Полная версия:
Потусторонняя
Мария Цытович
Потусторонняя
Потусторонняя
Глава 1
1
Ночь искрится стрекотом сверчков. Женщина в густой тяжести леса старается не дышать. Она так хочет стать невидимой, что вот-вот исчезнет… Но ее выдаст стук сердца.
Требовательная трель будильника вырвала Милу из тревожного сна. Шевелиться не хотелось. Каждое движение вызывало неприятную крупную, как при лихорадке, дрожь. Постель снова мокрая, а футболку хоть выжимай.
Чертова ночная потливость – мерзкая побочка антидепрессантов. Одна из.
Мила выползла из-под влажного одеяла, сняла футболку, чуть не порвав ворот. Бросила на пол так, словно этот когда-то белый кусок ткани виноват во всем. В ночных кошмарах, приступах паники, смерти отца двадцать лет назад и в маминой смерти тоже.
Сорок дней.
Мила шумно втянула носом воздух и закуталась в плюшевый халат. Плакать не получалось, хотя в груди свербило. Мозг будто забыл, как посылать сигнал слезным железам. Тоже побочка лекарств. А может эффект.
Кофе-машина оживила тишину кухни. Арабика всегда пахнет надеждой, пусть и обманчивой. Завтрак чемпиона (кофе и горсть таблеток) позволил примириться с реальностью: впереди вокзал, вязкие сутки в поезде и дом, милый дом. Избавиться бы от него поскорее. Может тогда и тягостные воспоминания останутся в прошлом.
Мила собрала вьющиеся русые волосы в хвост, натянула джинсы и бежевую рубашку с длинным рукавом. Майский день обещал быть жарким, но она привыкла прятать руки, испещренные хаотичными белыми шрамами. Несуицидальные самоповреждения – не самый эстетичный способ справиться с эмоциональной болью, но в подростковом возрасте, когда Мила открыла для себя прекрасный мир физической боли, ей было не до эстетики. Одиночество и боль рвали на куски и прорывались наружу неглубокими порезами. Психиатр отмечала как успех, что новые шрамы давно не появлялись, но девушка просто обнаружила, что бедра пригодны для самоповреждения ничуть не хуже предплечий.
До поезда осталось два часа.
В большой рюкзак уместилась сменная одежда, носки со смешными мордочками, зубная щетка, увесистая аптечка, бутылка воды, в боковом кармане – зарядка для смартфона и блокнот. Поездка будет недолгой: Мила рассчитывала за неделю найти риелтора и перепоручить ему хлопоты продажи дома, а самой приехать только на сделку. Мысль, что придется торчать месяц, а то и больше, в родном удушливом городке вызывала тошноту.
В такси Милу охватило знакомое ощущение непричастности. Здания, дороги и люди пролетали мимо, не догадываясь о существовании девушки, провожающей их взглядом. Чувство, что все происходящее мимолетно и нереально, сопровождало Милу сколько она себя помнила, но таилось на задворках сознания, уступая место ежедневной рутине. Но в дороге оно всегда становилось ощутимым, плотным, вытесняло другие мысли и чувства.
Вокзал встретил суетой. Люди толпились перед рамками металлодетекторов, выгружая бесчисленные баулы,сумки и чемоданы на ленту, представляя на всеобщее обозрение содержимое карманов. Мила мельком обрадовалась, что заранее переложила все мелочи в рюкзак, так что досмотр ее вещей занял пару минут, и девушка отправилась искать нужный перрон.
Наконец на огромном табло высветился ее поезд и номер пути, Мила опустила голову и собралась идти на путь номер семь, но ощутила удар в бок: в нее врезалась женщина цыганской внешности и неопределенного возраста. За ее тележкой с неопрятными сумками следовала шумная толпа разновозрастных смуглых детей. Мила хотела извиниться, чувствуя себя виноватой, что помешала кому-то, пусть даже самим своим существованием, но взгляд темных глаз цыганки заставил ее замереть.
В них был неподдельный ужас. Женщина забормотала что-то на непонятном языке, а затем схватила Милу за руку и прошипела:
– Ты не должна быть здесь! Тебя вообще не должно быть!
– П-простите, я не понимаю, – голос Милы дрожал от растерянности.
Цыганка, не ответив, поспешила прочь, подгоняя ораву детей, а те то и дело оглядывались на Милу и щебетали что-то на своем наречии.
Девушка тряхнула головой, отгоняя неприятное чувство, но внутри заскреблось нечто мутное и горькое.
