Горький шоколад

Мария Анро

Горький шоколад

Пролог

Поздний пятничный вечер в Калифорнии был теплым и томным, будто сама ночь медленно выдыхала накопленное за день солнце. Воздух, густой от запаха соли и нагретого асфальта, висел неподвижной дымкой. На главных бульварах еще теплилась жизнь – слышался смутный гул голосов, лязг посуды из открытых дверей кафе, редкий смех, – но здесь, на Олвер-стрит, уже воцарилась пустынная тишина. Люди разошлись по домам, уставшие от недели, растворились в уютном свете окон, чтобы отдыхать с семьями или друзьями. Океан, темный и бескрайний, глухо рокотал где-то внизу, но набережная опустела; последние любопытствующие, наслаждавшиеся кроваво-оранжевой полосой заката, давно свернули к парковкам. Влажный песок теперь поглощал лишь следы чаек.

Девушка шла вдоль бетонного парапета, отделявшего мир людей от вечного дыхания Тихого океана. Ее шаги были медленными, усталыми, но ритмичными. Завернув с променада на пустую улицу, она погрузилась в зону глубокой тени, отброшенную высокими, спящими виллами. Воздух здесь стал прохладнее, пахнул жасмином и пылью. Она спокойно перешла пустующую дорогу, даже не взглянув по сторонам; где-то далеко, может быть, на шоссе, гудели машины, но этот звук был частью фона, таким же естественным, как шум прибоя. Она размышляла о планах на завтра – о чашке крепкого кофе на балконе, о звонке матери, – и мысли эти были тихими, мирными, обволакивающими, как этот теплый сумрак.

Пройдя на небольшую Флоренс-авеню – узкую, как щель между громадами гаражей и высоких заборов, – она услышала новый звук. Сначала это был лишь далекий, приглушенный вой, похожий на яростный рой пчел, где-то в лабиринте соседних кварталов. Он не вызвал тревоги. Просто еще один шум большого города, может, мотоциклист торопится домой. Она не обратила внимания, продолжая свой путь, утопая в умиротворении предвкушения домашнего уюта. Но звук не растворялся в фоне. Он нарастал, катясь волной, превращаясь в конкретный, металлический рев, в котором читалась не скорость, а ярость. Резкий, сухой треск разрезал тишину, и этот звук уже был слишком близко, слишком громко, несуразно втискиваясь в узкое горло переулка.

Инстинкт заставил ее замедлить шаг. И развернуться. Она сделала это неспешно, вполоборота, еще не понимая, лишь чувствуя ледяную искорку беспокойства где-то под ложечкой.

Из-за крутого поворота, с визгом шин, выкатила машина. Низкий, приземистый силуэт спорткара. Он не ехал – он бился о стены улицы, как пуля в стволе. Фары, слепящие, бешеные, выхватывали из мрака клубы пыли, искаженную гримасу ее собственного лица. Машина виляла, ее заднюю часть швыряло из стороны в сторону, колеса теряли сцепление после того лихого, отчаянного поворота, что вывел ее сюда.

Девушка застыла. Не от ужаса, даже не от осознания. Тело, секунду назад расслабленное и послушное, вдруг стало чужим, тяжелым. Мозг выдавал одну пульсирующую команду: «Двигайся!» – но ноги будто вросли в нагретый асфальт. Весь мир сузился до двух точек: до этих двух ослепительных фар, стремительно растущих в размерах, и до бледного пятна лица за затемненным лобовым стеклом.

За этим стеклом, в коконе воющего мотора, сидел светловолосый парень. Его пальцы, белые от напряжения, впились в руль. Сегодня была его первая гонка, нелегальный заезд на окраинах Санта-Моники, и он, к своему жгучему стыду, отставал. Отставание было не просто проигрышем; оно было публичным позором, пятном на только формирующейся репутации. И поэтому он принял решение – гениальное, как ему казалось, – срезать через этот лабиринт тихих улиц, чтобы вырваться на главную Оушн-авеню первым. Он гнал, зная, что основные артерии города пусты в этот час. Но в пьянящем адреналином угаре он забыл простую истину: скорость на такой крошечной улочке – это не смелость, а смертельная глупость. Он горел одним желанием: если не выиграть, то хотя бы не прийти последним. Как же репутация? Мысль билась в висках в такт оборотов двигателя.

