Бабочки в её голове

В честь окончания полугодия решили устроить новогоднюю учительскую вечеринку.

В украшенной к детским утренникам столовой расставили буквой «П» столы, надели наряды и каблуки, взбили волосы в высокие причёски. Принесли из дома кто что мог: соленья, картошку, отбивные, салаты, самодельные торты «Прага», «Наполеон», «Бисквитный» и… празднование началось!

– Уважаемые… Нет, дорогие коллеги! В преддверии Нового года принято подводить итоги году уходящему. Это был год, полный разных событий: напряжённых и необходимых, как летний ремонт, – раздался дружный смех, – творческих и приносящих удовольствие, как подготовка к праздничным мероприятиям. Мы успешно закончили полугодие и показали прекрасные результаты в патриотическом конкурсе. Хороший был год. Хороший ещё и потому, что я познакомился с вами. Не только познакомился, вы стали моей семьёй. Вместе мы сможем реализовать самые смелые начинания. Мы провожаем этот год с лёгкостью и уверенностью в том, что следующий год будет не менее продуктивным. Здоровья вам, счастья вашим семьям и реализации задуманного! А за хорошую работу педагогическому коллективу будут выплачены премии!

По столам пронеслись радостные возгласы. «Хорош, – думала Любовь Викторовна, глядя на будущего мужа, – и он мой! И ребёнок будет таким же умным. А семья у него будет не школьная, а самая настоящая!»

Потом говорили завуч, завхоз, пионервожатая… С каждым поздравлением настроение становилось всё более праздничным и весёлым. И вот, наконец, «открытый микрофон». Среди вереницы желающих поздравить с наступающим оказались и молодые педагоги.

– Спасибо Вам, Александр Павлович, за помощь и поддержку, за особое внимание к нам, молодёжи! – щебетала раскрасневшаяся Раиса Егоровна, – Вы не только учите, но и являетесь примером, на который хочется равняться! Бла, бла, бла…

Улыбка Любовь Викторовны стала натянуто-напряжённой. Лицо покрылось пятнами. Он смотрел на «желторотку» весёлыми прищуренными глазами, в которых искрились огоньки какого-то непонятного для Любы мальчишеского задора. На неё он так никогда не смотрел.

По окончании краткой речи наставник вдруг подошёл к ним, приобнял каждую и пообещал и впредь заботится и поддерживать. Где-то на дне желудка Любушка ощутила неприятную тяжесть. «Неужели тошнота? Придушила бы эту «желторотку», – почему-то подумала она. Через несколько секунд овладела собой, справилась с подкатывающей тошнотой и нашла в себе силы улыбнуться широкой искренней улыбкой. В конце концов ей в её положении теперь вряд ли что-то угрожало.

Вечеринка затянулась. Директор был весел и любезен со всеми. Беспрестанно подходил то к одной, то к другой группе учителей. О чём-то говорили, смеялся. Любе стало скучно, захотелось домой. Она пыталась встретиться с ним глазами, чтобы он сам подошёл к ней, но этого не случилось.

– Я пошла. Приходи, когда закончится! – шепнула она Санпалычу, выходя под грохот музыки из столовой. Понимала, что должность накладывает свои обязанности: не может директор уйти, бросив коллектив.

С удовольствием растянулась дома на диване и стала ждать. Задремала. Ого! Уже без четверти час. Ощущение тошноты подбиралось к горлу. Ещё чего не хватало! Люба считала, что всё и всегда может контролировать, в том числе и своё состояние, но тошнота не проходила. За окном повалил крупными хлопьями пушистый снег. Так красиво… «Пойду пройдусь. Подышу и заодно Санпалыча встречу. Вечеринка-то, скорее всего, закончилась. Убирают, наверное, со столов». Оделась, вышла на свежий морозный воздух и медленно побрела в сторону школы.

– А мы ещё в стройотряде сценку поставили из Салтыкова-Щедрина и показывали потом местным!

– И кого же Вы в ней сыграли, Раечка?

– Нет, Вы не поверите… Я…

– Да она у нас, знаете, какая? Точно не поверите!

