Ночной посетитель

Видения меня больше не беспокоят. С играми с подсознанием я завязал навсегда, слишком дорого они мне обошлись. Теперь, когда надо что-то решить, я просто подкидываю монетку. С женой, к сожалению, пришлось развестись, она так меня и не простила, и её можно понять. А тот дом в высокой траве до сих пор иногда снится мне. Но уже просто как воспоминание. Как шрам, который ноет к непогоде.

Ночной посетитель

Сидел я как-то глубокой ночью в «ВКонтакте» и просматривал группы местных барахолок, вдруг кто велосипед продаёт. В квартире стояла такая тишина, что я слышал тиканье часов в соседней комнате. И тут – короткий, но резкий звук уведомления, заставил меня вздрогнуть.

Я ткнул в красный кружок на колокольчике. "Сообщество "Ночной посетитель" опубликовало новый пост, «Доброй ночи, Дмитрий! Приглашаем принять участие… – прочитал я. Интересно, меня действительно зовут Дмитрий. Какой-то персональный пост? Специально для меня? Я развернул запись целиком:

«Доброй ночи, Дмитрий! Вас приветствует сообщество «Ночной посетитель». Приглашаем принять участие в игре «Вышибалы». Правила просты, Вы должны проголосовать за того, с кем НЕ хотите встретиться. Игра начнётся через 10 минут».

«Что за бредятина? – пронеслось в голове. – Какие ещё вышибалы?» Группа, от которой пришло сообщение, и правда называлась «Ночной посетитель». Я зашёл на её страницу. Всё очень скудненько: описания нет, аватара нет, лишь одна-единственная закреплённая запись – фотография входной двери. Железной, рифлёной, матово-чёрной, с массивной ручкой и позолоченной цифрой «23». Странно… Дверь совсем как моя.

Мерзкий холодок пробежал по позвоночнику, и мне стало не по себе. Да ну, чушь какая-то! – попытался я успокоить себя, чувствуя, как учащенно забилось сердце. – Подобных дверей в городе – десять вагонов и десять маленьких тележек. В моём подъезде половина таких же чёрных и железных, а номер… просто совпадение.

Ровно через 10 минут пришло новое уведомление, и, хотя я ждал его, короткий звук опять заставил меня вздрогнуть. Запись гласила, что игра началась. Мне был предложен список, из которого надо было выбрать кого-то одного – того, кого я точно не хочу видеть. Когда я прочёл имена, будто холодная рука сжала моё горло, а волосы на руках и на затылке встали дыбом, как от статического электричества. В списке было всего семь имён.

Первое имя – Залатарёв Артём. Мой коллега, заносчивый и вечно всем недовольный. Он погиб в автокатастрофе восемь месяцев назад, его машину нашли в овраге, смятую в гармошку.

Вторым в списке шёл Громов Юрий Дмитриевич – мой дед, суровый, молчаливый мужчина с большими как лопаты руками. Он умер три года назад от обширного инсульта.

Третий – Миша Евлахов. Моя самая светлая и горькая память. Лучший друг детства, с которым мы всё делили пополам. Он утонул в реке одним жарким летним днём, когда нам было по девять лет.

Четвёртое имя – Балабуха Серафима Аркадьевна. Моя учительница биологии, строгая, но безумно влюблённая в свой предмет женщина. Погибла при пожаре у себя на даче восемь лет назад, не успев выбраться из огня.

Пятый – Гектор. Мой четырнадцатилетний пёс, хотя не просто пёс – член семьи. Умер три месяца назад от старости, уснув на своей подстилке навсегда.

Под номером шесть – Сергей Агеев. Сосед, запойный алкоголик, от которого вечно пахло перегаром и безысходностью. Был найден мёртвым у себя в квартире год назад.

Семь – Лена Грицова. Жена моего приятеля, солнечная и невероятно добрая женщина, угасшая от рака за полгода.