2
Женщина бежит сквозь заросли, не обращая внимания на хлещущие по лицу ветви. Ее босые ноги изранены, обувь похитила жидкая грязь. Звериный ужас гонит ее вперед: она прижимает к груди нечто беззащитное и родное. Вой позади становится все громче. Ближе.
Мила открыла глаза. Ложка ритмично звякала о стенку полупустой чашки с кофе. Эффект был противоположным убаюкивающему стуку колес. Средневековым японцам понравился бы этот вид пытки.
Поспешно выудив ложку, Мила одним глотком допила холодный кофе. В окне проплывали мимо светлячки фонарей. Впереди часов шесть пути.
Слава небесам, она выкупила все купе. Пусть стоило это половину ее месячной зарплаты. Но теперь статья расходов «мамин пансионат» закрыта, так что можно себе позволить.
Мила подтянула ноги на сиденье, обняла колени и уставилась в темное окно, провожая взглядом редкие огоньки. Ее размытое отражение смотрело внутрь пустыми черными глазницами. Кто-то положил руку ей на плечо, сердце Милы ухнуло. Тело ничего не почувствовало, значит, просто галлюцинация.
В груди загудела тревожная пружина, к горлу подступила тошнота. Привычно закинув в рот вечерние таблетки, Мила легла на спину, упершись ступнями в стенку купе. Она закрыла глаза, не в силах отогнать нахлынувшие воспоминания, а сон все не приходил.
3
Курортный город N, двадцать лет назад.
Смысл второго абзаца «Тараса Бульбы» не покорился Миле даже с третьего раза. Буквы разъехались, стали мутными, как будто на них наложили кривую линзу. Девочка моргнула и буквы снова стали четкими, а на нижней половине страницы растеклась мокрая клякса. Глаза жгло, а переносица стала тяжелой, как пресс-папье в виде лошади на папином столе.
Лошадь есть, а папы нет.
В груди скрутило, как будто выжимают половую тряпку, и серая страница стала темной и мокрой еще в нескольких местах.
Капли высохнут, оставив неровные круги с подтекшей типографской краской.
Страница не будет прежней: лоснящейся и гладкой. Ничего прежним уже не будет.
Как могут люди уходить так внезапно? Просто не проснуться утром. «А как же мы, папа?!» – и Мила снова разрыдалась от едкой обиды.
– А-а-а! – раздался мамин крик из соседней комнаты. Слишком надрывный. Такой не должен звучать среди стен в ненавязчивый цветочек. – Уходи! Уходи! Не отда-а-ам! – мамин голос срывался в рык.
Внутренности обладало кипятком, а поясницу свело, как на аттракционе, резко падающем вниз. Девочка прислушалась: теперь мама не кричала, лишь бормотала неразборчиво. То громче, то тише, то вовсе умолкала.
Мила замерла и вытянулась, силясь услышать второй голос.
Дверь распахнулась, с грохотом ударившись о стену. Мама выбежала растрепанная и красная, пронеслась в кухню, не заметив окаменевшую дочь.
От мысли проверить комнату девочку охватило неприятное сосущее чувство. Такое, когда видишь разодранного кошкой голубя и надеешься, что он уже мертв.
В родительской комнате было пусто.
Девочка без какой-либо надежды выглянула в окно. Тишина и весеннее благообразие. От нестерпимого контраста беззаботности снаружи и гнетущей атмосферы внутри дома в груди заныло. По-прежнему не будет ничего.
Мила любила читать, и под руку ей как-то попался «Справочник невропатолога и психиатра», так что о том, что такое «острый психоз» она знала. А что делать, если мать спорит с несуществующими голосами, – нет. Она решила просто ждать и поменьше попадаться матери на глаза.
Ночью Мила проснулась от холода: в ее комнате было открыто окно, а еще шкаф. И все ящички письменного стола. Встав с кровати, Мила увидела на столе кучу фломастеров и снятых с них крышечек, открытые журналы и книги, растопыренные канцелярские ножницы.
На кухне тоже было открыто все: окна, холодильник, дверцы шкафов и духовка, а на плите шипели все четыре конфорки, выкрученные на максимум. Вот что за кисловатый запах. Девочка поспешно выключила газ, сердце колотилось где-то в горле. Наверное, она всего на пару секунд разминулась со смертью.