Он выругался, коротко и грязно, когда почувствовал, как заднюю ось заносит. Руки судорожно вывернули руль, но физика была не на его стороне. И только тогда, в пересекающихся лучах уличного фонаря и его собственных фар, он увидел ее. Фигуру в центре дороги. Неподвижную. Его мозг, перегруженный расчетами траектории и оборотами, на миг отказался обрабатывать информацию. Потом осознание ударило, как ток. Слишком поздно. Скорость была запредельной, дистанция – ничтожной. Тормозить – значит уйти в неуправляемый занос и врезаться наверняка. Выруливать – некуда. В его глазах, широко распахнутых, отразился не просто страх, а чистая, животная паника, смешанная с досадой. Проклятье.

Удар.

Он был не просто сильным. Он был гулким, низким, костным. Звук не хлопка, а глухого, тяжелого удара. В салоне парня мир на мгновение взорвался белым светом и оглушительной тишиной, сменившей рев мотора. Капот под ним смялся, приняв форму, которой там никогда не должно было быть. В стекле, прямо перед ним, на миг мелькнуло, отразилось и исчезло что-то светлое – платье? волосы? – и тут же залилось тьмой.

Тело девушки отбросило. Не по изящной дуге, как в кино, а с жестокой, уродливой прямолинейностью. Оно перевернулось в воздухе, безвольное и бесформенное, и рухнуло на обочину, в придорожную пыль, у подножия чужого забора, с глухим, окончательным стуком. Она не сделала ни малейшей попытки подняться, сгруппироваться, встать. Не шелохнулась. Лежала, неестественно скрюченная, частью тени, частью мусора на краю асфальта.

В салоне стояла тишина, звонкая от адреналина. Парень, не сбавляя скорости – машина, по инерции, почти сама вынесла его на соседнюю, более широкую улицу. Он судорожно глотнул воздух. Запахло горелой резиной, горячим маслом и чем-то новым, сладковато-медным, пробивающимся через систему вентиляции. Он сделал глубокий, прерывистый вдох, потом выдох. Руки на руле дрожали. Взгляд метнулся на зеркало заднего вида. В темноте поворота ничего не было видно. Только мрак.

И тогда случилось самое страшное. Мозг, не в силах обработать катастрофу, щелкнул, как переключатель. Мысли о случившемся, острые и режущие, были быстро, почти насильственно, переключены. Он подумал о том, что теперь уж точно проиграет. Подумал о поврежденном капоте, о том, что скажут ребята. Сможет ли он участвовать в следующей гонке? Нужно будет найти нового механика, того, кто не задает лишних вопросов. Мотор ревел ровно, машина послушно вела себя на прямой. Мир за окном снова стал просто дорогой. Он не прибавил газу, но и не сбросил. Просто продолжил путь, уплывая в ночь, увозя с собой гул в ушах и тень в зеркале, которая так и осталась неразличимой.

Девушку нашли минут через двадцать. Не герои, а просто прохожие, пара возвращавшихся с позднего ужина. Они сначала подумали, что это куча тряпья. Потом увидели. Женский крик разрезал ночь, уже не яростный, а пронзительный, полный ужаса. Зазвонили телефоны, голоса срывались на визг. Скорая примчалась быстро, сирены, разорвавшие тишину спального района, были похожи на вопль самой этой ночи.

Фонари выхватили из мрака сцену, слишком яркую, слишком детальную. Удар пришелся на левую часть туловища – роковое совпадение траектории и позы. Врачи, их лица напряженные и профессионально-бесстрастные в этом сюрреалистическом свете, работали быстро, почти молча. Давя на артерии, пытаясь остановить черную, блестящую лужу, растекавшуюся по асфальту. Перекладывая безвольное тело на носилки с мягким, жутким шлепком. «Жива», – бросил кто-то, и это слово прозвучало не как надежда, а как констатация факта для следующего этапа пытки.

В машине, уже мчавшейся по ночным улицам с воем мигалок, главный врач, оставаясь на линии с диспетчерской, говорила четко, без тени сомнения, ее голос был холоден, как сталь скальпеля:

– Множественные открытые переломы, размозжение тканей левой нижней конечности, массивная кровопотеря. Нужна срочная операция, направление в хирургию. Готовьтесь к срочной ампутации выше колена. Повторяю: ампутация.

