тяжёлый засов и вошла.

Здесь пахло пылью, плесенью и временем. Стеллажи уходили вверх, до самого потолка, заваленные папками, свитками, коробками. Дела за тридцать лет. Убийства, которые не раскрыли. Смерти, которые не объяснили. Люди, чьи имена уже никто не помнил, кроме писцов, которые записали их в книгу, и некромантов, которые пытались найти правду и не нашли.

Мира зажгла масляную лампу, стоявшую у входа. Свет выхватил из темноты первые ряды стеллажей, отбросил длинные тени на каменный пол. Где-то в углу шуршали крысы — единственные обитатели этого подвала, которые не боялись ни мёртвых, ни живых.

Она знала, что искать. Дела Мариель Ашер и Терезы Фельз. Те самые, о которых говорил Корвин. Две девушки из знатных семей. Две смерти без причины. Две души, которые исчезли, не оставив следа.

«Третье дело, о котором говорил Корвин — девушка из купеческой семьи — в архиве не нашлось. Инквизиция забрала и его, а копии не сохранилось».

Корвин сказал, что копии остались. Инквизиция забрала оригиналы, но в Управлении всегда делали копии — на всякий случай. На случай, если инквизиторы потеряют бумаги. На случай, если инквизиторы захотят их потерять. На случай, если правда всё-таки понадобится кому-то, кроме тех, кто её прячет.

Мира нашла нужную полку в дальнем конце архива, там, где свет лампы почти не проникал. Дела лежали в отдельной папке, перевязанной бечёвкой. На обложке было написано: «Передано инквизиции. Копии».

Она сняла папку, села на перевёрнутый ящик и открыла.

Первым было дело Леди Мариель Ашер.

Мира читала, и с каждой страницей внутри неё росла тяжесть, которую она не могла назвать. Тоска? Злость? Или то и другое вместе, смешанное с холодным, липким страхом, который она знала слишком хорошо.

Мариель Ашер, девятнадцать лет. Найдена мёртвой в своей спальне. Дверь заперта изнутри. Ни следов насилия, ни яда, ни удушья. Лицо спокойное, руки сложены на груди. Служанка, которая нашла её, поклялась, что вчера вечером Мариель была весела и здорова.

Некромант, проводивший осмотр — старый Вальтер, который ушёл на покой ещё до того, как Мира пришла в Управление, — зафиксировал исчезновение души. В его протоколе было написано сухо, по-деловому: «Тело пусто. Следов души не обнаружено. Вызов не удался».

Мира перевернула страницу. Дальше шло приложение — письмо из инквизиции, написанное аккуратным, каллиграфическим почерком, с идеальными завитушками, которые выдавали писца, привыкшего переписывать священные тексты.

«Дело Леди Мариель Ашер передано в закрытый архив Священной Инквизиции. Все материалы изъяты. Дальнейшее расследование не требуется».

Мира перечитала последнюю фразу три раза. «Дальнейшее расследование не требуется». Кому не требуется? Инквизиции? Или правде?

Она отложила дело Мариель и взяла второе.

Тереза Фельз, двадцать один год. Найдена мёртвой в саду своего дома. Ни следов насилия, ни яда, ни удушья. То же спокойное лицо. Те же сложенные руки. Та же исчезнувшая душа.

И то же письмо из инквизиции. Те же слова. Тот же почерк. Та же фраза: «Дальнейшее расследование не требуется».

Мира закрыла папку. Руки дрожали — не от холода, от ярости. Инквизиция знала. Они знали о первой смерти. И о второй. Они знали, что кто-то убивает молодых девушек, крадёт их души, и вместо того чтобы искать убийцу, они прятали дела. Прятали так глубоко, чтобы никто никогда не нашёл.

Она сунула папку под мышку и поднялась. Ноги затекли, спина ныла — она просидела в архиве дольше, чем думала. Но ей нужно было больше, чем бумаги. Ей нужно было увидеть тех, кто знал этих девушек. Тех, кто помнил их живыми.

Дом Леди Мариель Ашер находился во Внутреннем кольце, там, где улицы были вымощены гладким камнем, а воздух пах не рыбой и навозом, а цветами и ладаном. Мира редко бывала в этой части города. Здесь её встречали косыми взглядами, а стражники у ворот проверяли документы дольше, чем требовалось, надеясь, что она развернётся и уйдёт сама.