Мила застыла, пытаясь понять, что за чувство плескалось внутри: облегчение или сожаление? Нет, вторая половина дома принадлежит Артуру Георгиевичу, милому носатому старичку. Взрыв газа точно уничтожил бы его жилье, а может и его убил бы. Так нельзя.
Уходить нужно незаметно.
Курортный город N, наши дни
4
Наконец поезд замедлился, подъезжая. Невысокие здания проплывали мимо, окруженные еще не смелой весенней зеленью.
Мила собрала свой скромный багаж и приготовилась вдохнуть знакомый сладковатый воздух, приправленный запахом железнодорожного полотна.
Взгляд цеплялся за крошечные изменения: открылся пункт самовывоза известной компании, вместо маленькой забегаловки – теперь ресторан, заброшка расписана ярче прежнего. Город жил без нее, менялся.
Вот только вездесущий девий виноград обвивал здания, как болотная тина, как будто хотел поглотить их все, одно за другим. Милу передернуло. Поезд качнулся и замер, в проходе зашумели люди.
Она подождала, пока выйдут самые торопливые пассажиры, потом выскользнула из купе. Кивнув проводнице с теплой благодарностью, что особо не беспокоила, девушка вышла на залитый солнцем перрон.
Милу накрыло липкое ощущение, что люди вокруг не только смотрят на нее, но и видят. Неприятная особенность маленьких городков. В отличие от мегаполисов, где человек лишь маленькая шестеренка в гигантском механизме городской суеты.
Часы на игрушечной башенке привокзальной площади показывали без трех минут восемь. Несмотря на ранний час, деловитые загорелые таксисты поджидали курортников, предлагая по вдвое завышенной цене добраться до санаториев. Девушка махнула одному из водил, невысокому суетливому человечку с выдающимися бровями:
– Краснодарский переулок, 27.
– Пятьсот рублей, – буркнул водитель.
Он направился к водительскому сиденью пыльного «москвича». Вдруг кто-то бесцеремонно хлопнул Милу по плечу:
– Девушка, не хотите бесплатно доехать?
Мила окаменела, вжав голову в плечи, точно черепаха, и уже собралась спрятаться в «Москвич», но увидев знакомый вихрастый, чуть тронутый проседью, лоб подошедшего, расплылась в улыбке: бывший одноклассник, Мишка Игнатов.
Мила забралась на переднее сиденье его старенькой тойоты с пыльными шашечками, поставив рюкзак на колени. Мишка плюхнулся за руль и, не пристегиваясь, тронулся.
– Какими судьбами здесь? – начал он светскую беседу.
В мозгу девушки мелькнула тень сожаления: она не планировала болтать по дороге домой, не придумывала реплики, чтобы не вводить собеседников в уныние. Но Михаил так сиял, что внутри потеплело и девушка ответила:
– Да вот, планирую продать мамин дом.
– Почему?
Простого ответа на этот незатейливый вопрос у Милы не было.
– Мама умерла чуть больше месяца назад… – начала Мила и осеклась: в горле заворочался колючий ком, как некстати!
– О, мои соболезнования… – моментально отреагировал Мишка. И помолчав, добавил, – так ты приезжала недавно? И ничего не сказала, – парень с напускным укором покачал головой.
– Да я была одним днем, буквально, – Мила обрадовалась смене темы. – На работе дольше не отпускали.
– А сейчас надолго планируешь задержаться? – в голосе Мишки сквозила надежда.
– Думаю, неделю точно. А кстати, у тебя нет знакомых риелторов?
В маленьких городах всегда все делается по знакомству. Никаких безликих сервисов по подбору персонала, только личные связи и непосредственное общение лицом к лицу. Еще одна трудность для человека, старательно не поддерживающего связи.
Машина резво пролетела лабиринт узких улочек и дом был уже рядом.
5
В тот день Миша Игнатов проснулся до будильника, за бессмысленные семь минут до сигнала.
На завтрак – слегка почерствевший хлеб с колбасой и растворимый кофе. Сегодняшнюю смену нужно начать пораньше, а вечер выделить под холостяцкие радости: пиво и новый сиквел известного ужастика. Отдыхать тоже важно, даже мужикам в разводе.
Разделавшись с нехитрым завтраком, Михаил взял ключи и мобильник и оглядел квартиру перед выходом. В груди екнуло: слишком голым стал дом без Марины. Но все, что ни случается – к лучшему. Мишка был оптимистом.