Я весь покрылся липким, холодным потом. Руки дрожали. Как такое возможно!? Как?! Я сначала подумал, что это чья-то больная, жестокая шутка, но откуда эти «шутники» могли знать о Гекторе? О Мишке? Обо всех этих уже ушедших моментах моей жизни? Откуда?

Страх немного потеснился, уступая место жгучему, почти болезненному любопытству.

Кого из этого скорбного списка я точно не хотел бы видеть? Однозначно Залатарёва. Мы хоть и проработали вместе четыре года, он мне никогда не нравился, его высокомерие раздражало до зубного скрежета. Я ткнул в его имя.

Через пару минут – новое уведомление, голосовалка уже из шести имён. На этот раз я, не колеблясь, выбрал соседа-алкаша Агеева. Его вечные пьяные дебоши мне изрядно надоели ещё при жизни. Ещё одно уведомление – пять имён. Выбрал учительницу биологии, её допросы с пристрастием у доски об отличительных особенностях кольчатых червей до сих пор снились мне в кошмарах. Осталось четыре имени. Выбрал Лену Грицову. Она мне всегда импонировала, но увидеть её – особенно такую, какой она была в конце… нет, не хотелось.

Ещё одно уведомление – в списке трое. Я выбрал деда. Мы никогда не находили общего языка. Осталось два имени. Гектор или Мишка? Кого из них я не хочу видеть? Или, если подумать иначе, – кого из них я хотел бы увидеть больше всего на свете? Минут десять я сидел, заворожённо глядя на два этих имени на экране. И, наконец, сделал выбор. На часах было ровно три ночи. В дверь позвонили.

От неожиданности я чуть не упал со стула. Вокруг сгустились напряжение, ночь и нарушенная тишина. Звонок повторился – настойчивый, требовательный. У меня свело живот в тугой, болезненный комок. Я подошёл к двери, чувствуя, как подкашиваются ноги, и хрипло, сдавленно спросил:

– Кто там?

–Дима, ты выйдешь гулять? – послышался за дверью звонкий мальчишеский голос.

Хотя прошло уже больше двадцати лет, но память странная штука. Я мгновенно узнал голос моего утонувшего друга детства. Я прильнул к глазку. Лестничная площадка тонула в густой, чернильной темноте.

– Дима, выходи. Посмотри, какой мяч мне купили! Пойдём погоняем.

И я открыл дверь. Наверное, нормальный человек так бы не поступил, но в этой ситуации не было ничего нормального. Мёртвые друзья детства обычно не приходят в гости в три часа ночи. Из-за двери меня обдало холодом, как если бы я в жару открыл холодильник. На лестничной площадке сработал датчик, и яркий жёлтый свет болезненно ударил в глаза.

На пороге стоял Мишка. Таким, каким я видел его в самый последний раз – девятилетним тощим чертёнком в полосатых шортах и футболке с Микки Маусом. В руках он сжимал новенький футбольный мяч. Мишка совсем не выглядел как утопленник, то есть не был раздувшимся, ил и водоросли не покрывали его тело, кожа не свисала клочьями, и даже вода с него не капала. Обычный пацан, только немного бледный.

– Привет, Димон! – сказал мой мёртвый друг детства и расплылся в озорной, щербатой улыбке. – Смотри, какой у меня мяч! Пойдём на пустырь, поиграем.

Я стоял, вжавшись в косяк, пытаясь осознать – сон это или явь? Ущипнул себя за запястье до боли – не сон, а если и сон, то невероятно реалистичный. Я попытался рассмотреть ночного гостя получше, моргнул – и он исчез. Передо мной была лишь пустая, залитая жёлтым светом лестничная площадка.

Я накинул куртку и вышел на улицу. Ночь была тихой и ясной. Холодный воздух уже пощипывал ноябрьским морозцем. Обогнув дом, я в свете полной луны увидел на пустыре одинокую маленькую фигурку. Мишка ждал меня с мячом в руках.

Это была самая странная игра в футбол за всю мою жизнь. Сначала я двигался робко, скованно, чувствуя себя нелепо, но потом азарт взял своё. Мы носились по колючей, подмёрзшей траве, пасовали, смеялись взахлёб, и я забыл обо всём – о времени, о возрасте, о том, что это невозможно.