Разговор доносился из-за сугроба, закрывавшего от обзора уходящую в темноту дорожку. Люба разговаривавших не видела, но голоса узнала сразу: Санпалыч провожал двух молодых педагогов. Одна из них, конечно же, Раиса: молодая, тоненькая, с нежным голоском и лёгкими светлыми кудряшками.

Подсматривать и подслушивать Любовь Викторовна считала ниже своего достоинства. Круто развернулась и, забыв про тошноту, побежала в сторону дома.

Дверь захлопнула громко. С усилием провернула ключ, прошла, не включая свет, на кухню, села, не раздеваясь, на стул. Медленные крупные снежинки кружились в мягком свете фонаря, беззвучно ложась на белоснежную пушистую дорожку. Спокойствие и безмятежность.

В висках у Любы пульсировала злость, в горле застыл твёрдый комок обиды. Нельзя поддаваться эмоциям. Думай, думай, думай, Люба!

Спустя время разум начал принимать решения. Нет, эмоции не исчезли, но к обиде и злости прибавилось стойкое желание отомстить. И уже не думалось о ребёнке и предстоящей свадьбе, о том, что все знают об их отношении, о том, как расстроится мама.

Месть – совершенно неконструктивная форма взаимодействия, приводящая к саморазрушению и негативным эмоциям, и Люба об этом знала. С самооценкой у неё тоже всё было в порядке. Однако в тот момент, возможно впервые, функция самоконтроля не сработала.

В дверь тихонько постучали. Потом громче. Ещё раз. Ещё. Люба не шелохнулась. Видела, как Санпалыч прошёл по дорожке, поглядывая на окна. Постоял немного, задумался, видимо, решил, что она спит. Потом медленно побрёл в темноту. Больше он в эту дверь не входил.

***

В городской комитет КПСС

от группы учителей ООШ с. Устьево

С…кого района К…ой области

Уважаемые товарищи!

Вопрос, с которым мы к вам обращаемся, касается работы нового директора основной школы села Устьево. Директор был назначен на должность в начале прошлого учебного года, не имея управленческого опыта. Отсутствие опыта и личностные качества товарища Жильцова А.П. привели к непоправимым последствиям.

В школьном буфете из-под полы продаются дефицитные продукты, которые должны быть в свободной продаже для советских граждан.

Не организован быт для педагогов в школе. Учителя, работающие с большой нагрузкой и занимающиеся после работы домашними делами, не имеют возможности обсуждать школьные вопросы в неформальной обстановке. Актовый зал находится в плачевном состоянии.

Краска и инструменты, закупленные для ремонта школы, использовались директором бесконтрольно и в личных целях.

В конце года учителям были выплачены премии, размер которых определялся не по их заслугам, а по принципу, кто больше угодил товарищу Жильцову А.П.

Просим также обратить внимание на его моральный облик. Директор пользуется исключительным положением и правами. Он оказывает двусмысленные знаки внимания двум молодым педагогам. Ведёт себя с ними вольно и даже иногда обнимает их. Неоднократно закрывался в своём кабинете с учителем Егоровой Р.Е., мотивируя тем, что необходимо проанализировать её уроки. Задерживается допоздна в школе, оставляя учителей по одному, якобы для проработки важных задач.

Раньше он встречался с учителем Малафеевой Л.В. и не скрывал их отношений. При этом жениться в ближайшее время не собирается. Гражданка Малафеева Л.В. в настоящее время ждёт от него ребёнка.

Такое поведение недостойно члена КПСС и бросает тень на всех представителей правящей партии. Надеемся, что вы прислушаетесь к голосу простых советских граждан и примете надлежащие меры.

Свои имена не указываем, поскольку опасаемся за безопасность и психологический комфорт в коллективе.

Уверены, что таким, как Жильцов А.П., не место в партии и на руководящих постах.

С уважением,

педагогическая общественность ООШ с. Устьево.

Глава 4

Педагогическую общественность школы села Устьево, ничего не знавшую о доносе, известие о проверке ошеломило. Проверка проходила без директора: его после новогодних праздников вызвали в город, не объяснив причину. Просто позвонили по телефону и назначили время.