Она не развернулась.

Особняк Ашеров был старым, с фасадом из серого камня, который потемнел от времени, и высокими окнами, завешенными чёрными шторами. Над входом висела траурная лента — знак того, что в доме недавно была смерть. Мира поднялась на крыльцо и постучала.

Дверь открыл слуга — пожилой мужчина в чёрной ливрее, с лицом, которое научилось ничего не выражать. Он посмотрел на Миру, на её плащ, на следы крови, которые она не успела стереть, и его брови дрогнули.

— Мне нужно поговорить с госпожой Ашер, — сказала Мира. — По делу её дочери.

— Госпожа не принимает, — сказал слуга. — Она нездорова.

— Я из Посмертного Управления, — сказала Мира. — Я расследую смерть Леди Мариель.

Слуга помолчал. Потом отошёл в сторону, пропуская её.

— Подождите здесь, — сказал он и исчез в глубине дома.

Мира осталась в прихожей. Здесь было темно, пахло ладаном и увядшими цветами. На стенах висели портреты — мужчины в строгих костюмах, женщины в тяжёлых платьях, дети с серьёзными лицами. Мира узнала Мариель на одном из них — девушка с тёмными волосами и большими печальными глазами, одетая в голубое платье, стояла у окна с книгой в руках. На портрете она улыбалась. Слабо. Будто художник попросил её улыбнуться, но она забыла, как это делается.

— Вы та, кто говорит с мёртвыми? — Голос раздался сзади, и Мира обернулась.

Госпожа Ашер стояла в дверях гостиной. Она была высока, худа, с седыми волосами, собранными в тугой узел, и глазами, которые смотрели на Миру так, будто она была привидением. Чёрное платье, чёрные чётки в руках, чёрные круги под глазами. Она была женщиной, которая потеряла дочь, и эта потеря высосала из неё всё, кроме долга.

— Я расследую смерть вашей дочери, — сказала Мира. — Мне нужно задать вам несколько вопросов.

— Вопросов? — Госпожа Ашер усмехнулась. Усмешка вышла кривой, болезненной. — Что вы можете спросить такого, чего я уже не спрашивала себя? Как она умерла? Почему? Кто это сделал?

— Вы знаете, кто это сделал?

— Если бы знала, я бы уже сказала вашим. Или инквизиторам. Или тем, кто пришёл после них. — Она прошла в гостиную, села на диван, жестом приглашая Миру следовать за ней. — Садитесь. Раз уж пришли.

Мира села в кресло напротив. Гостиная была большой, с высокими потолками и тяжёлой мебелью. На каминной полке стоял портрет Мариель — такой же, как в прихожей, только больше. Под ним — свечи, которые горели даже днём.

— Расскажите мне о вашей дочери, — сказала Мира.

— О Мариель? — Госпожа Ашер смотрела на портрет, и её лицо на мгновение смягчилось. — Она была хорошей девочкой. Доброй. Никогда не спорила, не капризничала. Помогала в приюте, читала больным в госпитале. Все её любили.

«Мёртвые вообще редко спорят, — подумала Мира. — Это их главное преимущество перед живыми».

— У неё были враги?

— Враги? — Госпожа Ашер усмехнулась снова, но на этот раз в усмешке была горечь. — У моей дочери не было врагов. У неё вообще никого не было. Подруги, которые завидовали. Женихи, которые хотели её состояния. Родители, которые… — Она замолчала.

— Которые что?

— Которые не понимали её, — сказала госпожа Ашер. — Она была слишком мягкой для этого мира. Слишком доброй. Я говорила ей, что люди пользуются добротой. Она не слушала.

— Она говорила вам о ком-то? О новом знакомом? О человеке, который обещал ей что-то?

Госпожа Ашер задумалась. Её пальцы перебирали чётки — так же, как у Корвина, только медленнее, тяжелее.

— Она говорила о женщине, — сказала она. — О наставнице. Которая учила её… чему-то. Я не поняла. Мариель сказала, что эта женщина знает, как уйти без боли. Я подумала, она говорит о смерти. О том, что не боится её. А она… — Голос женщины дрогнул. — Она говорила о том, чтобы уйти навсегда.