Наигравшись до изнеможения, мы пошли на детскую площадку, вернее, пошёл я, а Мишка, как и тогда на лестнице, просто растворился в воздухе, и я нашёл его уже сидящим на качелях. Я сел рядом, на другие качели. Обхватив цепи бледными пальцами, Мишка слегка перебирал ногами по утоптанной земле, покачиваясь. Качели мерно поскрипывали.

– Мне жаль, что я умер, – вдруг сказал Мишка, глядя куда-то в пустоту перед собой. – Ты был моим лучшим другом. И ТАМ я очень скучаю по тебе.

Я посмотрел на его круглое, бледное и такое родное лицо, на веснушки, которые я уже почти забыл. В горле встал тяжёлый ком, слёзы защипали глаза. Не зря говорят, что детская дружба самая крепкая.

– Я тоже по тебе скучаю, братан, – выдохнул я. – Нам было хорошо вместе.

Я хотел коснуться его, протянул руку, но пальцы схватили лишь пустоту. Качели слегка раскачивались. Мишка исчез. А я ещё немного посидел во дворе, глядя на звёзды, потом медленно побрёл домой.

Утром все посты об игре «Вышибалы» бесследно исчезли. Страницу сообщества «Ночной посетитель» в «ВКонтакте» я больше не нашёл. Как будто ничего и не было. Кроме памяти. И тихого, горьковатого чувства прощания, которое наконец-то состоялось.

Хранители

Деревня Коровкино. Для меня, городского пацана, каждое лето превращалось здесь в бесконечное приключение. Бабушка научила меня читать лес как книгу – по шраму на берёзе, по узору мха на валуне, по крику птицы. Но главное, что я вынес из тех лет – это благоговейный трепет перед… кошкой. Да, да перед обычными Муськами, Мурзиками, Барсиками, Лапсиками. Увидев на помойке замурзанного котейку, я просто не могу пройти мимо – обязательно зайду в ближайшую «Пятёрочку» и куплю кошачьего корма. А всё потому, что в деревне Коровкино кошка однажды спасла мне жизнь.

Коровкино стоит на опушке древнего леса, по рассказам местных ещё никогда не тронутого ни огнём, ни топором. Грунтовая дорога упирается в деревню тупиком, дальше – только бескрайнее лесное море с коричневато-бурыми островами болот и синими глазами озер. Вокруг самой же деревни, плотным кольцом, как огромное красное колесо, растёт клюква.

Казалось бы, глухомань. Кто добровольно захочет жить в таком запечье? Однако жители очень почитают своё Коровкино, считают его священным местом. Рассказывают, что когда-то здесь было языческое капище древних богов – недобрых, требующих жертвоприношений. Но после крещения Руси капище разрушили, деревянных идолов сожгли, а на проклятой земле поставили деревню. Проклятой? Ха! Место оказалось благодатным. Солнце здесь светило чуть ярче, дожди приходили в срок, урожаи были сказочными, ни хворь, ни вредитель не касались ни людей, ни домашней скотины, ни угодий. Царство благодати посреди болот.

И кошки. Их было много. В каждом дворе – по три, по четыре, а то и больше. Пушистые, гладкошерстные, полосатые, угольно-чёрные, белые как снег, трёхцветные, рыжие. Они разгуливали по деревне с невозмутимым достоинством особ королевских кровей. Ни один пацан, даже отчаянный сорвиголова, не смел дернуть кота за хвост, ни одна хозяйка не кричала: «Брысь!» – только ласковое: «Кис-кис, попей молочка». К кошкам в Коровкино относились не как к питомцам, а как к божествам.

