Два проклятия

Марина Иккес

Два проклятия

Глава 1

Пассажирский поезд начал сбавлять ход неожиданно и как-то неохотно, словно сам состав сопротивлялся торможению.

Сначала на это никто не обратил внимания. За пыльными окнами плацкартного вагона всё так же тянулась бесконечная зелёная стена северного леса, мелькали мокрые от недавних дождей овраги, заполненные тёмной стоячей водой, редкие покосившиеся столбы. Но проходила минута за минутой, стук колёс становился всё реже и глуше, пока наконец вагоны с протяжным металлическим лязгом буферов не замерли окончательно.

Мужчина, сидевший на самом последнем месте — нижней боковой полке возле туалета, — медленно повернул голову к окну.

Когда утром он брал билет в один конец, ему было совершенно всё равно, какое место достанется, сколько часов трястись в дороге и кто окажется рядом. Мимо него то и дело сновали люди, хлопала тугая дверь в тамбур, пахло дешёвым мылом, остывшим чаем и влажной пылью, но он сидел неподвижно, глядя сквозь мутное стекло в пустоту.

За окном не было ни вокзала, ни перрона, ни пристанционных построек — только глухой, заросший полустанок, каких сотни разбросано по старым северным веткам. Узкая бетонная платформа, давно просевшая и потрескавшаяся от времени, старый покосившийся навес со следами ржавчины и облупившаяся жестяная табличка, буквы на которой размыло дождями так, что название едва читалось. Казалось, лес здесь вплотную подступил к самым рельсам, готовый поглотить и эту платформу, и застрявший на путях поезд.

Первые десять минут в вагоне стояла сонная тишина. Пассажиры лениво переглядывались, уверенные, что состав просто пропускает встречный товарняк. Но время шло, поезд не трогался, а выключенная на стоянке вентиляция быстро превратила переполненный плацкарт в душную, нагретую коробку.

Наконец под потолком сухо щёлкнул динамик, и по всем вагонам разнёсся глухой, равнодушный голос:

— Уважаемые пассажиры, поезд задерживается на сорок минут по техническим причинам. Просьба сохранять спокойствие и оставаться на своих местах.

Тишина в вагоне лопнула мгновенно.

— Сорок минут?! Вы издеваетесь? — громко возмутился грузный мужчина с центральной полки, обмахиваясь сложенной газетой. — Мы тут задохнёмся за сорок минут!

— Хотя бы двери откройте, воздуху впустите! — подхватил женский голос с другого конца вагона.

Недовольный гул нарастал, перекатываясь от отсека к отсеку. Уже через пару минут несколько человек столпились у купе проводницы в начале вагона. Женщина в форменной жилетке вышла в проход с таким усталым лицом, будто знала весь этот спор наизусть ещё до того, как он начался.

— Товарищи, не шумите, — попыталась она перекрыть голоса. — Техническая стоянка, расписанием не предусмотрена. Выпускать не положено.

— Да какое там «не положено»! — наседали пассажиры. — Полсостава с детьми, духота страшная, окна не открываются! Свяжитесь с начальником поезда, пусть откроют двери на платформу, мы хоть подышим, покурить выйдем!

Проводница тяжело вздохнула, потёрла висок и призналась уже тише:

— Да я бы и сама на воздух вышла, тут как в бане… Сейчас узнаю, подождите.

Она скрылась в служебном купе и сняла трубку внутреннего телефона. Видимо, точно такая же картина сейчас творилась и в остальных вагонах, потому что переговоры со штабным вагоном и машинистом длились недолго. Уже через минуту динамики снова ожили:

— Внимание по поезду. Пассажирам разрешается выход на платформу на время вынужденной стоянки. Убедительная просьба не отходить от вагонов и вернуться на места по первому звуковому сигналу.

Раздражение в плацкарте тут же сменилось шумным оживлением. Люди принялись спускать ноги с верхних полок, шарить в поисках пачек сигарет и тянуться к выходу в тамбур.

Мужчина на нижней боковушке у туалета не двигался ещё несколько секунд. Он не собирался никуда выходить. В том оцепенении, в котором он находился последние месяцы, не имело значения, где сидеть — в душном вагоне или на сыром ветру. Но спёртый, тяжёлый воздух вагона, пропитанный чужим потом и дорожной суетой, вдруг стал физически невыносим.