В этот же день принимали городскую комиссию из ГОРОНО, приехавшую в школу с партийными представителями. В кабинет директора вызывали по одному, задавали вопросы, изучали документы.

Факты, обозначенные в анонимном письме, частично подтвердились. Кто-то признался, что покупал «из-под полы» дефицитные продукты в школьном буфете, кто-то – что оставался с директором после работы для обсуждения поставленных задач. Плачевное состояние актового зала, к сожалению, было реальностью, поскольку финансирование выделялось в недостаточном объёме. Определить количество необходимой для ремонта краски было невозможно. Кое-кто вспомнил, что новый директор брал домой инструменты, чтобы прибить себе полку.

Выскочила от комиссии в слезах раскрасневшаяся Раечка, признавшая, что директор действительно приобнял её на новогодней вечеринке. Выплыла гордой поступью из кабинета Любовь Викторовна, подтвердившая свою беременность и рассказавшая, как начинал ухаживать за ней товарищ Жильцов, и как она, наивная незамужняя девушка под тридцать, доверилась ему и сдалась под натиском умелых, изощрённых комплиментов.

Представители партии, казалось, не слышали, что, оставаясь с учителями для обсуждений, директор был корректен и вежлив. Не интересовало их и то, что «объятия» молодых педагогов были не что иное как дружеский жест. Не хотели они принимать во внимание финансовые документы на покупку краски… Неоспоримое доказательство беременности товарища Малафеевой Л.В. и вовсе поставило жирную точку в принятии решения. Уехали, единогласно убедившись, что «факты, предоставленные в обращении педагогической общественности, имеют место быть».

Александр Павлович вернулся осунувшийся, сгорбившийся, постаревший лет на десять. Тем же вечером попытался поговорить с Любовью Викторовной. Дверь ему она не открыла.

Разговор не получился. Через старый ободранный дермантин, прибитый на входную дверь, узнал от неё, что действительно будет отцом. Вот только решение её было окончательным: свадьбы не будет, ребёнка он не увидит.

Разговор был окончен. Интеллигентность не позволила ему барабанить в дверь с требованием продолжить разговор. Решил поговорить с Любой в школе. Не верилось, что именно Любушка могла написать донос. Непонятно, что стало причиной. Не такая она.

***

Атмосфера в школе изменилась. Стало как-то тихо, и даже самые резвые школьники, почувствовав тягостную напряжённость, перестали носиться по коридорам. Раечка старалась незаметно прошмыгнуть к себе в кабинет и не попадаться никому на глаза. Учителя шёпотом обсуждали происходящее. Кто-то сочувствовал положению Любови Викторовны, кто-то считал недопустимым такие отношения. Замолкали, как только Люба заходила в учительскую.

Ей вполне было понятно, что её обсуждают, и она выбрала своеобразную тактику. Гордо проплывала мимо коллег, старалась поменьше общаться и готова была дать отпор любому, кто хотя бы намекнул на сложившиеся обстоятельства. Но никто ни о чём не спрашивал. Знали её жёсткий характер, не нуждающийся в сочувствии, и молчали.

Желание заглушить в себе оставшиеся к Санпалычу чувства было несложно: помогала обида, перераставшая в злость. А вот перспектива стать матерью-одиночкой пугала. Ради чего менять свою привычную хорошо структурированную жизнь? И она решилась на аборт.

Седая строгая женщина в помятом старом халате, уже знавшая последние сельские новости, не удивилась, но и не поддержала её выбор. Говорила резко, не скрывая своего отношения к вертихвосткам, не желающим нести ответственность за свои поступки.

– Насмотрелась я на вас, дурёх! Сколько слёз потом льёте. Вот встретишь другого человека, семью создашь, а какая семья без детей? Ты последствия знаешь? Аборт ей сделать надо! А ты знаешь, что поздно уже? До двенадцати недель можно! А у тебя сколько?! Сама, небось, знаешь!

– А зачем мне Ваши нотации, если поздно уже?!

– Ишь ты, умная какая! Ты мне ещё преждевременные роды попроси! Рожать будешь! И спасибо ещё скажешь потом.

– Кому спасибо? За что? Не нужен мне этот ребёнок!