Мне же, рациональному современному школьнику, этот кошачий культ казался забавным анахронизмом. Как-то в конце лета, устав от моих насмешек, бабушка рассказала местную легенду. Дескать, старые языческие боги, те, что жили здесь задолго до нас, на самом деле никуда не ушли. Они здесь, кружат за лесной гранью и ждут хоть малейшей бреши в нашей защите. Ждут, когда смогут вернуться, а если не могут вернуться – так пытаются извести людей, душу вытянуть, утащить с собой в чащу, в болотную трясину. И кто же их останавливает? Кто стережет порог?

Бабушка кивнула на рыжего Мамая, безмятежно дремлющего на завалинке.

– Кошки. Они для них – как огонь для нечисти. Боятся старые боги кошачьего взгляда, кошачьего шипения. Потому мы их и чтим. Пока они с нами – мы под защитой.

Я тогда снисходительно улыбнулся. "Бабушкины сказки".

Несмотря на маячившую на горизонте осень, тот памятный день выдался солнечным, тёплым и безветренным. Бабушка с дедушкой уехали зачем-то на дальний луг. Я же, считавший себя в девять лет почти взрослым мужчиной, остался один. Ни страха, ни тревоги я не испытывал. Дом безопасный, родной, тёплый, пахнущий травами и свежеиспечённым хлебом казался неприступной крепостью, в которую не может проникнуть никакое зло, человеческое либо сверхъестественное.

Я шатался без дела по двору, и ноги сами понесли меня в почерневший от времени дедушкин сарай. В царство кусков железа непонятного предназначения, старого хлама, инструментов, ржавых гвоздей, запахов масла, керосина и чего-то вечного, затхлого. Стоял сарайчик чуть в стороне от дома, под сенью разлапистой ели.

Я толкнул покосившуюся, скрипучую дверь. Полумрак. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь щели в стенах, резали пыльную мглу золотыми клинками. Я шагнул внутрь, щурясь. «Страшно? – усмехнулся я про себя. – Да брось!» Но по спине, почему-то, пробежали мурашки. Воздух в сарае был тяжёлым, статичным, словно выдохнутым столетия назад. И на удивление холодным как в погребе.

Я сделал ещё шаг, и вдруг ноги перестали меня слушаться. Буквально. Как будто корни проросли сквозь подмётки и впились в земляной пол. Мерзкий холодок пробежался по коже, я почувствовал, что не один. Взгляд сам потянулся в самый дальний угол, заваленный тенями от старых железных бочек и дедушкиных «не-выброшу-в-хозяйстве-пригодится». Там была тьма. Не просто отсутствие света – это была сущность. Плотная, вязкая, пульсирующая живым мраком. И она видела меня. Я чувствовал взгляд – тяжелый, липкий, лишенный всякой теплоты, лишь голод и древнюю, нечеловеческую злобу. Волосы у меня на затылке встали дыбом, сердце забилось так, что заболела грудная клетка. Холод сковал мышцы и пополз вверх по позвоночнику, сжимая горло.

Тьма зашевелилась. Медленно, неотвратимо, как прилив чёрной смолы. Она расползалась по полу, по стенам, поглощая лучи света и неумолимо приближаясь. Ко мне потянулись чёрные щупальца теней, тягучие и цепкие. Запах… О, Боже, запах! Сырость болота, гниющие листья, и под ним – сладковатый, тошнотворный душок тлена, как от давно забытой падали. Темнота уже была всего в метре от меня, а я не мог пошевелиться, не мог крикнуть. Мозг орал: «Беги!», но тело застыло каменным изваянием страха. И тогда я понял с ледяной ясностью: "Это конец. Оно заберет меня в болота. В темноту. Навсегда". Я зажмурился, ожидая смертельного прикосновения.

И услышал… шипение. Низкое, яростное, полное первобытной ненависти. Я осторожно открыл глаза. Между мной и наступающей чернотой стоял рыжий Мамай. Обычно ленивый флегматик, теперь он казался огромным, рыжая шерсть стояла дыбом вдоль всего хребта, делая его похожим на разъяренного дикобраза. Хвост трубой, уши прижаты, лапы широко расставлены, когти вонзились в земляной пол. А глаза… Золотисто-зелёные глаза горели не кошачьим, а прямо-таки демоническим огнём, фосфоресцирующим в полумраке. Он не просто шипел – он изрыгал ненависть на эту тварь, каждый звук – выстрел, каждый оскаленный клык – угроза.