Многие жизненные решения – мелкие, эгоистичные, принятые в пылу момента – могут необратимо исказить ход жизни других людей, разбив ее, как хрупкое стекло, о капот случайности. Как случилось и в этот раз. Тихий вечер, желание доказать что-то призрачной «публике», пустая улица, усталая девушка – все это сплелось в тугой, окровавленный узел, который уже нельзя было развязать. И пока машина скорой врезалась в светящуюся пасть приемного покоя, а гоночное купе исчезало в темноте где-то на севере, судьба, хлопнув дверью, готовила для них новую реальность. Реальность, которая начиналась не с завтрашнего утра, а с тяжелой, фантомной боли в конечности, которой больше не будет существовать.

Глава 1

Как часто вам хотелось умереть? И хотелось ли вообще? Не в драматическом, театральном смысле, с поэзией и черными лепестками роз, а тихо, практично. Наверняка многие сталкивались с мыслью «лучше бы меня не было». Не важно, была ли это детская невзаимная влюбленность, подростковый позор, который нам казался концом всего. А возможно, вы столкнулись с тем, после чего смысл жизни был попросту не ясен. С пустотой настолько плотной и физически ощутимой, что она давила на грудную клетку, мешая дышать. Именно это случилось и у меня.

Уже полгода я живу и точно знаю: смысл моей жизни испарился. А точнее, его отобрали. Жестоко, больно и с леденящей душу будничностью, как выносят мусор в пять утра. Без права на возвращение, без объяснений, без малейшей тени справедливости.

Полгода назад меня сбили.

Не красивый молодой человек в дорогой машине на пустынной ночной дороге под дождем, как в дешевом романе. Нет. Это была обычная пятница. Воздух был наполнен прохладной свежестью с океана и теплым дыханием уходящего дня. Я шла от здания театра «Варьете», где наша труппа репетировала новый, амбициозный проект – современную интерпретацию «Жизели». Я несла в себе ту благородную, сладкую усталость, которая знакома каждому, кто отдал себя искусству до последней капли пота. Мышцы ног приятно ныли, спина была влажной от напряжения, а в голове крутилась сложная партия из второго акта. Я даже напевала ее себе под нос. Я была счастлива. Нет, я была больше, чем счастлива. Я была на своем месте.

А потом… потом был свет. Ослепительный, рвущий сетчатку белый свет фар, который не отъезжал в сторону, а рос, заполняя собой вселенную. И звук. Не скрежет тормозов, а глухой, животный удар, сотрясший весь мой мир. Адреналин, эта хитрая молекула, вырывающая из памяти самый страшный кусок, сделал свое дело. Не осталось ни лица за стеклом, ни марки машины, ни цвета. Только свет, звук и потом… ничего.

А теперь я была здесь. В этой пастельной, бесшумной и невероятно дорогой, в нынешней для меня ситуации, частной клинике где-то на окраине Сан-Хосе. Мне говорили, что мне повезло. Повезло остаться живой. «Вы выжили! Это чудо!» – восторгался молодой врач в первую неделю. Его энтузиазм угасал пропорционально тому, как я приходила в сознание и начинала понимать масштаб катастрофы.

Повезло ли?

У меня больше не было левой ноги. Её ампутировали. Изначально, после многочасовой операции, был призрачный шанс спасти хотя бы часть, до колена. Но началась гангрена. Инфекция. Мое тело, всегда бывшее моим союзником, моим инструментом, предало меня. Вторую операцию я уже почти не помню. Помню только лицо матери на экране телефона – серое, размытое слезами, – и голос хирурга, спокойный, усталый: «Мы сделали все, что могли. Пришлось уйти выше». Выше – это означало практически до бедра. Осталась лишь небольшая культя, жалкий, болезненный обрубок, который даже под одеялом выглядел как чудовищная ошибка мироздания.

И знаете, в чем заключалась насмешка судьбы? Я была балериной. Не просто девочкой, ходившей в кружок после школы. Я была на пороге большой карьеры. Меня уже заметили. Мое тело – его линии, выворотность, подъем, невероятная для моего роста гибкость – было предметом тихого восхищения и громкой зависти. Я пахала ради этого последние десять лет, выжимая из себя все соки, отказывая себе в пирожных, в вечеринках, в нормальной подростковой жизни. Мой мир сузился до барре, станка и зеркального зала. И я была счастлива в этом мире. Он был моим. А теперь его не было.

