Вся правда о Снежной Королеве

Марина Рождественская

Вся правда о Снежной Королеве

© М. Рождественская, текст, 2026

© Издательство «Четыре», 2026

* * *

Глава 1

Начало. Семья Богдановых

В одной тихой, уютной семье родилась девочка. Она появилась на свет в марте, и родители, недолго раздумывая, назвали её Мартой. Девочке нравилось её имя, оно казалось ей необычным, отличало от других детей. Взгляды прохожих, встречавшихся с ней, всегда замедлялись, а чьи-то губы едва заметно улыбались, когда она проходила мимо.

Марта росла в доме, где царили гармония и свет, и это отражалось в её душе. Она была доброй, нежной, заботливой, словно весенний лучик, который согревает всё вокруг. Её белокурые волосы, чуть волнистые, с лёгким золотым отливом, легко спадали на плечи, будто нити из самой солнечной туманной росы.

Фигурка стройная, осанка безупречная, умение держать спину прямо – как у настоящей принцессы. Благодаря лёгкости движений Марта, казалось, парила, не касаясь земли. Лицо её было особенным – благородным. Нет, у неё не было больших глаз с длинными ресницами, и её рот не напоминал кукольный розовый бутон. Но была в её красоте какая-то магия, строгая и нежная одновременно. Родители обожали свою дочь и каждый день благодарили небеса за её свет в их жизни.

Однажды вечером, когда за окнами уже успели погаснуть последние лучи заходящего солнца, мать, слегка смущённая, поделилась с дочкой радостной новостью:

– Скоро в нашей семье будет малыш.

Сердце Марты затрепетало от счастья, она давно мечтала о братике или сестрёнке. С радостью она начала помогать матери: вместе готовили всё необходимое для малыша, шили одеяльца, выбирали каждую деталь с любовью и заботой. Каждый толчок из маминого животика, каждое шевеление младшего братика дарили ей радость.

Но вот имя малыша… Марта переживала, что её мнение не будет учтено. Она ведь уже всё продумала. Мальчик должен был быть Марком! Ведь как красиво звучат их имена – Марта и Марк! В её воображении возникали картины: два ребёнка, богато одетые, бегают по зелёной лужайке, вокруг белоснежные стены замка, а солнце ласково светит на их золотые волосы…

Мальчик родился в декабре, и родители, недолго думая, назвали его Никитой, причём мнения сестры они так и не спросили. Марта немного грустила. «Никита»… Ну разве это сравнимо с Марком? Но её любовь к братику была безмерной. И, несмотря на всё, она приняла его имя.

Малыш подрастал, и хотя разница в возрасте между ними была почти семь лет, Марта заботилась о нём, как настоящая мама. Она его кормила, переодевала, купала, водила гулять.

Мать с благодарностью смотрела, как её дочь растёт, помогая по дому. Вслед за дочерью она стала называть сына Ником, потому что так его звала Марта – девочке казалось, что так красивее. «Ник и Марта» – звучит более складно, как бы даже согревая их мир общими чувствами.

Когда Ник подрос до восприятия книжек, сестра прочитала ему сказку «Снежная Королева». История так сильно запала в его душу, что он не мог отделаться от этих образов. Мальчик заявил, что они с сестрой – Герда и Кай.

Родители ласково посмеялись над словами малыша, но он упорно стал называть сестру Гердой и откликаться только на имя Кай. Буквально через несколько месяцев родители тоже стали называть детей этими именами. Волна дошла и до школы, в которой училась Марта, и вслед за детьми некоторые учителя стали называть девочку Гердой, думая, что родители поменяли ей имя.

Дети росли.

Герда приближалась к своему четырнадцатилетию. Уже не девочка, а юная девушка, набирающая уверенность и красоту. Её изящная фигура, гордо поднятая голова, длинная шея – всё говорило о грации. Прекрасные, золотистые локоны обрамляли её лицо, где кожа, светлая, как фарфор и каждая черта были так совершенны, что невозможно было не восхищаться.

Девочка чудесно пела, в её голосе звучала нежность и сила. Великолепно танцевала, порхая бабочкой над сценой. Рисовала чудесные картины, вышивала изысканные салфетки.

– Богом поцелованное дитя, – говорили все знакомые и соседи, а мать тихонько сплёвывала через левое плечо, боясь, как бы дочку не сглазили.