И случилось невероятное. Тьма дрогнула. Она не отступила – она сжалась, как амёба, тронутая иглой. Пульсация её замедлилась, края стали нечёткими. Мамай сделал шаг вперёд, издав ещё более грозное шипение. Тьма сжалась сильнее, её щупальца втянулись обратно в глубину угла. Она таяла на глазах, теряя форму, плотность, намерение. Ещё несколько мгновений – и в углу осталась лишь обычная, ничем не примечательная тень от груды хлама. Запах тлена рассеялся, сменившись привычным сарайным духом.

Мамай мгновенно успокоился. Шерсть пригладилась, хвост опустился. Он повернулся ко мне и лениво потянулся, в его золотисто-зелёных глазах не было и следа недавней ярости – только привычное, немного снисходительное кошачье спокойствие. Он подошёл ко мне, мурлыкая басовитым, утробным звуком, и потёрся головой о мои подкашивающиеся ноги. Как будто ничего и не произошло. Только дрожь в руках и сосущее послевкусие страха в животе говорили об обратном.

Когда вернулись бабушка с дедушкой, я, запинаясь, рассказал, что случилось. Дедушка по-стариковски покряхтел, достал кисет и свернул цигарку. Бабушка лишь покачала седеющей головой.

– Темнота, Дима, – сказала она тихо, ставя на пол миску со сметаной для Мамая, который уже мурлыкал у её ног. – Она всегда пытается, ищет слабинку. А боится она только одного – кошек. Пока они с нами – опасаться нечего. Потому мы с дедом и оставили тебя одного дома, знаем, что не дадут в обиду, защитят.

И она ласково потрепала Мамая по рыжей ушастой голове.

Прошли годы. Долгие годы. Бабушки и дедушки уже нет. Их дом в Коровкино теперь дом моих родителей, они переехали в деревню, как только вышли на пенсию. И знаете что? Кошек в деревне по-прежнему полно. Пушистые, гладкошерстные, полосатые, угольно-чёрные, белые как снег, трёхцветные, рыжие – все они разгуливают с тем же невозмутимым царским достоинством, как и при старых хозяевах. Деревня всё так же процветает на краю леса, клюква всё так же алеет каждый год.

Я давно вырос. Живу в городе. Но каждый раз, когда я вижу бездомного кота, дрожащего под дождем, я не просто пытаюсь ему помочь. Я обязан это сделать. Потому что знаю, видел своими глазами, как тонка грань между нашим миром и той липкой, холодной тьмой, что жаждет прорваться. И знаю, кто настоящие хранители этой границы. Кто смотрит в бездну и шипит ей в лицо, заставляя отступить. Они могут быть старыми, тощими, ободранными, с одним ухом, но в их глазах горит тот самый огонь, что однажды спас меня в дедушкином сарае.

Я плачу за их молоко и колбасу не просто так. Это моя дань. Моя благодарность. Моя страховка. На случай, если темнота снова постучится. Или поползет из угла. Пока где-то в мире кошка мурлычет на солнышке, трёт лапкой мордочку, у человечества есть шанс. Слабый, хрупкий, пушистый шанс. Но он есть.

Незваный гость

Уже много лет прошло с той проклятой ночи, но ледяная хватка воспоминаний не ослабевает. Каждый год, когда зима вступает в свои права, и ночи становятся длинными, я просыпаюсь посреди тьмы. Сердце бьётся, как пойманная птица, футболка сырая от холодного пота, а в ушах – козлиное блеяние и тот самый ехидный смешок. Во сне он всегда здесь. Всегда рядом. Эта сущность смотрит на меня бездонными карими глазами, а уголки его губ растягиваются в гаденькой улыбке. Но начну по порядку.