Парень подъехал к вокзалу как раз перед утренним поездом из столицы. Вышел, оперся о грязноватый бок своей тойоты и закурил. Поезд уже виднелся вдали, натужно гудящая машина двигалась медленно, неумолимо приближаясь к тупику. Наконец поезд остановился. На перрон высыпали курортники с детьми и чемоданами и расползлись по площади.
К машине Михаила направилась тучная женщина в кепке, она катила распухший чемодан на скулящих колесиках.
– Извините, я не еду, – сказал Мишка и бочком поспешил к другому автомобилю.
Его внимание привлекла девушка со знакомым сосредоточенным лицом: Мила Куприянова, бывшая одноклассница и первая любовь. Сначала она шарахнулась, когда он поздоровался, будто от заразного. Но затем ее плечи расслабились, и подобие улыбки затронуло губы.
В дороге Мила выглядела напряженной, как струна. Мишка помнил ее в детстве: пушистые волосы, искрящаяся улыбка. Он влюбился тогда по-детски светло и безнадежно и потом с болью наблюдал, как она менялась со смертью отца и какой-то болезнью матери. Глаза, некогда лучистые, становились темнее и жестче, рукава длиннее, улыбка реже.
Потом еще эта история с ее другом (парнем?) Витькой Ивановым. Кажется, неудачно взорвавшаяся петарда оставила ему некрасивый ожог на пол-лица. Печально, да. Мила после стала вовсе сторониться людей, не общалась с одноклассниками. Как будто винила себя.
Поездка до дома заняла минут пять – плюсы маленьких городков. Добравшись до нужного дома, Миша припарковал машину в ароматном от цветущей сирени дворе.
Глава 2
1
Мила вышла из машины и замерла перед домом.
– Ну, я поехал? Отдохнешь с дороги, а вечером встретимся, – сказал Мишка в приоткрытое водительское окно и повернул ключ зажигания.
Девушка кивнула. Запах сирени пробуждал воспоминания о детстве. Беззаботном и терпком, как ягоды тутовника. Здесь Мила была счастлива, до того дня, как папа не проснулся. Его гроб потом стоял в доме посреди зала, на месте стола на Новый год. Пока мама ждала священника для отпевания, Мила пробралась в комнату и дотронулась до папиной руки с безумной мыслью: что если он все-таки спит? Но рука была холодной, как брикет мороженого. Он не был похож на спящего, он был похож на копию самого себя из воска.
Мила тряхнула головой, отгоняя воспоминания.
Девушка поднялась по бетонной лестнице без перил к выцветшей входной двери, нашла ключи и не без усилий отперла дом.
Затхлый запах забытого жилища и потухших надежд ударил в нос. Сколько она не была здесь? Лет десять. Уже тогда дом не был сказочным пристанищем из детских воспоминаний. А сейчас и вовсе стал карикатурой.
Съежившийся, погасший, пыльный. Пластмассовым взглядом смотрел с полки плюшевый мишка. Разводы ржавчины на раковине проедали до самого нутра, как кислота. В легких кончился воздух, вдох не давал облегчения. Мила выбежала во двор и прислонилась лбом к кирпичной стене. Прошлое не хотело, чтобы она возвращалась. И это было взаимно.
Трясущимися руками девушка достала телефон и хотела набрать Мишке, может быть вместе с кем-то будет не так разъедающе. Мишиного номера у нее не было.
Быстро отправив сообщение в соцсети, где они с Михаилом были «в друзьях», Мила села на ступеньку, впившись взглядом в сирень и стараясь восстановить дыхание.
2
Мишка получил сообщение, когда вез клиента – усатого добродушного толстячка, к выезду из города.
«Если сможешь, приезжай, пожалуйста. Мне тут одной слишком…»
Видимо, Мила не смогла подобрать слова, но Миша понимал. Тяжело находиться в доме, где был счастлив в прошлом, и где все рухнуло.
Минут через тридцать он уже подъехал к знакомому двору и застал бледную Милу на лестнице, ведущей в дом. Кривоватые бетонные ступеньки наверняка были холодными, но девушку это, похоже, не беспокоило. Увидев Мишку, Мила встрепенулась, как птенец, во взгляде появилась осмысленность.
– Прости, что отвлекаю тебя! – с жаром заговорила девушка и осеклась.
– Да все в порядке, – заверил ее Миша. Ему было так тепло от собственной нужности, – ну давай, показывай свои хоромы!
Мила вошла вслед за Мишкой, скользнув взглядом по плюшевой игрушке. Кажется, теперь она не источала яд, а выглядела просто милой до убогости деталью.