Поднявшись во весь рост, он перекинул через плечо ремень небольшой дорожной сумки, в которой не было почти ничего, кроме старой потёртой камеры, и неспешно пошёл через весь вагон к открытому тамбуру.

Люди в проходе невольно расступались, бросая на него короткие взгляды. Для конца августа — пусть даже пасмурного и прохладного — он был одет слишком странно: глухая тёмная кофта с длинными рукавами, длинный чёрный плащ и старая широкополая шляпа, отбрасывающая тень на светлые волосы и бледное, осунувшееся лицо с тёмно-серыми, будто выцветшими глазами. В этой одежде не было желания выделиться — только полное безразличие. Он натянул первое, что попалось под руку, лишь бы отгородиться от остального мира глухой чёрной бронёй.

Спустившись по крутым железным ступенькам на платформу, он остановился в стороне от шумной толпы курильщиков и глубоко втянул воздух.

После вагонной духоты лесная прохлада ударила в лёгкие почти до головокружения. Пахло мокрой хвоей, прелой листвой, холодным железом и чем-то ещё — глубоким, тревожным и первозданным, чего никогда не бывает вблизи больших городов. Ветер в верхушках вековых елей шумел ровно и глухо, словно отдалённый прибой, а сам лес стоял стеной, тёмный и настороженный.

Мужчина медленно повернул голову. Там, где обрывался край потрескавшейся платформы, за старым ржавым навесом виднелась узкая тропинка, ныряющая прямо в густые заросли.

Она была едва заметной — примятая трава да влажная тёмная земля, по которой явно ходили совсем редко. Ему незачем было туда идти. Его маршрут лежал дальше на север, к холодному морю и пустым болотам, где он рассчитывал наконец обрести тишину и поставить точку. Но почему-то сейчас, глядя на этот узкий просвет между деревьями, он ощутил внутри странный, тихий толчок. Будто многотонный состав остановился посреди глуши не случайно, а только ради того, чтобы он увидел эту тропу.

Не отдавая себе отчёта, зачем он это делает, мужчина шагнул с края платформы в мокрую траву и пошёл вглубь леса.

Тропинка петляла между мокрыми стволами сосен и елей, уводя всё дальше от железной дороги. С каждым шагом голоса пассажиров и перестук вагонных генераторов за спиной глохли, вязли в густом ельнике, пока не растворились совсем. Остались только мягкий шорох травы под ботинками, запах грибной сырости да далёкий, размеренный стук дятла где-то в вышине. Казалось, стоило сделать всего сотню шагов от рельсов — и время вокруг потекло совершенно иначе.

Через несколько минут деревья впереди расступились, впуская больше рассеянного дневного света.

За невысоким деревянным забором показался старый двухэтажный дом, сложенный из потемневшего от времени бруса, а перед ним — удивительно ухоженный, живой сад. Среди лесной глуши и заброшенности он выглядел почти нереально: вдоль дорожек пышными гроздьями цвели крупные белые лилии, на лепестках которых ещё дрожали тяжёлые капли недавнего дождя.

Мужчина остановился у самой ограды.

Внутри него что-то дрогнуло — не человеческое любопытство, а старый, въевшийся в подкорку за десятилетия рефлекс фотографа. Холодный, рассеянный свет пасмурного неба падал на белые чашечки цветов под таким чистым углом, что рука сама собой потянулась к дорожной сумке. Он достал старую камеру с потёртым корпусом и царапиной у объектива, снял защитную крышку и, пригнувшись к штакетнику, навёл резкость.

Сухо щёлкнул затвор. Потом ещё раз.

— Красивые, правда? — раздался совсем рядом негромкий женский голос.

Он вздрогнул от неожиданности и медленно опустил камеру, поднимая взгляд.

По ту сторону невысокого забора, у разросшегося куста жасмина, стояла стройная темноволосая женщина лет сорока с небольшим — в аккуратном кардигане поверх серой рубашки, узких джинсах и высоких садовых сапогах, с секатором в руке. В первую секунду она и сама насторожилась, заметив у своей ограды высокого незнакомца во всём чёрном. Но стоило ему поднять голову, чтобы из-под полей шляпы открылось лицо, как её брови чуть приподнялись.