Наш поселок тогда был тихой, заснеженной провинцией, в которой установка новой скамейки на набережной с помпой освещалась в местной газете. Развлечений – кот наплакал: унылый кинотеатр в котором раз в месяц крутили какой-нибудь несвежий блокбастер да клуб, где по выходным тускло мигали дискотечные шары. Не разгуляешься. И, наверное, поэтому, самое любимое время у молодёжи было с седьмого по девятнадцатое января – святки. Для меня же в этих днях была своя тёмная прелесть. Мистика манила меня с детства. К четырнадцати годам я проглотила уже всего переведённого Кинга, бредила Лавкрафтом, зачитывалась Кунцем, Баркером и Лаймоном. Я отчаянно хотела верить, что мир не так скучен. Хотела, чтобы во время гаданий зеркальный коридор ожил призрачной фигурой, а свечной огонек вспыхнул, колыхнулся и показал настоящего духа.

Но все попытки разбивались о стену нашего же легкомыслия. Мы, стайка юных девчонок, больше пересмеивались и толкались, чем по-настоящему верили в сверхъестественное. Одни хиханьки да хаханьки.

Возможно, именно это и защищало нас раньше.

Всё изменилось в так называемые «страшные вечера» – с четырнадцатого по девятнадцатое января, когда, по древним поверьям, граница между мирами истончается, и нечисть получает право гулять по земле.

Вечером пятнадцатого января моя квартира наполнилась дурацким смехом и не менее дурацкими шуточками. Пришли Аня Матвеева, с её вечной тягой к эзотерике, Наташка Самодова – осторожная и рассудительная, и бесшабашная Юлька Смоленская. Бывшие одноклассницы. Тогда я уже была студенткой-первокурсницей строительного техникума.

Начали мы с гадания на яичном белке. В стакане теплой воды белок растекался причудливыми и совершенно абстрактными пятнами. Потом взялись за зеркала. Два старых зеркала с потемневшей амальгамой создавали зыбкий, уходящий в бесконечность коридор, освещенный дрожащим пламенем свечей. Аня, прильнув к зеркалу, вдруг вскрикнула заявив, что увидела мелькнувшую тень. Мы напряглись, вглядываясь в зеркальный туннель, но кроме наших собственных ухмыляющихся физиономий – ничего. Списали на её впечатлительность.

Вскоре мы вышли на улицу. Воздух был колючим, хрустальным, а снег скрипел под ногами, будто кто-то невидимый шёл следом. Гадали по собачьему лаю: кричали в ночь: «Залай, залай, собаченька! Залай, серенький волчок!» И затаив дыхание, слушали отголоски. Лай слышался то близко, то издалека, растворяясь в морозной тишине и оставляя ощущение чужого незримого присутствия.

Было уже далеко за полночь, когда Юлька предложила «экстрим» – гадание на проруби. Настоящий древний русский кошмар – надо лунной ночью пойти к проруби, сесть на расстеленную воловью шкуру и смотреть в чёрную воду. Увидишь там образ суженого – к свадьбе, услышишь стук из-подо льда… ну, тут варианты были мрачнее, вплоть до летального исхода в краткосрочной перспективе.

Воловьей шкуры у нас, конечно, не нашлось. Заменили старым цветастым пледом. Река у нас через дорогу. Прорубь мы нашли быстро – чёрное, как будто маслянистое окно в подлёдный мрак. Я опустилась на колени на плед, чувствуя ледяной холод, проникающий сквозь ворсистую ткань. Заглянула в прорубь. Чернота притягивала. Мне на мгновение показалось, как что-то огромное медленно шевелится там, внизу, наблюдая за мной. Ктулху, не иначе. Сердце замерло в ожидании стука из-подо льда или появления лица в чёрной ледяной воде… Но обошлось. Только холодное дыхание проруби и нарастающая тревога.

Юлька разочарованно вздохнула:

–Похоже, без настоящей шкуры – ни хрена не работает.

Мы поплелись обратно, продрогшие до костей, мечтая о горячем чае с мамиными пирожками с вишней. Уже почти у дома нас окликнул знакомый голос. Валерка Белоцерковников. Парень из параллельного класса, студент медакадемии. Поздоровались, обменялись новостями и, слово за слово, он пригласил нас к себе в гости.