Ведь Марта была воплощением самой нежности и красоты, не зря её называли Принцессой.

А вот Кай… Он уже ходил в подготовительную группу детского сада, в декабре ему исполнилось семь лет. Этот ребёнок рос совсем другим. Шумным, смелым и бойким. Этот мальчик не боялся ничего. Его взгляд был всегда прямым, а руки – крепкими и сильными. Он не скрывался за чужими плечами, не отходил в сторону, когда ситуация требовала решительности. Он рос настоящим мужчиной, и даже старшие ребята во дворе уважали его за смелость и никогда не называли «малявкой».

Глава 2

Трагедия в новогоднюю ночь

И вот, наконец, наступила новогодняя ночь. В комнате с ковром на стене, стеклянной «горкой» в серванте и ароматом мандаринов и ёлки зазвучал бой кремлёвских курантов. Все подняли рюмки и бокалы, обнялись, поздравляя друг друга с Новым годом. Телевизор в углу показывал праздничный концерт, но никто уже не обращал на него внимания – соседи и родные с шумным весельем собирались во дворе, чтобы запустить салюты.

На улице стоял крепкий мороз, заставлявший снег хрустеть под валенками и зимними сапогами. Воздух был пропитан запахом жжёной серы от петард и лёгким дымком из чьих-то форточек, где, должно быть, продолжалось застолье. Никита и Марта стояли среди взрослых и детей, запрокинув головы к небу, освещённому вспышками разноцветных огней.

– Помнишь, как ты впервые увидел салют и сказал, что «звёзды взбесились»? – со смехом напомнила Марта брату.

Никита привычно рассмеялся. Он посмотрел на сестру и залюбовался ею: в мягкой белой шубке и пушистой шапочке, сшитых мамой из её старой заячьей шубки, она напоминала снежную принцессу. Из-под шапочки выбилась прядь светлых волос, щёки горели румянцем, а глаза сверкали, как голубые топазы. Никита знал эти камни: родители летом водили их в геологический музей, и там, увидев топазы, мальчик сказал, что они похожи на глаза Марты. Все тогда согласились с ним.

Неожиданно Никита наклонился к сестре и заговорщически предложил:

– Давай сбежим в другой двор, через дорогу! Там горка лучше, лёд ровный.

– Надо родителям сказать, – неуверенно ответила Марта.

– Ой, да они и не заметят! Мы пару раз прокатимся – и сразу назад. На дороге пусто, машин нет. В том дворе тоже люди есть – салюты запускают. Ну что с нами может случиться?

Марта посмотрела в сторону родителей, которые весело обсуждали что-то со знакомыми, и сдалась. Ей не хотелось расстраивать брата. Она любила его – младшего, озорного, но такого родного.

Они взялись за руки и побежали.

Снег под ногами был крепкий, настовый, но почему-то казался Марте странным – не весело поскрипывал, а трещал, словно прогнившие половицы в старом доме. Этот звук её немного пугал. Как будто снег хотел остановить их. Но Марта не верила в предчувствия. В их семье было принято верить лишь в любовь и взаимную поддержку. Она отмахнулась от странного ощущения и побежала дальше.

Когда дети пересекли дорогу, неожиданно – словно из ниоткуда – рядом с ними бесшумно остановилась большая серебристая машина. Это не была обычная «Волга» или «Москвич»: её металл сверкал под светом редких уличных фонарей, а габариты казались непривычно внушительными. Ребята не успели понять, откуда она взялась; казалось, машина возникла из самого воздуха, будто ждала именно их.

Марта застыла на тротуаре, её сердце бешено заколотилось. Задняя дверь машины бесшумно открылась, и в жёлтом свете салона мелькнула рука в белой пушистой шубке. Эта рука быстро и уверенно схватила Никиту за воротник его пальто.

– Эй! – выдохнул мальчик, но не успел даже пошевелиться.

Его рывком втащили внутрь.

– Нет! Остановитесь! Возьмите меня! – закричала Марта.

Её голос, полный паники, расколол морозную ночь. Но вокруг было тихо: во дворе ещё запускали салюты, смех и веселье неслись с площадки. Никто их не видел.

И тогда раздался голос. Холодный, лишённый эмоций, будто говорившей женщине было всё равно.

– Обойди машину и садись внутрь. Тогда я отпущу мальчишку.