– А мать твоя знает? Не нужен! Да как язык-то твой поворачивается! Работа есть, жильё есть, родители, надеюсь, тоже? Сказала им?

– Нет! – зло отрезала Люба.

– А твой-то человек интеллигентный! Поможет, если уж жениться передумали.

– А сплетни, всё же, слушаете!

– Да чего их слушать, все уж знают. Ладно, хватит грызться. Давай на весы…

От гинеколога Люба вышла с холодной ненавистью к Санпалычу и злостью на себя. Ничего уже не изменить. Рожать.

По пути домой увидела Санпалыча. Ускорила шаг, натянула повыше шарф, как будто хотела спрятаться и от него, и от мороза, и от нынешней себя.

– Любовь Викторовна! Люба! Поговорить надо, – догнал он её. – Давай поговорим. Что происходит? В чём я виноват? И зачем всё это? Бред какой-то. Поверить не могу, что так всё происходит. Дверь не открываешь, в школе на контакт не идёшь…

Люба зло взглянула на него из-под меховой кроличьей шапки и… не узнала. Худой, бледный, осунувшийся, не похожий на того Санпалыча, который так нравился ей раньше. Чувство жалости молниеносно кольнуло где-то внутри. Но только секунду. Обратной дороги нет. Слишком много она успела сделать.

– Не будет у нас ничего!

– А ребёнок? Ребёнок как же, Люба, очнись! Он то в чём виноват? Люба, меня из партии исключили, увольняют. Давай уедем вместе, поженимся. Всё же хорошо было!

– А ты не видишь? Я из больницы иду. Нет никакого ребёнка!

Глаза! Она увидела его глаза: застывшие, холодные, смотрящие куда-то сквозь неё. Несколько секунд, разворот и… Выпрямившись, как будто стряхнув с себя всё, что происходило в последнее время, он резко пошёл в противоположную сторону.

«Ещё можно его остановить! Ещё можно! Позови его, пусть вернётся. Он любит тебя!» – застучало в висках у Любушки, но нет. Гордость и обида взяли верх. Она молча смотрела на удаляющегося СВОЕГО Санпалыча. Удаляющегося навсегда.

Злость – эмоция, возникающая как реакция на сильную физическую или психологическую травму. Кого-то она побуждает к активным действиям, вызывая чувство азарта и мобилизуя внутренние возможности. Кому-то затмевает разум, не позволяя логично мыслить и делать правильные выводы.

Придя домой, Люба расплакалась. Плакала долго, навзрыд, уткнувшись в тяжёлое ватное одеяло. Плакала от страха к непонятной новой жизни, которая скоро наступит, от того, что позволила себе строить планы на будущее, имея такое понятное и удобное настоящее, от злости на Раечку, от осознания того, что была всё-таки не права и от того, что ничего уже нельзя было изменить.

Глава 5

Нет худа без добра. Молодой директор уехал, и исполнять обязанности была назначена завуч, Альбина Васильевна, давно мечтавшая занять это место. Постепенно всё в школе вошло в прежнее русло. Как и раньше носились по коридорам особо активные мальчишки, писались сценарии к очередным календарным праздникам, решались задачки из областных контрольных работ, старшеклассники готовились к сдаче экзаменов.

Любовь Викторовна решила не уходить в декрет раньше, чем завершатся экзамены по английскому. Переживала за своих. Всё-таки готовила их несколько лет. Чувствовала себя сносно, хотя ходить уже было тяжеловато. У доски не стояла, работала, сидя за столом. Уж очень большой был живот. О Санпалыче заставляла себя не думать, о ребёнке тоже. Пыталась загрузить себя работой, как будто ничего и не предвещало перемен.

Однако перемены всё же должны были наступить, и она вынуждена была к ним готовиться. В местном магазинчике для ребёнка были куплены кое-какие вещи, коллеги принесли «бэушные» ванночку, пелёнки, погремушки. В советское время будущие мамы были вполне благодарны за детские вещи, передаваемые по наследству из одной семьи в другую.

Люба принимала «подарки» без особых эмоций и благодарности. Особой радости от предстоящего события она не испытывала. Соседка нашила мягких подгузников из дефицитной марли, купленной по случаю самой Любой, снабдила её детским мылом.