Случайный путник оказался на редкость хорош собой — светлые пряди у чётко очерченных скул, прямой взгляд глубоких серых глаз, спокойная, породистая выправка. В такой глуши, где годами не встретишь никого, кроме редких грибников с соседней станции, подобный мужчина у калитки выглядел почти нереально. Женщина скользнула быстрым, оценивающим взглядом по его фигуре, задержалась на профессиональном фотоаппарате в длинных пальцах, и настороженность в её глазах сменилась живым женским любопытством и лёгкой, чуть кокетливой полуулыбкой.

— Простите, — негромко произнёс он, отступая на полшага от штакетника. — Я не хотел вторгаться. Просто свет лёг очень удачно.

— Да полно вам извиняться, — она убрала со щеки каштановую прядь тыльной стороной запястья и отложила секатор на скамейку. — Мне, наоборот, приятно, что мою работу снимают на хорошую оптику, а не просто проходят мимо. А вы, надо полагать, с поезда? Слышала, состав на перегоне тормознул.

— Да. Объявили стоянку на сорок минут, выпустили подышать. — Он обвёл взглядом тихую улицу и заросшие высоким иван-чаем пустые участки по соседству, где лишь кое-где из бурьяна торчали старые каменные фундаменты. — Удивительное место. Станция рядом, такой ухоженный сад, а вокруг — ни одного соседнего дома.

Хозяйка подошла ближе к калитке, опёршись ладонями о верхнюю планку и с явным удовольствием продолжая разглядывать необычного собеседника:

— Деревня здесь когда-то была живая. Но дороги плохие, до города далеко — вот люди постепенно и разъехались. Пустые избы долго стояли бесхозными, а пару лет назад их снесли по решению администрации, чтобы сухостой у самого леса не держали — мало ли, пожар. В итоге на весь край только наш дом и остался.

— Совсем одни в таком лесу? — спросил он.

— Ну почему же одни? — усмехнулась она. — У меня тут муж, старшая дочка на каникулах да десятилетний сын. Так что тишина относительная.

Мужчина невольно перевёл взгляд на дом — и вдруг заметил за стеклом второго этажа короткое движение.

Там, в полумраке комнаты, стояла девушка и пристально смотрела прямо на него сверху вниз. Встретившись с ним глазами, она резко отшатнулась вглубь комнаты, и белая кружевная занавеска тут же качнулась, скрывая окно.

Хозяйка проследила за его взглядом и негромко рассмеялась:

— Это Ная из окна выглядывает. Не обращайте внимания, у нас тут новый человек на улице — событие сезона, тем более такой приметный.

— Похоже, в этом плаще я и правда выгляжу странно, — угол его губ впервые за весь день дрогнул в слабой усмешке.

— Скажем так: весьма кинематографично, — с мягкой иронией заметила она и, чуть помедлив, распахнула калитку. — Слушайте, раз уж у вас ещё есть время до отправления, заходите внутрь. У дальней стены такие тигровые лилии распустились — с дороги их не видно, а ракурс там куда интереснее. Сумку можете вон на скамейку у входа положить, чтобы не мешала.

Он поколебался секунду, но спорить не стал. Снял через голову ремень дорожной сумки, опустил её на деревянную лавку у калитки и шагнул в сад.

— Мы ведь даже не представились, — хозяйка повернулась к нему, чуть склонив голову к плечу. — Меня Вера зовут.

— Очень приятно. А я Рэй.

— Просто Рэй? — в её карих глазах снова мелькнул живой интерес. — Необычное имя. Псевдоним?

— Почти. Долгая история, но я давно к нему привык.

Следующие пятнадцать минут прошли неожиданно легко. Вера явно соскучилась в лесной глуши по свежим людям: она со знанием дела, совсем не по-деревенски рассказывала о планировке участка, редких луковицах и капризном северном грунте, то и дело с любопытством поглядывая, как уверенно и профессионально двигаются руки гостя, когда он выстраивает кадр. А сам Рэй поймал себя на странной мысли: впервые за всё это бесконечно долгое, выжженное лето внутри него отступила та мёртвая пустота, с которой он садился утром в вагон.

Именно поэтому он не сразу осознал, что тишину леса разорвал далёкий, искажённый эхом голос из станционного громкоговорителя:

«…поезд отправляется. Просьба занять свои места».

Следом над верхушками сосен прокатился низкий, протяжный гудок локомотива.

Рэй резко выпрямился, словно очнувшись от гипноза.

— Чёрт… Поезд.

— Бегите скорее через тропинку! — спохватилась Вера. — Может, ещё успеете к последнему вагону!

Не думая о сумке, оставшейся на садовой скамейке, Рэй с камерой в руке вылетел за калитку и бросился бежать обратно по узкой лесной тропе.

Полы длинного плаща путались в высокой мокрой траве, тяжёлые еловые лапы хлестали по плечам, широкополую шляпу то и дело сбивало встречным ветром, но он бежал на пределе человеческой скорости, не смея при свете дня и чужих глазах выдать то, кем был на самом деле. Сквозь поредевшие деревья впереди уже мелькнули серые бока вагонов — состав с тяжёлым перестуком набирал ход.

Когда Рэй выскочил из кустов на потрескавшуюся бетонную платформу, серый хвост последнего вагона уже проскочил стрелку и быстро удалялся, растворяясь в сырой лесной дымке.

Несколько долгих секунд он просто стоял на пустом перроне, глядя вслед ушедшему поезду. По всем законам здравого смысла он должен был разозлиться или ощутить досаду. Но внутри вдруг разлилось странное, почти мистическое затишье. Поезд увёз на север его старое одиночество, его траур и те мрачные мысли, ради которых он покупал билет до конечной станции. А сам он остался здесь — посреди незнакомого леса, с фотоаппаратом в руках.

Переведя дух, Рэй поправил шляпу, развернулся и медленно побрёл обратно по тропинке — хотя бы затем, чтобы забрать оставленную у чужого дома сумку и узнать, в какой стороне здесь трасса.

Вера ждала его у открытой калитки, держа в руках ремень его дорожной сумки. На её лице читалась смесь искренней досады и неловкости.

— Ушёл? — спросила она, когда он подошёл ближе.

— Ушёл, — Рэй криво улыбнулся, убирая камеру в протянутую сумку. — Слишком далеко забрался.

— Вот же неловко вышло… — Вера с досадой покачала головой, поправляя ворот кардигана. — Сама зазвала вас в сад, увлеклась, за временем не уследила — и в итоге оставила посреди леса без поезда.

— Вы тут совершенно ни при чём, Вера, — спокойно ответил он. — У меня своя голова на плечах, сам засмотрелся. Подскажите лучше, в какой стороне отсюда ближайший город или крупная станция? Доберусь пешком, пока совсем не стемнело.

Вера окинула его трезвым, скептическим взглядом — от городских ботинок, уже намокших от высокой травы, до тонкого плаща — и кивнула на набрякшие вечерними сумерками свинцовые тучи над лесом:

— До ближайшей узловой станции пятнадцать километров по старой лесовозной дороге, а автобусы сюда не ходят. Через полчаса в лесу стемнеет, связи на перегоне нет, ни одной попутки до утра не встретите.

Она секунду помолчала, прикидывая варианты, а затем решительно отступила от калитки, жестом приглашая его во двор:

— Значит, сделаем так. Отпускать вас на ночь глядя пешком через лес я не стану — всё-таки от поезда вы из-за моих лилий отстали. Муж у меня дома, места достаточно. Пойдёмте в дом, поужинаете с нами, переночуете, а завтра с утра Миша всё равно в город собирался — довезёт вас на машине прямо до вокзала.

Рэй посмотрел в её уверенное, спокойное лицо и понял, что спорить бессмысленно — да и, по правде говоря, совсем не хочется.

— Если я действительно не стесню вашу семью… я буду вам очень признателен.

— Не стесните, — легко улыбнулась Вера. — Пойдёмте в дом, Рэй.

Он задержался у порога всего на одно мгновение, бросил последний взгляд через плечо на темнеющий лес, за которым скрылась железная дорога, и шагнул следом за ней.

Глава 2

Они поднялись по деревянным ступенькам крыльца и шагнули в дом.

После сырого вечернего воздуха и лесной прохлады внутри сразу окутало обжитым домашним теплом. Из глубины первого этажа вкусно тянуло горячим ужином — запечённым с чесноком мясом, свежим хлебом и сушёными травами, пучки которых висели у входа на кухню. Этот густой запах чужого семейного уюта казался почти непривычным.

Остановившись у порога, Рэй снял широкополую шляпу, провёл ладонью по чуть влажным от тумана светлым волосам и опустил дорожную сумку на пол у стены, не решаясь проходить дальше без приглашения.

— Миш, выходи, у нас гости! — громко позвала Вера, снимая садовую кофту и вешая её на крючок у двери.

За приоткрытой дверью в конце коридора что-то глухо стукнуло, послышался шорох отложенного инструмента, а затем тяжёлые, неторопливые шаги.

Через несколько секунд в прихожую вышел хозяин дома — крепкий, широкоплечий мужчина лет под пятьдесят в простой клетчатой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Волос на голове почти не было, а лицо было обветренным — сразу видно, что всю жизнь проработал руками на воздухе. Пальцы у него были перепачканы темным машинным маслом, а в левой руке он всё ещё сжимал старую ветошь, которой только что обтирал детали.

Увидев у своей двери высокого незнакомца во всём чёрном, Михаил остановился, и брови его невольно сдвинулись.

— Знакомься, Миша, это Рэй, — быстро пояснила Вера с лёгкой виной в голосе. — Поезд на перегоне задержали, он вышел прогуляться и заглянул посмотреть на лилии, а я его так заболтала в палисаднике, что состав ушёл без него. Не оставлять же человека на ночь глядя посреди леса.

Михаил ответил не сразу. Он медленно, очень внимательно оглядел нежданного гостя с головы до ног: задержался взглядом на его спокойном лице и серых, немигающих глазах, скользнул по длинному чёрному плащу, ещё хранившему запах вечерней сырости, и отметил небольшую сумку у порога. В этом прищуре не было пустого любопытства — скорее въевшаяся за долгие годы привычка настороженно присматриваться к любому чужаку, случайно забредшему в их глушь. Пауза тянулась всего несколько секунд, но за ней ощущалась тяжёлая, напряжённая работа мысли.

Впрочем, держать гостя на пороге допросом он не стал — лицо его разгладилось, уступая место спокойному радушию хозяина дома. Переложив промасленную тряпку в левую руку и наскоро обтерев правую ладонь о чистый край ткани, Михаил шагнул вперёд:

— Ну, заболтать человека до опоздания — это Вера умеет, хлебом не корми, дай про свои клумбы рассказать. Михаил. Можно просто Миша.

— Рэй, — коротко представился гость, отвечая на рукопожатие. — Извините, что свалился вам как снег на голову.

Стоило их ладоням соприкоснуться, как Михаил едва заметно вздрогнул и снова нахмурился, не сразу разжимая пальцы:

— Руки-то у вас совсем ледяные, как с мороза. Продрогли, видать, в лесу после дождя.

Он отпустил ладонь Рэя, но ещё секунду задумчиво смотрел на него, словно сопоставлял этот странный холод кожи с тем, что гость только что бежал через лес к отправляющемуся поезду. Затем повернулся к жене:

— Ладно, чего мы человека в дверях держим? Вер, давай накрывай на стол, самое время ужинать. Раз уж вы, Рэй, у нас застряли, заодно и домашней стряпни поедите — после вагонного-то пайка самое дело. У Веры так вкусно выходит, что ещё спасибо скажете нашему расписанию.

Вера смущённо отмахнулась, пряча улыбку:

— Скажешь тоже, Миша. Обычный ужин.

— Обычный не обычный, а за уши не оттянешь, — усмехнулся хозяин дома.

Уголок губ Рэя дрогнул в ответной, чуть усталой улыбке:

— Спасибо. Не стану спорить.

И в этот самый момент наверху, на втором этаже, тихо скрипнула межкомнатная дверь, а следом раздались мягкие шаги по деревянным ступенькам.

По лестнице, ведущей прямо в прихожую, неспешно спускалась девушка лет двадцати. Одета она была совсем по-домашнему, явно не рассчитывая увидеть внизу никого чужого: свободная светлая футболка да короткие тёмные шорты, открывающие стройные ноги. Длинные рыжевато-каштановые волосы были небрежно собраны на макушке в мягкий пучок, а в руках, прижав к груди, она держала книгу, от которой, видимо, только что оторвалась у себя в спальне.

Услышав голоса у входа, девушка недоумённо подняла голову и спросила прямо со ступенек:

— Что у вас тут за суета? А вы кто?

И тут же осеклась на полуслове.

Пальцы её непроизвольно сжали деревянные перила. Она сразу узнала в высоком светловолосом мужчине со шляпой в руках того самого странного незнакомца в чёрном плаще, за которым каких-то полчаса назад тайком наблюдала из окна второго этажа. Увидеть его в двух шагах от себя, посреди собственной прихожей, Ная не ожидала совершенно — от растерянности и внезапного смущения за свой домашний вид она так и застыла на середине лестницы.

Рэй тоже поднял голову на звук её голоса — и замер.

Там, в саду, за мелькнувшей кружевной занавеской он видел лишь смутный силуэт в тёмном окне. Сейчас же она стояла перед ним вблизи — живая, растерянная, с широко распахнутыми глазами и чуть приоткрытыми губами. Но сильнее всего его резануло даже не то, насколько красивой она оказалась вблизи. Вместе с тёплым воздухом со второго этажа до него донёсся тонкий, ни на что не похожий запах её кожи и волос — удивительно чистый и живой, от которого внутри у Рэя, сквозь вековое оцепенение и усталость, вдруг что-то глухо, ощутимо дрогнуло.

Несколько долгих секунд в прихожей стояла звенящая тишина: они оба просто молча смотрели друг на друга, забыв, что в комнате не одни.

Стоявший чуть в стороне Михаил мгновенно уловил эту странную, затянувшуюся заминку и медленно перевёл цепкий, настороженный взгляд с лица гостя на застывшую на ступеньках дочь.

Глава 3

Вера посмотрела на застывшую на лестнице дочь и мягко улыбнулась:

— Ная, чего встала на полпути? Сходи лучше брата позови и помоги мне на стол накрыть.

Девушка словно очнулась. Она перевела взгляд с незнакомца на мать, потом снова посмотрела на него уже чуть смелее:

— Меня Ная зовут. А вы, значит, Рэй?

— Да, — он легко улыбнулся ей в ответ.

Уголки её губ тоже дрогнули в ответной улыбке. Прижав книгу к груди, она развернулась к верхним ступенькам и громко крикнула на второй этаж:

— Дэн! Иди ужинать!

Из комнаты наверху не донеслось ни звука. Ная со вздохом закатила глаза:

— Опять в своих наушниках сидит, ничего вокруг не слышит. — И быстро поднялась обратно по лестнице.

Через четверть часа все уже собрались в столовой за большим деревянным столом. Вера успела сменить садовый кардиган на элегантную светлую блузку и уложить волосы — то ли по давней городской привычке не выходить к ужину в рабочей одежде, то ли присутствие интересного столичного гостя за столом обязывало держать марку. Она поставила в центр глубокую миску с горячим рагу, разложила домашний хлеб, а Михаил с явным удовольствием потёр ладони:

— Ну, как я и обещал — сейчас поужинаете с дороги и думать забудете про свой поезд. У Веры так вкусно выходит, что из-за стола не встанешь.

— С удовольствием проверю, — негромко рассмеялся Рэй, придвигая к себе тарелку.

Неловкость первых минут быстро сошла на нет. За столом было шумно и по-домашнему уютно, а расспрашивали в основном нежданного гостя — откуда едет, чем живёт и как вообще забрёл в их глушь.

— Я ехал из Москвы, много лет работал фотографом, — рассказывал Рэй, неспешно отпивая из стакана, чтобы не привлекать внимания к почти нетронутой тарелке. — Снимал для журналов, выставок, частных архивов. А сейчас захотелось просто поездить по северу без жёстких маршрутов и расписаний. Иногда самые стоящие кадры находятся там, где вообще не планировал выходить. — Он кивнул в сторону окна, за которым темнел палисадник: — Вроде вашего сада.

Вера польщённо улыбнулась, поправляя салфетницы:

— Выходит, это вы из-за моих цветов на поезд опоздали?

— Получается, что так. Свет после дождя лёг так удачно, что не удержался.

— Вот ведь дела, — хохотнул Михаил. — В жизни бы не подумал, что человека в лесу могут сгубить наши розы.

— Не розы, Миш, а лилии, и не наши, а мои, — с тёплой усмешкой поправила мужа Вера и тут же деловито спросила: — Ты ведь завтра с утра в город собирался? Я Рэю пообещала, что ты его до вокзала подбросишь, а то мне прямо не по себе, что он из-за меня от поезда отстал.