Я родилась в Гамбурге, в городе дождей и готических шпилей, в стране, в которую моя мама, Лаура, переехала ради мужчины. Ради моего отца, немца с холодными голубыми глазами и фамилией, которая звучала как финансовый отчет. Он бросил её практически перед родами, оставив лишь короткую записку и счет за неоплаченную квартиру. Мама могла сломаться. Многие ломались. Но она была из того теста, из которого делают крепости. Она осталась. Воспитывала меня, находила подработки: уборщицей, официанткой, продавщицей на рынке. И я была бесконечно благодарна за то, что у меня такая мать. Она находила смысл и красоту в любом, даже самом черством деле. Потом, по ночам, когда я засыпала под мерный стук швейной машинки, она шила. Ей это запрещал отец, называя «цыганским ремеслом». А когда он исчез, она вернулась к тому, к чему у нее изначально лежала душа. Из обрезков и старых тканей она создавала маленькие шедевры. Со временем это переросло в собственное небольшое ателье. Мы не жили в роскоши, но у нас было уютно, вкусно пахло чаем и тканью, и всегда звучала музыка.

Я была наполовину немкой, но честно говоря, я пошла полностью в мать – те же темные волосы, которые на солнце отдавали шоколадным оттенком, тот же разрез темных глаз, тот же острый подбородок. И меня это устраивало. Я училась там, в Германии, но моё сердце тянулось куда-то ещё. К солнцу, к океану, к пространству. Когда встал вопрос о профессиональном балетном образовании, выбор пал на Калифорнию. Здесь была одна из лучших программ для молодых танцовщиков, совмещенная со старшей школой. Это был наш с мамой прыжок веры. В семнадцать я оказалась одна в Сан-Франциско, в крошечной студии с видом на пожарную лестницу и вкалывая в балетном зале.

И у меня получалось. Чертовски хорошо получалось. Театр был моим храмом и каторгой одновременно. Каждый день – изнурительные тренировки, боль в вывернутых до предела мышцах, мозоли, ссадины. Но вечером, на сцене, под светом софитов, эта боль преображалась в невесомость, в полет. Я начала строить карьеру, которая должна была стать триумфальной. Мне пророчили место в одной из ведущих трупп страны. А потом… та пятница. Белый свет. Тишина.

И вот я здесь. Балерина без ноги. Балерина без будущего. Неудачница, которая потратила жизнь на путь, который оказался тупиком. И всё это – не из-за своей ошибки, не из-за падения на репетиции, не из-за предательства тела. Из-за кого-то, кто, вероятно, даже не удосужился как следует затормозить. Дело завели, разумеется. Ко мне приходили полицейские – двое в начищенных до блеска туфлях, с равнодушными лицами. Они задавали вопросы, на которые у меня не было ответов. Потом их визиты стали реже. А через месяц старший из них, детектив с щеточкой усов, просто развел руками: «Свидетелей нет, камеры на том перекрестке неисправны. Дело в подвешенном состоянии, мисс Кэрролл. Мы делаем всё, что можем». В его глазах я прочитала другое: «Забудь. Такое случается».

После их ухода ко мне зашла медсестра, Марта, полная женщина с усталыми, но добрыми глазами. Она принесла мои таблетки и, пока я их глотала, покачала головой, понизив голос до конфиденциального шепота:

– Бывает же так, натворил делов, а тебя покрывают. Мне так жаль, дорогая. Искренне жаль.

Я замерла с пластиковым стаканчиком в руке.

– Вы о чем?

– Ну как же, полиция же приходила к тебе, – она оглянулась на дверь, – я потом в коридоре подслушала их разговор с главврачом. У них там свои разборки. Сказали, мол, дело нужно «успокоить», что у водителя большие связи, шишка какая-то. Вот и всё, ничего не сделать.

Она посмотрела на мое онемевшее лицо и вдруг смутилась, поняв, что я ничего об этом не знала.

– Ой, да я, наверное, лишнее… Ты не переживай, выздоравливай. – И она поспешно вышла, оставив меня наедине с леденящей истиной. Меня не просто сбили. Меня стерли. Случайную девчонку на пешеходном переходе. И тому, кто это сделал, даже не придется сказать «извините».

Гнев был настолько ярок и жгуч, что на секунду пересилил отчаяние. Но потом пришли счета. Лечение, операции, реабилитация – цифры с длинными хвостами нулей, которые заставляли кровь стынуть в жилах. У меня не было такой страховки. Мама, узнав, рвалась сюда, но я отговорила ее. Билеты из Германии, проживание здесь – это были бы новые долги. Вместо этого она выслала мне все свои сбережения – крошечные, выстраданные деньги, накопленные за годы шитья по ночам. Господи, как мне было стыдно! Как унизительно было принимать эти деньги, зная, что она теперь ест одну картошку и отказывает себе в новом пальто.