Марта на секунду замерла. Это было бессмысленно, но голос прозвучал так, что ей даже в голову не пришло ослушаться. Она сделала шаг, потом ещё. Ветер подхватил её светлую прядь из-под шапочки.

Как только её рука коснулась дверной ручки, Никита с криком вылетел из машины, упав в рыхлый снег. Он вскочил на ноги, но только лишь успел увидеть, как двери захлопнулись, и машина, не издав ни звука, рванула с места.

Никита не видел фар, не слышал шума мотора. Машина словно взлетела, растворившись в небе, как будто её никогда и не было.

– Марта! – закричал он, рухнув на колени в снег.

Он плакал, бил кулаками по земле, но его голос терялся в безразличной ночной тишине. Только снег мягко падал с неба, покрывая его слёзы.

Родители нашли его не сразу. Сначала они решили, что дети замёрзли и пошли домой. Но когда, распахнув дверь, они увидели пустую квартиру, тревога накатила ледяной волной. В воздухе ещё витали запахи мандаринов и хвои, на столе выдыхалось недопитое шампанское, а в телевизоре весело пел кто-то из «Голубого огонька».

Но детей не было.

Сначала они звали их, заглядывали в комнаты, заглядывали даже в шкаф, словно надеясь, что те просто прячутся. Но пустота становилась всё гуще, тяжелее. Страх ещё не перерос в панику, но уже душил горло.

– Они, наверное, катаются… – пробормотал кто-то из гостей, но голос звучал неуверенно.

И тогда все, ещё не позволяя себе поверить в самое страшное, бросились на поиски.

А потом увидели его.

Никита сидел на коленях прямо в снегу под одиноким светом далёкого фонаря. Он не плакал – слёзы уже замёрзли на его ресницах. Ветер шевелил выбившуюся прядь волос, а вокруг, из соседних дворов, продолжали звучать хлопки последних фейерверков.

Но для него уже не было праздника.

И всё могло бы быть иначе…

Но машина унесла его сестру. Его Марту. Его Герду.

Глава 3

Никита

Детство Никиты закончилось в ту страшную новогоднюю ночь, когда серебристая машина унесла прочь сестру. Морозный воздух звенел от звуков праздничных салютов, но в его мире наступила тишина. Всё замерло, застыло в моменте, который раз и навсегда разделил его жизнь на «до» и «после».

Никита рыдал безостановочно до приезда «скорой помощи», сжавшись в комок на обледенелом тротуаре. Его плечи мелко подрагивали, губы пересохли от бесконечного шёпота:

– Герда… Герда…

В его глазах застыла бездна боли и страха, которых не должно быть в детских глазах. Когда врач ввёл успокоительное, мальчик мгновенно погрузился в забытьё, словно душа его сдалась, не выдержав случившегося. Он проспал сутки, свернувшись калачиком в кровати, словно пытаясь укрыться от жестокой реальности.

Когда он проснулся, комната была окутана полумраком – зашторенные окна не пропускали утренний свет. Воздух был спёртым, пахло валерьянкой и холодным чаем. Никита резко сел, огляделся, сердце его стучало в горле. В дверном проёме стояла мать – почерневшая от горя, постаревшая за эти страшные часы, с потухшим взглядом.

– Мама, так это был не сон… – прошептал он хрипло.

Голос звучал чуждо, словно принадлежал кому-то другому.

Она не сказала ни слова, просто шагнула к нему и крепко обняла. Тепло её тела не приносило утешения – оно только подчёркивало ледяную пустоту, растущую в душе мальчика. Он не заплакал. Просто отвернулся к стене, стараясь спрятаться от её взгляда, от боли, которая сочилась из её глаз, как чёрная, бесконечная река.

С того дня Никита замолчал. Родители пытались говорить с ним, но все их слова разбивались о холодное безмолвие. Никита не рассказывал, что произошло, не отзывался на вопросы, но ночами квартира наполнялась его криками. В кошмарах он снова и снова видел ту машину, слышал свист ветра и глухой голос сестры: «Я заменю его…» А потом – пустоту. Он просыпался в слезах, задыхаясь, шепча сквозь сон:

– Оставьте её… ведь вам нужен был я!

С тех пор он больше не был Каем. Это имя стало чуждым, как отрезанная часть его жизни. Даже «Ник» – ласковое сокращение, которым его звали близкие – потеряло для него смысл. Лишь полное имя – Никита – вызывало у него слабую реакцию. Только тогда он слегка поворачивал голову, но взгляд оставался пустым.