Коллеги уже начали собирать деньги и присматривать детскую коляску. В селе выбор невелик. Решили не покупать заранее – плохая примета. Успеют ещё съездить за коляской, пока Люба будет находиться в больнице.

Родителям Люба не писала. Решила «обрадовать» их потом, когда выпишут, отдохнёт и даст ребёнку имя.

Отчество решила оставить от Санпалыча. Александр…овна – звучит красиво. С именем пришлось потрудиться. Пол ребёнка был в то время таинством природы.

«Пусть будет Кира – «госпожа», «владычица». Или Алексей – защитник. Отец, вон, Александр, тоже «защитник». Только Павлович, а Павел – «скромный, незначительный». Может, отчество и сыграло свою роль: не смог он убедить в своей преданности и любви. Слабохарактерный, хоть и интеллигентный. А всё-таки лучше бы мальчик. Проблем меньше», – думала Люба.

***

Прошли экзамены. Выпускники оттараторили вызубренные «топики», неплохо ответили на вопросы экзаменатора, перевели со словарём тексты, доставшиеся в соответствии с билетами. Любовь Викторовна была удовлетворена. Учитель она хороший. Может, пригодится кому-нибудь английский в дальнейшей жизни. Теперь бы отдохнуть, поехать к родителям на всё лето, набрать литературы и читать, читать, читать. Не учебники, а то, что нравится, для души.

Мысли были прерваны сильной тянущей болью внизу живота. Сначала не поняла. Потом вдруг испугала резкая мысль: схватки! Побежала домой, взяла сумку с подготовленными по рекомендации врача вещами, занесла ключ соседке и – в больницу.

***

– Поздравляю, мамаша! У вас две девочки! Хорошенькие, только очень уж маленькие. Одна, правда, первенькая, покрупнее! Как назовёшь-то? Не думала, наверное, про двойню?

– Как двойня? Какие девочки? Почему?

– Смотри, какие! – продолжала улыбаться медсестра, показывая ей два пищащих кулёчка. – Назовёшь-то, спрашиваю, как?

– Кира.

– А вторую?

– Не знаю.

– Ну, подумай, полежи пока.

– А Вас как звать?

– Лидия я, Ивановна.

– Пусть Лидой будет.

– Вот оно как! Ну, здравствуйте, девочки! Кирочка и Лидочка!

Медсестра, прижав к себе близнецов, мягко вышла из палаты.

«Близнецы… Две девчонки! – крутилось у Любы в голове. – Что я с ними делать буду? Кирочка и Лидочка», – повторила она вслух фразу, сказанную медсестрой. Как будто пыталась привыкнуть к этим двум именам.

В палате, где находилась Люба, было четыре койки. Однако других рожениц в селе на тот момент не было, и когда ей принесли детей на кормление, она ни с кем не могла поделиться первым впечатлением. А впечатление было шоком. На маленьких красненьких опухших личиках торчали две пары Санпалычевых глаз! Черты лица ещё сложно было определить, но вот глаза! И неправда, что новорождённые ничего не видят и не понимают. Они понимали! Смотрели на неё внимательно, изучающе и как будто ждали, что скажет она им по поводу отца.

Лидочкины хроники

Здравствуйте, мама и папа!

Я не писала вам долго, было много дел. Приехать пока не могу. Про свадьбу отвечу сразу: её не будет. Он оказался не тем человеком, который мне нужен для семейной жизни. Мы давно уже расстались, и он уехал. Я о нём ничего не знаю.

Хочу вас поздравить: вы стали бабушкой и дедушкой. У вас две внучки – Кира и Лида. Им уже несколько дней. Меня выписали три дня назад, и пока они спят, я решила вам написать.

За моё здоровье не беспокойтесь, всё в порядке. Из роддома меня встретили коллеги, подарили красную коляску. Она большая, хватит места на двоих.

Через три-четыре месяца планирую отдать их в ясли и выйти на работу в конце сентября или в октябре.

Не переживайте, мне помогают. Думаю, так будет и дальше. Да и сама я сильная, всё выдержу. Всё будет хорошо.

Ваша Люба.

P.S.: Извините, что ничего вам не писала.