Я решила досрочно выписаться. Дальнейшую реабилитацию – если это можно так назвать – попробовать проходить дома. Но где был мой дом? Аренда студии съедала последние деньги. Работы не было. Кто возьмет на работу девушку на костылях с ампутированной ногой, без опыта, кроме как в балете? Варианты рисовались фантастические: кассиром (стоять нельзя), офис-менеджером (передвигаться по офису нужно), хостес (нужна «приятная внешность без изъянов» – так и было написано в одном из объявлений). Цинизм мира обнажился до костей.

Протез… Да, мне о нем говорили. Современный, высокотехнологичный, который позволит хотя бы нормально ходить. Его цена была сопоставима с подержанной иномаркой. На мои вопросы о вариантах подешевле врач лишь сочувственно хмурился: «С этим не экономят, мисс Кэрролл. Плохой протез – это новые проблемы, язвы, боли. Подумайте. У вас еще есть время до выписки». Я не думала. Я знала. У меня не было не то что на протез – у меня не было на жизнь.

Утро за день до выписки было серым и безликим. Я доковыляла на костылях до умывальника в палате, пытаясь хоть как-то причесаться. Меня бесило мое отражение. Я помнила, какой я была. Мои волосы, всегда длинные и густые, даже после самых тугих балетных пучков, сейчас висели безжизненными прядями. Лицо осунулось, скулы стали слишком острыми, под глазами залегла тень постоянной боли и бессонницы. Глаза… когда-то в них играл странный свет. На солнце темно-карий, почти черный пигмент отступал, обнажая скрытые в глубине золотисто-зеленые искры, как у дикой кошки. Сейчас они были просто темными. Потухшими. Я всегда была в безупречной форме – сильная, с рельефом каждого мускула. Сейчас под больничным халатом угадывалась жалкая худоба и этот страшный, неровный силуэт с одной пустой штаниной.

«Пройдясь» с костылями по коридору до конца и обратно – обязательная мучительная процедура, которую прописали врачи, – я вернулась в палату, уже выдохшись. Вдруг в дверь постучали. Негромко, но твердо.

Я обернулась, усаживаясь на край кровати. В проеме стоял мужчина. Лет пятидесяти с небольшим, но выглядевший на удивление подтянуто и энергично. Он был одет не в больничный халат, а в идеально сидящий костюм цвета морской волны, дорогой, но без кричащего лоска. Его седеющие у висков волосы были аккуратно уложены, а лицо, с правильными, благородными чертами, освещала мягкая, теплая улыбка. В руках он держал кожаную папку. Он выглядел как адвокат высшей лиги или очень успешный профессор. Но в его спокойных серых глазах читался не столько интеллект, сколько власть. Спокойная, незыблемая, как скала.

– Здравствуйте, – выдавила я, инстинктивно пытаясь прикрыть культю складками одеяла.

– Добрый день. Вы мисс Кэрролл? Андреа Кэрролл? – его голос был бархатным, с легкой, едва уловимой хрипотцой. Он произнес мою фамилию правильно, хотя нередко возникали вопросы о правильном произношения.

– Да. А вы?..

– Ричард Флойд, – он улыбнулся чуть шире, сделав шаг внутрь. Его взгляд мягко скользнул по палате, нашел стул и вопросительно на меня посмотрел. – Могу я присесть?

Я кивнула. Он придвинул стул, сел, сложив папку на коленях. Держался он непринужденно, но в его позе чувствовалась привычка к доминированию.

– Вы меня знаете? – спросил он, изучая мое лицо.

– Да, – медленно проговорила я. Я видела его по телевизору, в рубриках об искусстве и благотворительности. Ричард Флойд – имя из мира, который для меня был таким же далеким, как поверхность Луны. Его семья владела сетью частных музеев, фондом, спасающим мировое культурное наследие, галереями. Он был тем человеком, который решал, какая картина достойна быть спасенной, а какая – нет. И сейчас он сидел в моей больничной палате.

– Что ж, тогда я не буду ходить вокруг да около, – сказал он, и его улыбка стала немного деловой, хотя и не потеряла тепла. – У меня к вам есть деловое предложение. Необычное. Возможно, даже шокирующее. Прошу вас, выслушайте до конца.