Родители водили его по врачам. В поликлинике, пропахшей хлоркой, его усаживали перед психологами – сухими, усталыми людьми в белых халатах. Они задавали вопросы, записывали что-то в блокноты, переглядывались между собой. Но Никита молчал. Он словно спрятался за непробиваемой стеной.

Он лежал целыми днями не мигая, уставившись в пустую стену, и отказывался от еды. Иногда его тело дрожало, он мотал головой, сжимая зубы, как будто боролся с невидимой болью.

Врачи развели руками. Они говорили о глубокой психической травме. Предложили госпитализацию в детское отделение психиатрической больницы, где будет круглосуточный присмотр. Их взгляды выдавали истинные мысли – они не верили в его спасение.

Пока Никиту держали на капельницах, которые поддерживали его организм, мать сидела рядом. Она держала его за руку, гладила по волосам, шептала слова, в которых не было смысла – лишь тепло её ладони удерживало сына в этом мире. Стоило ей выйти, он выдёргивал иглу. Словно хотел оборвать последнюю нить, связывающую его с реальностью.

Отец молчал. Он сидел в углу комнаты – сгорбленный, с трясущимися пальцами, которые так и не закурили сигарету. Он смотрел на сына, но видел пустую оболочку.

Каждый день становился страшнее предыдущего. Дом наполнился гнетущей тишиной. За окном шуршал январский снег, в их квартире стояла зима, которая не собиралась уходить.

Никита угасал – таял, как снег на весеннем солнце. Они уже потеряли дочь, а теперь и сын ускользал от них, постепенно исчезая в неизвестности, оставляя в их сердцах лишь пустоту и неизбывную боль.

Глава 4

Братья Богатырёвы. Неожиданная помощь

Однажды в дверь позвонили. На пороге стоял высокий худощавый подросток. Волосы его были тёмными и слегка растрёпанными, а выражение лица – задумчивым и растерянным. Он представился Андреем, сказал, что учился с Мартой в одной школе – только на два года старше – и что они были друзьями. Голос гостя дрогнул, и родители сразу поняли, что речь идёт о первой юношеской любви.

В доме было тихо, они пригласили его на кухню: им хотелось поговорить о дочери – тем более с мальчиком, который был её другом или даже любил её. Рассказать ему они могли немного, ведь сами почти ничего не знали.

Услышав, что Никита в ужасном состоянии после случившегося и ничего не говорит, Андрей попросил разрешения пообщаться с ним. В его глазах блеснула решимость, а в голосе – некоторая скрытая уверенность, будто он знал, что может помочь.

– Только, пожалуйста, не заходите к нам, пока я сам вас не позову, – твёрдо сказал подросток.

Родители переглянулись, его тон поразил их, но почему-то послушно кивнули. Им казалось, что этот мальчик, с его невидимой силой и заботой, может помочь им понять, что же на самом деле случилось с их дочерью.

– Ну и чего ты из себя строишь? – раздался над Никитой жёсткий голос. – Хорошую выбрал позицию. Как страус голову в песок, и ничего вокруг тебя не существует. Трус ты, вот ты кто!

Никита вздрогнул, как от удара. Да, слова били в самое сердце, он тоже считал себя трусом, страдал от чувства вины.

Не смог постоять за сестру, остановить её, не смог даже запрыгнуть в машину, вцепившись в руку, которая сначала держала его, а потом отшвырнула, как ненужную игрушку. А он даже не смог закричать, не смог сдвинуться с места, не смог ничего сделать. Эта мысль камнем лежала на его груди. Будто холодные руки снова держат его, как тогда. Никита знал, что это ощущение: он был слабым, он был трусом – никогда не отпустит его.

Но ему стало обидно, что кто-то обвиняет его. Откуда этот парень знает, как всё было? Какое имеет право так говорить?

Никита повернулся к говорившему. Андрея он знал, видел их с Мартой – они часто гуляли в парке после школы. Мальчик даже ревновал сестру, но она успокаивала братишку и говорила, что любит только его, а Андрей просто друг. И вот теперь этот друг смеет обвинять его – Никиту.

– Да что ты знаешь, чтобы так разговаривать со мной?! Ты не понимаешь, ты даже не представляешь, каково это! – крикнул Никита, его лицо исказилось от злости, но в глубине глаз чернела бездна отчаяния. – Она была так близко… так близко, и я ничего не сделал. Я стоял как пень, ничего не почувствовал… Я сам – причина того, что её увезли! – его крик эхом отозвался в комнате.