Ребята занялись подключением газа и воды.
Наконец дом ожил свистящим чайником и гудящими трубами.
– Ночи еще прохладные, может включим отопление? – предложил Михаил.
– Здесь в подвале котел, вечером, думаю, сможем включить. А сейчас мне надо собрать личные вещи и подготовить дом к продаже, – под тяжестью этой задачи Мила просто осела на пол.
– Не волнуйся, мы со всем разберемся: начнем с кухни и все упакуем, что захочешь заберешь, остальное отнесем на помойку.
Мила благодарно посмотрела на Мишку, но тут же сникла.
– Тебе не стоит оставаться со мной долго. Это… небезопасно.
– Да что ты такое говоришь, – насупился Миша. Ему так нравилось быть нужным, причем именно ей.
– Ты знаешь, что случилось с соседями, с которыми я жила, пока мама была в больнице в тот раз?
– Нет, но…
– Послушай, это правда важно. Их сын утонул в Черном озере, отец не смог вынести и ушел из семьи, а мать слегла с тяжелой депрессией.
– Слушай, тебе не приходило в голову, что это просто совпадение? Да, ужасная трагедия, но при чем тут ты? – Миша присел рядом с Милой, не решаясь дотронуться до ее руки.
Мила будто превратилась в каменную горгулью. Даже дыхания почти не было слышно.
– А Витя Иванов? Он еле выжил тогда. Понимаешь, все! Все, кто становятся близкими мне, умирают или сходят с ума, – Мила наконец разрыдалась, закрыв лицо дрожащими руками.
– Ну все, все, – бессмысленно залепетал Мишка, гладя ее по волосам. Он не знал, что еще мог сказать.
– А мой психолог? Мы почти проработали этот страх и… и пришли к выводу о совпадении… как он попал в автокатастрофу, – голос Милы прерывался сдавленными всхлипами, – ты должен будешь уйти!
– Хорошо, хорошо. Я привезу тебе коробки для упаковки вещей и уйду. Приеду помочь отнести. Так сойдет?
– Угу, – Мила жарко закивала.
– Иди умойся что ли, – Мишка по-отечески тепло обхватил ее за плечи.
Через пятнадцать минут, в течение которых Мила пристыженно молчала, Михаил уехал на поиски картонных коробок.
Мила осталась одна, тишина дома навалилась на нее, как каменная глыба.
…ни охнуть, ни вздохнуть.
Как будто ночь на все проклятие простерла
Сам Дьявол сел на грудь.*
В голове всплыли строчки любимого стихотворения юности. Тишину прорезал телефонный звонок, Мила вздрогнула. Звонил стационарный телефон. Неприятное чувство заскреблось где-то в подсознании. Мила сняла трубку.
– Ты вскочишь и бежишь на улицы пустые. Но некому помочь, – сказал знакомый голос в трубке. Мамин.
Тут смутное беспокойство оформилось в мысль: телефон не подключен. Мила бросила трубку и осела на пол, раскачиваясь вперед-назад. Ужас перед собственным безумием сковал мысли. Надо поднять дозу нейролептиков.
Мила, стараясь дышать глубже, поднялась и стала искать таблетки в косметичке. Заветного блистера не было. Игры чертового разума. Мила высыпала содержимое и стала перебирать каждый предмет: бальзам, салфетки, зеркало, обезболивающее, от тошноты, вот он, наконец, кветиапин! Девушка положила в рот две таблетки и с трудом проглотила, царапнув горло.
3
Когда Миша приехал с коробками и продуктами, Мила спала, свернувшись зябким калачиком. Он тихонько снял покрывало с дивана и накрыл ее. Дернувшись, девушка открыла глаза:
– Миша? Я… Кажется, уснула, – Мила терла опухшие глаза, и этот жест вызвал у Миши прилив небывалой нежности.
– Здесь жуткий холод, прости, я задержался, нужно было матери помочь…
– Да все в порядке, кажется… Спустишься со мной в подвал, включить котел?
– Конечно, пойдем.
Вход в подвал был снаружи дома, через крошечную покосившуюся дверцу. Мила первая пробралась внутрь. Запах сырости вернул в безмятежное детство, Миле он всегда нравился. Мишка, покряхтывая, шел следом. Темнота обхватила их нежными объятиями. Включив фонарики на телефонах, ребята осторожно двинулись вглубь.