Он сделал паузу, давая мне приготовиться. Я лишь сжала пальцы на одеяле.

– Я, как вы, возможно, знаете, занимаюсь благотворительностью. В том числе поддерживаю медицинские учреждения. Сегодня я был здесь по вопросам финансирования нового отделения и увидел вас в коридоре. Вы… привлекли мое внимание. Вы не похожи на обычную пациентку этой клиники. Вы выглядите… Знаете, я принял вас за молодую актрису или танцовщицу, попавшую в беду. Я поинтересовался, и история меня тронула. Глубоко.

Меня начало подташнивать от этой сладковатой речи. Богатый человек, тронутый историей бедной калеки. Классика.

– Если вы узнали мою историю, мистер Флойд, то вам также известно, что у меня нет средств даже расплатиться с этой «прекрасной» клиникой, – отрезала я, не стараясь скрыть горечи. – Так что если вы собираетесь предложить мне место в фонде для «особо одаренных инвалидов», то, боюсь, я не гожусь. Одаренность кончилась вместе с ногой.

Он не смутился. Напротив, его улыбка стала почти отеческой.

– Прямолинейность. Мне это нравится. Нет, речь не о благотворительности. Речь о взаимовыгодном соглашении. – Он положил папку на мои колени. – Дело в том, что у меня есть младший сын. Маркус. Ему через месяц исполняется двадцать четыре года. По завещанию его покойной матери, для вступления в полное наследство – а это не просто деньги, а доля в семейном фонде, право голоса – ему необходимо… быть женатым. Минимум на год. Формальный брак, без обязательств романтического характера. Это условие его матери, она была… романтиком и верила, что семья стабилизирует человека.

Я застыла, глядя на него, пытаясь осмыслить этот абсурд.

– Мне нужна девушка, которая согласится стать его женой на этот год. Только на публике. Никакой свадьбы. Только необходимый выход в свет несколько раз в месяц. Анонимный брачный контракт, гарантирующий вашу полную неприкосновенность и финансовую независимость после окончания срока. – Он взглянул на меня, пытаясь прочитать реакцию. – Я понимаю, как это звучит.

– Это звучит оскорбительно и нелепо, – холодно сказала я. Сердце бешено колотилось где-то в горле.

– Возможно. Но позвольте мне озвучить условия. – Он легким движением открыл папку. На верхнем листе была напечатана сумма. Цифра с таким количеством нулей, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Этого хватило бы, чтобы оплатить все долги, купить протез, о котором я не смела мечтать, и обеспечить безбедное существование себе и матери на годы вперед.

– Это – ваше вознаграждение по окончании года, – продолжил он спокойно. – Плюс, разумеется, все текущие расходы: проживание в нашем доме, одежда для мероприятий, личные нужды. И… – он сделал эффектную паузу, – я полностью оплачу вам лучший бионический протез, доступный на сегодняшний день, а также всю необходимую реабилитацию с ним. Сразу после подписания контракта.

Удар был ниже пояса. Он знал, куда бить. Он изучил меня, как экспонат для своего музея, и нашел самое больное место.

– Почему я? – прошептала я, и голос мой дрогнул. – Вы сказали – для публики. Значит, нужна девушка с безупречной репутацией, из хорошей семьи, которая умеет держаться в обществе. Я – никто. У меня нет связей, манер, я…

– У вас есть нечто большее, – мягко перебил он. – У вас есть лицо. Характер. Сила. Это ценится. А высокомерных светских кукол, готовых на такую сделку, хватает, но Маркус… он их ненавидит. С вами у него будет больше шансов не сорваться, не испортить все. – Он встал. – Я не требую ответа сейчас. В папке – все детали: проект контракта, адрес дома, условия. Прочтите. Я зайду завтра утром, перед вашей выпиской. И прошу прощения, если задел ваши чувства. Это просто… деловое предложение.

Он вышел так же тихо, как и появился, оставив меня наедине с кожаной папкой, которая жгла мои колени.

Я не хотела к ней прикасаться. Это было унизительно. Продать себя на год, стать актрисой в спектакле для богатых бездельников. Предать все, во что я верила. Силу воли матери, тяжелый труд, чистоту цели. Но… но где была теперь эта чистота? В долговой яме. В культе под одеялом. В отчаянии матери, которая готова была залезть в долговую яму поглубже моей.