— Вы знаете имя этой женщины?

— Амелия, — сказала госпожа Ашер. — Её звали Амелия.

Мира замерла.

— Вы уверены?

— Да. Я спросила Мариель, кто это. Она сказала: «Амелия, мама. Она знает, как сделать так, чтобы мне не было больно». Я не придала значения. Думала, это какая-то знахарка или монахиня из приюта. А теперь… — Она посмотрела на Миру, и в её глазах была пустота. — Теперь я знаю, что это была не знахарка.

— Вы рассказывали об этом инквизиции?

— Я рассказывала. Они записали, кивнули и ушли. Больше я их не видела.

Мира сжала кулаки. Инквизиция знала. Они знали имя. Они знали, что убийца — женщина по имени Амелия. И они ничего не сделали.

— Вы не помните, как выглядела эта Амелия? — спросила Мира. — Возраст, рост, цвет волос?

Госпожа Ашер покачала головой.

— Я никогда её не видела. Мариель говорила о ней, но никогда не приводила в дом. Я думала, это просто подруга. Та, о которой не говорят родителям.

— А её сестра? — спросила Мира. — У Мариель была сестра?

— Нет. Она была единственным ребёнком. — Госпожа Ашер посмотрела на портрет. — Теперь её нет. И никого не осталось.

Мира встала.

— Спасибо, госпожа Ашер. Вы очень помогли.

— Помогла? — Женщина подняла на неё глаза. — Вы найдёте того, кто это сделал?

— Я найду, — сказала Мира.

— И что вы сделаете? Вы — некромант. Вы говорите с мёртвыми. А что вы сделаете с живым, который убил мою дочь?

Мира не ответила. Она не знала ответа. Она не знала, что сделает, когда найдёт Амелию. Или того, кто скрывается за этим именем. Но она знала, что не сможет остановиться.

Она вышла из дома, и свежий воздух ударил в лицо, вытесняя запах ладана и увядших цветов. На улице было тихо — во Внутреннем кольце всегда тихо, даже когда в городе траур.

Дом Терезы Фельз находился в другой части города, но был таким же. Те же чёрные шторы. Та же траурная лента. Та же тишина, которая давит на уши, как вода на глубине.

Госпожа Фельз была моложе, чем мать Мариель, но выглядела старше. Смерть дочери высосала из неё все силы. Она сидела в кресле, укутанная в шаль, и смотрела на портрет Терезы — девушки с рыжими волосами и веснушками, которая улыбалась широко и открыто, совсем не так, как Мариель.

— Она была счастлива, — сказала госпожа Фельз, не дожидаясь вопросов. — В последние дни она была счастливее, чем когда-либо. Я думала, она встретила молодого человека. А она…

— Она встретила Амелию, — сказала Мира.

Госпожа Фельз подняла на неё глаза. В них было удивление — и что-то ещё. Страх?

— Вы знаете?

— Я расследую смерть вашей дочери. Вы рассказывали об Амелии инквизиции?

— Да. Они записали. Спросили, не была ли Тереза… — Она замолчала.

— Не была ли она одержима? — закончила Мира.

Госпожа Фельз кивнула. Её руки дрожали, и она сжала их в кулаки, чтобы унять дрожь.

— Они сказали, что Амелии не существует. Что Тереза выдумала её. Что она была больна. — Голос женщины сорвался. — Моя дочь не была больна. Она была счастлива. И кто-то убил её за это счастье.

— Что говорила Тереза об Амелии?

— Что она — свет. Что она спасёт всех, кто верит. Что она знает, как уйти без боли. — Госпожа Фельз закрыла глаза. — Я не понимала. Я думала, она говорит о Боге. О вере. А она говорила о смерти.

— Вы не знаете, где они встречались?

— Нет. Тереза никогда не говорила. Она только улыбалась и говорила: «Когда придёт время, мама, ты всё поймёшь». — Женщина открыла глаза. — Я не поняла. Я ничего не поняла. И теперь её нет.

Мира встала. Она хотела сказать что-то утешительное, но не знала, что. Слова были бесполезны. Утешение было бесполезно. Оставалась только правда, которую никто не хотел слышать.