Лучи фонариков осветили бетонные стены и красного монстра посреди комнаты – газовый котел. Пока Миша возился со спичками, Мила прошла в следующую комнату. Здесь по периметру стояли пустые деревянные стеллажи и пахло чем-то приторным. В дальнем углу Мила увидела какую-то кучку, обведенную в круг. Сзади бахнуло: котел ожил синеватым пламенем и Мишка радостно воскликнул: «Готово!»
Мила не могла отвести взгляд от бесформенной кучи в углу. Что-то в ней притягивало и пугало одновременно. Почувствовав Мишкино дыхание, Мила обернулась. Он опередил ее и подошел ближе к куче, сел на корточки.
– Что это? Кость?
Горло Милы сковал животный страх. Она увидела белеющую кость, скулы свело, а рот наполнился слюной. Подавив приступ рвоты, Мила наклонилась. Часть ее хотела рвануть к выходу, на свежий воздух, но что-то тянуло ее к этой безобразной куче, что-то темное и властное. Мила поняла, что стоит внутри очерчивающего круга. Девушка подняла глаза на тревожно вставшего Мишу. Неведомая рябь прошлась между ними. Мила схватилась за голову и, выпрыгнув наружу из круга, побежала к выходу, снеся по пути один из стеллажей.
Ночь густым сиропом плескалась снаружи, воздух был свеж и сладок. Мила села на ступеньки, глубоко дыша. Наваждение отступало.
Миша выбрался следом и оперся о стену дома рядом с Милой.
– Надо будет убрать эту… хрень перед продажей, – тихо сказал он.
– Угу, – кивнула Мила.
– Когда ты встала внутрь, видела? Воздух, как от огня поплыл… Так странно…
Мила подняла на Михаила огромные от удивления глаза.
– Ты… Это видел? Значит, не галлюцинация, – едва слышно прошептала Мила.
Глава 3
1
– Может тепло от котла, или свет так падал, – Миша болтал уже минут пять, пытаясь придумать произошедшему логичное объяснение.
Мила грела руки чашкой чая французского стекла, думать не хотелось. В мозгу плескался кветиапин, затормаживая и клоня в тягучий сон.
Миша орудовал ножом, отделяя прохладные розовые кругляшки колбасы.
– Поешь, ты ж целый день голодная, – Миша придвинул к Миле тарелку с кривоватыми бутербродами.
– Да… спасибо, – Мила взяла еду почти не трясущимися руками и поднесла ко рту.
Миша отвернулся к столу, на котором готовил. Железный лязг заставил Милу вздернуть голову: нож соскользнул со стола и упал, воткнувшись в пол рядом с ногой Михаила.
– Черт, началось, – дрогнувшим шепотом сказала Мила и, уже громче, добавила, – тебе пора уезжать!
– Ну вот еще, – недовольно отозвался Миша, – просто моя неловкость.
– Пожалуйста… – в голосе Милы стояли слезы.
Мишка упрямо покачал головой.
– Я буду здесь. С тобой, – в его голосе звучала каменная твердость.
– Пошел вон! – крикнула Мила, швырнув бутерброд на тарелку.
– Даже не пытайся, лягу на пороге, на коврик.
Мила съежилась, по щекам покатились слезы. Ее тяжелым куполом накрыл стыд за то, сколько облегчения было в этих слезах.
2
Миша собирал бутерброд для себя, как вдруг нож задрожал и поехал к краю стола. Едва успев убрать ногу от летящего острия, он почувствовал укол тревоги.
Здесь явно творится что-то странное.
Мила завела свою шарманку, что он должен уйти, но, очевидно, это последнее, что ему стоит делать. Она горько плакала над своей чашкой, кажется, даже роняя слезы в чай. Миша сел рядом. Руки просились обнять ее, но что-то его сдерживало. Чувствуя себя не в своей тарелке, Миша наконец решил выйти в туалет. Неловко извинившись, он выбрался из-за стола.
Свет в туалете включался справа, за дверью. Пока Миша искал злополучный выключатель, его глаза немного привыкли к темноте и он отчетливо увидел тень, стоявшую перед зеркалом. Сердце подпрыгнуло и ухнуло вниз. Включив, наконец, свет, Миша вытер со лба пот: никого не было. Холодок полз по спине, пока он мочился. Моя руки, Миша рассматривал свое отражение на предмет кругов от усталости и красноты глаз. Видимо, он очень устал, раз мерещится всякое. Но Милу он тут точно одну не оставит.