Родители в соседней комнате дёрнулись от его крика и хотели бежать к сыну, но вспомнили наказ Андрея. И, взявшись за руки, остались сидеть в ожидании дальнейшего развития событий.

– Конечно, я ничего не знаю, и родители ничего не знают, и милиция тоже. А почему? Потому, что ты никому ничего не говоришь. Лежишь тут и страдаешь, а в это время твою сестру увозят всё дальше, и мы все теряем драгоценное время.

Никита замер. Он вдруг осознал, до какой степени прав этот Андрей. Марте нужна помощь, но никто не может ей помочь – все тёмные уголки той новогодней ночи скрывают правду, которую Никита носит с собой в молчании.

Осознание своей вины накрыло мальчика с новой силой. Он зарыдал в голос. Он больше не мог выдерживать чувство вины, отчаяния, дикую боль от потери сестры и полнейшее бессилие.

Захлёбываясь, он рассказал о том, что случилось, и повторял эту историю снова и снова. Уже и родители сидели рядом, обнимая его, и Андрей смотрел с болью и сочувствием, но Никита никак не мог остановиться.

– Я позвал её на горку, она не хотела, уговорил. Знал, что она мне не откажет. Я виноват во всём, жить не хочу! – кричал мальчик. – Она же, эта женщина, меня схватила, а Герда сказала, что заменит меня, пошла и села в машину, а я, я! ничего не сделал, чтобы её остановить. Я был застывшим и неподвижным, пока эта женщина держала меня за воротник. Дёрнуться не мог, язык не шевелился. Всё во мне как будто заледенело. А когда она меня выкинула обратно наружу, мысль мелькнула, что я сейчас ударюсь о землю и разлечусь на тысячу ледяных осколков. Однако без её руки я через какое-то время вскочил на ноги и закричал: «Остановитесь!!!» Но машина была уже очень далеко. Как она могла так быстро умчаться? Она как будто улетела!

Никита уже тихо всхлипывал. Мальчик наконец смог выплакать свою боль и рассказать о случившемся. Это возвращало его к жизни, как будто он наконец-то сделал первый шаг из темноты.

– Ты сказал, что мы можем ей помочь, спасти. Как? – он уставился на Андрея.

– Я пока не знаю, малыш, но ты уже дал кое-какую информацию, и надо всё рассказать в милиции, чтобы машину объявили в розыск. Ты сможешь её описать? Может, вспомнишь номер или какой-то значок на ней?

– Какой же я осёл! Сколько дней прошло?

– Две недели, – тихо сказала мать.

Никита снова заплакал. Слёзы жгли глаза, грудь сдавило удушающим комом. Две недели… две недели бездействия, когда каждый час мог значить жизнь или смерть для Марты. Его сестру могли увезти уже очень далеко, за тысячи километров – туда, где её никто не найдёт. Эта мысль давила, заставляя сердце бешено колотиться от страха и отчаяния.

– В любом случае, в милицию надо передать всю информацию, – строго сказал Андрей. – Да, время потеряно, но сдаваться нельзя.

– А почему ты пришёл сегодня, а не сразу после исчезновения Марты? – вдруг спросил Николай Григорьевич, отец Марты и Никиты.

– Мы с братом уезжали в горы кататься на лыжах. Как только вернулись, узнал – и сразу к вам, – голос Андрея был печален, он понимал, что семья находилась в жутком стрессе и не нашлось никого, кто смог бы им помочь.

– Так что ты можешь сказать про эту машину? – снова спросил мальчика Андрей.

– Я могу её нарисовать!

Никита вскочил и бросился к столу, схватил лист бумаги и карандаш. Он очень быстро изобразил машину с длинным кузовом и фигуркой оленя на капоте.

– Странная модель, никогда таких не видел, как будто «Волгу» соединили с каким-то лимузином, – задумчиво произнёс Николай Григорьевич.

Мать, Любовь Сергеевна, ничего не говорила, она прижимала к себе сына и гладила его по спине, по рукам. Как будто снимая с него тот морок, ту боль, которая мучила её ребёнка целых две недели.

Андрей снова начал говорить.

– Информации, конечно, крайне мало, но я хочу предложить эксперимент. Не торопитесь отвечать сразу, подумайте. Врачи явно стали бы вас отговаривать.