Дом Белоцерковниковых – большой, двухэтажный, стоял на окраине посёлка. По дороге Валерка рассказал, что родители уехали в санаторий до конца января, а хозяйничать оставили его и младшего брата. Они с Валеркой погодки.

Дом Белоцерковниковых светился всеми окнами, как новогодняя елка. Ещё на подходе нас настиг грохочущий вал электронной музыки, от которой дрожали стекла и, наверное, земля под ногами, хотя, я думаю, это дрожали мы от холода. Внутри оказалось человек двенадцать: младший брат Валерки Руслан и местные ребята и девчонки. Со всеми мы были шапочно знакомы. В воздухе клубился густой табачный дым, пахло дешёвым парфюмом. Нас встретили шумно, усадили за стол, налили коньяку для сугрева. Растекающееся по телу тепло и весёлая шумная компания начали размывать холод и тревогу.

Кто-то достал колоду карт. Затеяли «подкидного дурака». Люблю эту игру. Я увлеклась, азартно сбрасывая карты, и вдруг Юлька ткнула меня локтем под ребра, да с такой силой, что у меня перехватило дыхание.

– Ты чего?! – рыкнула я раздраженно.

Она кивнула в сторону двери. Там, в полумраке коридора, стоял незнакомец. Парень лет двадцати пяти, невысокий, коренастый. Его большие карие глаза с ненасытным любопытством обшаривали комнату, задерживаясь на каждом лице чуть дольше, чем следовало. В них читался не просто интерес, а голод, голод наблюдателя. Я никогда не видела его раньше ни в нашем посёлке, ни в соседних, куда мы время от времени ездили на дискотеку.

Вскоре его заметили. Шум стих.

– Ты ещё кто такой? – резко спросил Руслан, вставая с дивана.

Незнакомец улыбнулся. Улыбка его была широкой, белозубой и дружелюбной. Голос оказался ровным, приятным:

– Я приехал издалека, навестить приятелей и, похоже, заблудился. Увидел, что у вас дверь приоткрыта, свет горит и решил спросить дорогу. Холодно на улице. Можно немного погреться?

Объяснение повисло в воздухе, как паутина, – хлипкое и нелепое. Но атмосфера разогретая алкоголем и молодостью, притупила инстинкты. Валерка с Русланом, после секундного замешательства, махнули рукой, мол, ладно, проходи.

Парень представился Гордеем. И тут началось странное. Он влился в компанию с пугающей легкостью. Постоянно шутил и шутки его были острыми, даже циничными, но почему-то заставляли смеяться до колик. Через полчаса он уже сидел среди нас, как старый знакомый. Я предложила ему сыграть в дурака. Я до сих пор отлично помню, как он повернулся ко мне, как в его карих глазах вспыхнули искорки – азартные, хищные, оценивающие, как дрогнули уголки его губ в подобии улыбки.

– Ну, давай поиграем, – произнес он ласково.

Мы сыграли четыре партии. Он выиграл все. Каждый раз карты ложились перед ним с пугающей предопределенностью.

– Да я везунчик сегодня, – констатировал Гордей, и его взгляд, скользнув по ребятам, намертво прилип ко мне. В нём читалось торжество и насмешка.

– Читер! – вырвалось у меня.

Я со злостью стала перетасовывать колоду. Рука дрогнула. Одна карта выскользнула и упала на пол под стол рубашкой вверх.

– Чёрт! – выругалась я и полезла за картой.

Под столом пахло пылью и несвежими носками. Я протянула руку, чтобы взять карту. Взяла, перевернула – на меня смотрел пиковый валет. Его чёрные нарисованные глаза казались живыми, полными мрачного предзнаменования. Время как будто замедлилось. Мой взгляд скользнул по ногам сидящих за столом: джинсы, кроссовки, носки, тапочки… И вдруг – уперся в то, от чего мне стало нехорошо.