— Я найду того, кто это сделал, — сказала она. — Я обещаю.

Госпожа Фельз посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Обещания ничего не стоят, — сказала она. — Мне обещали инквизиторы. Они обещали найти убийцу. Они ничего не сделали.

Мира не ответила. Она вышла из дома и пошла по улице, чувствуя, как внутри неё растёт холодная, тяжелая ярость.

Она вернулась в Мёртвый Дом уже затемно. В приёмной горели лампы, Гуннар сидел за столом и перебирал бумаги.

— Нашла что-нибудь? — спросил он, не поднимая головы.

— Имя, — сказала Мира. — Амелия. Обе девушки знали её. Обе верили ей. Обе хотели уйти без боли.

Гуннар поднял голову. Его лицо ничего не выражало, но глаза — глаза смотрели тяжело, пристально.

— Ты знаешь это имя? — спросила Мира.

— Нет, — сказал Гуннар. — Но я знаю, что инквизиция не станет его искать. Если они спрятали дела, значит, им выгодно, чтобы Амелии не существовало.

— А она существует, — сказала Мира. — Она существует, и она убивает.

— Тогда найди её, — сказал Гуннар. — Найди раньше, чем она убьёт следующую.

Мира поднялась к себе. В комнате было холодно, и она не стала зажигать свечи — села на кровать, обхватив колени руками, и смотрела в темноту.

«Амелия», — думала она. — «Женщина, которую никто не видел. Имя, которое повторяют все жертвы. Свет, который обещает спасение. Кто ты? Ты — убийца? Или ты — тоже жертва?»

Она легла, не раздеваясь, и закрыла глаза. В голове пульсировала мысль, которую она не могла заглушить: инквизиция знала. Они знали всё. И они спрятали правду.

«Семнадцать дел за сто лет», — подумала она засыпая. — «Семнадцать девушек, чьи души украли. И ни одного наказанного. Инквизиция знала о каждой. И каждый раз писала одно и то же: „Дальнейшее расследование не требуется“. Интересно, сколько ещё девушек умрёт, прежде чем кто-то решит, что расследование всё-таки требуется? И кто решит? Я? Или те, кто уже однажды отказался от правды?»

Она уснула с этой мыслью, и ей приснились серебряные маски, которые улыбались ей из темноты.

Глава 4. Нежеланный интерес

Мира не любила, когда в Мёртвый Дом приходили живые.

Не потому, что она была нелюдима — хотя это тоже было правдой. И не потому, что живые мешали работать — хотя они всегда мешали. А потому, что живые, переступая порог этого здания, начинали вести себя странно. Одни крестились, глядя на стены, будто надеялись, что святая вода сотрёт вековую копоть. Другие говорили слишком громко, пытаясь заглушить страх. Третьи, наоборот, шептали, будто в склепе, где каждый шорох может разбудить мертвецов.

Но хуже всех были те, кто улыбался.

Сестра Верита улыбалась. И эта улыбка была хуже, чем открытая враждебность, хуже, чем презрение, хуже, чем проклятия, которые иногда выкрикивали вслед пьяные грузчики. Потому что эта улыбка не имела ничего общего с доброжелательностью. Она была ледяной, пустой, как отражение в зеркале, за которым нет никого.

Мира заметила её ещё издалека. Сестра Верита стояла в приёмной, сложив руки на груди, и разговаривала с Гуннаром. Старый солдат был бледнее обычного, и его пальцы нервно перебирали край стола — жест, который Мира видела у него только раз, когда в Управление пришёл инквизитор с обыском пять лет назад.

— Инспектор Мира, — сказала Верита, когда Мира вошла. Голос у неё был мягким, почти ласковым, но в нём слышалась та же ледяная пустота, что и в улыбке. — Я рада, что застала вас.

— Сестра Верита, — сказала Мира, останавливаясь в дверях. — Чем обязана?

— О, ничего официального. — Верита сделала шаг вперёд, и свет лампы упал на её лицо. Белое, гладкое, с правильными чертами и глазами такого бледно-голубого цвета, что они казались выцветшими. Серебряная эмблема инквизиции на её груди блеснула, как лезвие ножа. — Я просто хотела познакомиться. Мы ведь не были представлены.