– О чём речь? – деловито спросил Николай Григорьевич.

А Никита подался вперед, ожидая ответа.

– Мой брат, его зовут Антон Богатырёв, окончил медицинский институт, ординатуру по психологии и сейчас в аспирантуре изучает методы гипноза. Вы можете позвонить, проверить мои слова. Брат на хорошем счету в институте, его считают талантливым.

– Ты что?! – раздался пронзительный крик матери. – Как ты можешь предлагать такое? Никита – ещё ребёнок, он перенёс сильнейший стресс! Мы не знаем, что это сделает с его психикой… – она вскочила, теряя контроль. – И если что-то пойдёт не так? Я против!

Она посмотрела на мужа, в её глазах мелькала отчаянная просьба остановить этот безумный план. Но Николай, не отрывая взгляд от сына, только вздохнул.

– Подожди, мать, – строго сказал он, – Андрей, насколько это опасно?

– На самом деле гипноз детям не опасен, у них подвижная психика, ещё не переполненная ложными воспоминаниями, которые свойственны взрослым людям. Но Ник вернётся в ту ситуацию и снова будет проживать её. Антон будет его поддерживать голосом, задавать вопросы, чтобы он смог рассмотреть те детали, которые сейчас не помнит. Поэтому такого сильного стресса уже не будет, но…

Андрей замолчал.

– Вы не можете гарантировать, что его психика это выдержит? – подвёл итог Николай Григорьевич.

– Да, – просто сказал Андрей, – поэтому я и говорю, врачи не разрешат. По крайней мере, сейчас точно – возможно, через полгода.

– Вы с ума сошли! – закричал Никита. – Какие полгода? Где будет Герда через шесть месяцев? На Луне?! Звони брату, я согласен, ничего с моей психикой не случится, я ей не позволю больше так поступать со мной. Я страдал целых две недели вместо того, чтобы сделать всё для поиска сестры.

– Знаешь, сын, – Николай Григорьевич потрепал мальчика по голове, – я верю, что ты справишься. Звони брату, Андрей, пусть поможет, а в милиции скажем, что Никита сам всё вспомнил. Никто про гипноз не узнает.

Любовь Сергеевна тихо плакала, понимая, что мужчины, как всегда, всё решили по-своему. Для себя она уже начала смиряться с потерей дочери, но потерять ещё и сына было свыше её сил.

Глава 5

Гипноз

Через час в доме появился молодой мужчина, похожий на Андрея. Он привёз с собой видеокамеру, маятник и колонку. Попросил задёрнуть шторы в комнате, где будет проходить сеанс гипноза, раздвинуть мебель в стороны и накрыть тканью всё, что отвлекало внимание. В углу комнаты включили ночник, чтобы свет был мягким, успокаивающим.

– Выйдите, пожалуйста, все, а ты, Никита, садись в кресло. Сеанс будет записан на камеру, и мы вместе его потом посмотрим.

Сначала из комнаты доносились какие-то странные шуршащие звуки, потом полилась тихая музыка и зазвучал монотонный голос Антона.

Когда Антон начал погружать его в гипноз, Никита ощутил, как тело наполняется ледяной тяжестью, словно вся энергия исчезала, оставляя его в невыносимом напряжении. Он не мог шевельнуться, дыхание стало тяжёлым, и в темноте перед глазами снова вспыхнула страшная сцена – тот момент, когда мир перевернулся. Он снова стоял там, на тротуаре, ощущая, как холодная рука сжимает его воротник, как его тело теряет подвижность, а в ушах звенит страшная тишина – тишина, в которой нет места для боли сестры, для её крика.

Он заново переживал свою трагедию, но теперь с ним был спокойный голос Антона, который успокаивал, отвлекал от боли, задавая вопросы, и заставлял концентрировать внимание на мелочах.

Родители прислушивались, из-за двери иногда слышались вскрики Никиты, но голос врача успокаивал мальчика, и вскоре он говорил уже не так возбуждённо. Через полчаса Антон вышел из комнаты и предложил всем выпить чаю с сахаром.

– А мальчика даже лучше будет хорошо покормить.

– Не получилось, да? Ничего не вспомнил? – заглядывал Ник в глаза гипнотизёру.

Он ничего не помнил. Сел в кресло, закрыл глаза и открыл. Антон потрепал мальчика по голове и сказал: