Сними меня

Силуэт мальчика.

Странный ракурс зеркала.

Кадры, от которых по спине шёл холодок.

Это не Мира.

И структура файлов по-прежнему указывала на стороннего наблюдателя.

ГЛАВА 5. ЧУЖАЯ ПАМЯТЬ

Кафе оказалось из тех мест, которые днём, наверное, выглядят терпимо, а вечером слишком шумным для сегодняшнего состояния Дениса.

Низкий потолок. Запотевшие окна. Две жёлтые лампы над стойкой. Кофе, который пахнет сносно, но его невозможно пить. Мелкий дождь за стеклом – не ливень, не гроза, а назойливая морось, от которой на душе тоска.

Денис пришёл на десять минут позже.

Не потому что опаздывал.

Потому что это был его маленький ритуал – заставить ждать, посмотреть, как люди сидят, как реагируют, кто нервничает, кто злится, кто делает вид, что ему всё равно. Обычно работало.

Сегодня не сработало.

Нина Шахова сидела у окна с таким видом, будто могла просидеть там ещё три часа и не потратить ни одной лишней эмоции. Ей было где-то за сорок, может, чуть больше; тонкое лицо, тяжёлые веки, короткие рыжеватые волосы с ранней сединой у висков. Не красавица. И явно не человек, которого можно купить лёгким обаянием, парой комплиментов и смазливой внешностью.

Рядом с ней сидела пожилая женщина в тёмном пальто и с аккуратно уложенными седыми волосами. Маленькая, сухая, с прямой спиной и цепким, колючим взглядом. Она держала чашку обеими руками, но не пила.

Денис снял кожаную куртку ещё стоя у стола – медленно, небрежно, демонстративно, как будто зашёл не с дождя, а на светскую скуку, – повесил её на спинку стула и только потом сел.

– Добрый вечер. Надеюсь, это что-то действительно интересное, – сказал он, переводя взгляд с одной женщины на другую. – Потому что вытащить меня из дома в такую погоду – это уже заявка на серьёзные отношения.

Нина не улыбнулась.

– Вас трудно вытащить из дома?

– Меня трудно заинтересовать.

– Неправда, – спокойно сказала она. – Вас сейчас очень легко заинтересовать всем, где присутствует слово «странность».

Денис чуть склонил голову.

Попадание.

Он не показал этого, только взял меню, и положил перед собой не открывая.

– И всё же? Я польщён, но предпочитаю конкретику.

– Конкретика будет, – ответила Нина. – Меня к вам направил Кулаков. Сказал, вы после объекта стали задавать вопросы.

Имя неприятно кольнуло. Кулаков – вездесущий, шумный, вечно лезущий туда, где почует выгоду, – в принципе был не тем человеком, от которого Денис любил получать «наводки». Но в последнее время круг слишком сузился. После съёмки в «Ласточке» он уже и сам начал хвататься за любые нитки, даже если те выглядели сомнительно.

– Кулакову полезно иногда заниматься своей жизнью, – заметил Денис. – Но, видимо, он решил устроить квест в моей.

– Он прошерстил смотровую будку, – сказала Нина. – Нашёл кое-что, что могло вас заинтересовать. И понял, что один не разберётся.

– А вы, стало быть, разберётесь?

– Я журналист. Я умею видеть то, что люди предпочли бы забыть.

– Это чудесное хобби.

– Это работа.

Подошла официантка. Денис заказал двойной эспрессо, не спросив, что берут они. Нина – чай. Пожилая женщина вообще ничего не захотела.

За окном мелкий дождь ровно шуршал по стеклу.

На улице было пусто. Иногда мимо проходили люди, быстрые, ссутуленные, прячущие головы в капюшоны. Машины ехали редко. В этом часу было что-то вязкое, вымытое из витрин и дневной спешки.

– Хорошо, – сказал Денис, складывая руки на столе. – Допустим, я заинтересован. И что у вас есть?

Нина достала из сумки плотную папку, положила на стол, но не раскрыла.

– В городе почти не осталось архивов по «Ласточке». Те, что были в администрации, вычищены. Часть списали после закрытия, часть якобы перевели в областной фонд, но там их тоже нет. С медицинскими картами то же самое. Журналы движения детей обрываются. Личные дела сотрудников частично сохранились. Слишком много пробелов для обычной халатности.

– Или обычная российская любовь к бардаку, – лениво сказал Денис.

– Я тоже сначала так думала, – кивнула Нина. – Но потом начали всплывать фамилии.

Она раскрыла папку.

Внутри были копии документов, фотографии плохого качества, выписки, какие-то машинописные листы с карандашными пометками на полях.

– Анна Хватова, – сказала Нина. – Психолог. Формально – приглашённый специалист на летних сменах в конце девяностых.

– Борис Масленников, – продолжила она, переворачивая лист. – Методист. Потом куратор диагностической программы. По крайней мере, так это называлось в бумагах.

– Ещё были другие, но эти двое мелькают чаще остальных.

Денис смотрел на бумаги, не прикасаясь.

Фамилии ему ничего не говорили.

– Диагностическая программа чего? – спросил он.

– Вот в этом и проблема. Официально – адаптация детей, профориентация, психологическое сопровождение. Неофициально – судя по обрывкам, всё было интереснее.

– И вы решили, что мне непременно надо об этом узнать, потому что я красиво фотографирую развалины?

Нина наконец позволила себе едва заметную усмешку.

– Нет. Потому что среди сохранившихся фамилий детей есть ваша.

Он не пошевелился.

Только пальцы на столе чуть напряглись.

– Жаров – редкая фамилия? – спросил Денис. – Серьёзно? Сейчас вы скажете, что в городе был ещё один Иванов, и это тоже судьба?

– Не один Жаров, – спокойно ответила Нина. – А Денис Жаров. Год совпадает. Возраст совпадает. И ещё кое-что.

Он откинулся на спинку стула.

Сделал это медленно, будто разговор его только слегка забавлял.

Внутри уже начала подниматься та нехорошая, сухая злость, которая у него всегда шла рука об руку с нежеланием выглядеть глупо.

– Почти каждый второй ребёнок летом ездил по лагерям и санаториям, – сказал он. – Я тоже ездил. Родители сбагривали меня в «Ласточку» почти каждый год, пока её не прикрыли. До четвёртого класса, кажется. И что дальше? Это не заговор. Это провинциальный досуг.

Пожилая женщина впервые пошевелилась.

Подняла на него глаза.

– Ты там был не просто так.

Голос у неё был низкий, севший, но крепкий.

Денис повернулся к ней.

– Простите?

Она смотрела на него так внимательно, что ему стало не по себе сильнее, чем от Нины с её ращыгравшейся вандазией.

– Я тебя помню, – сказала женщина. – Худенький был. Глаза злые. На кашу всегда морщился, как будто я лично тебе гадость в тарелку положила.

Он несколько секунд молчал.

– Мы знакомы?

– Не лично, слава богу, – сказала она сухо. – Я в «Ласточке» поваром работала. Тамара Павловна.

Это имя он не помнил.

Но интонацию – да.

Чужой взрослый голос из слишком раннего детства, когда тебя окликают через столовую: «Мальчик, не ковыряйся». Или: «Ешь, остынет».

Нелепо.

Мелочь.

Но память иногда вытаскивает именно такую ерунду, а не что-то важное.

Денис почувствовал, как в затылке неприятно тянет.

– Допустим, – сказал он ровно. – И что именно вы хотите мне рассказать, Тамара Павловна? Что я в семь лет плохо ел? Это, конечно, многое объясняет.

Она не отреагировала на шутку.

– Вас таких было несколько, – произнесла она. – Вас отдельно водили. К врачу.

Нина перевела на Дениса взгляд.

– Вот это и есть проблема, – сказала она. – Кто-то из персонала помнит отдельные куски. Но почти никто не видит целой картины. Одних детей уводили на «тесты», других – нет. Одних фотографировали чаще. На кого-то заводили дополнительные дела. Что это было – до конца не ясно. Но ваша фамилия там не случайно.

Денис усмехнулся.

Горько. Его уже начал раздражать этот цирк.

– Это уже начинает звучать как дешёвая конспирология.

– Конечно, – кивнула Нина. – Потому что вам очень не нравится сама идея.

Она сказала это без нажима, устало.

Денис отвёл взгляд к окну.

Мелкий дождь всё так же шёл.

Снаружи мимо витрины прошёл парень с пакетом, дальше проехало такси, и фары коротко отразились в мокром стекле.

Очень обычный вечер.

Очень обычное кафе.

И очень неуместное ощущение, будто кто-то полез руками в то место его биографии, которое он всегда считал своим.

Он не любил вспоминать детство не потому, что оно было трагичным. Никакой дешёвой драмы. Нормальные родители. Нормальная квартира. Мать с её вечным: «фотография – это несерьёзно». Отец с его убеждением, будто он заранее знал, как лучше. Пять лет оплачивали ему диплом, который он в итоге подарил им на выпуск как празднично оформленную насмешку. С хорошими оценками, между прочим. А на следующий день съехал, снял тесную студию и начал работать так, будто обязан доказать миру и себе одновременно: он не игрушка, не увлечение, не чья-то ошибка.

Он сам себя сделал.

Сам.

С нуля.

Без благословения, без нужных знакомств, без тёплой соломки на пути.

Эта история была выстроена у него внутри крепко. Не просто биография. Его жизнь.

И теперь какая-то журналистка, явно помешанная, раскладывала перед ним файлы из папки, как будто знала его.

Официантка принесла кофе.

Денис сделал глоток и оставил чашку. Как он и предполагал. Кофе здесь разбавленное.

– Вы говорите «вас таких было несколько», – произнёс он. – И что? Полстраны в детстве таскали к психологам и в кружки. Это ещё не значит, что из нас выращивали… что? Породу?

– Я не знаю, что именно они делали, – сказала Нина. – Но знаю, что потом следы подчистили. И знаю, что некоторые фамилии повторяются. Уже у взрослых. В других документах. В других историях.

– Например?

– Например, дочь Анны, Вера Хватова работала в закрытом городском проекте. О нем мало что известно. Бумаг почти не осталось. Матвей Масленников, сын Бориса, тоже там фигурирует. А кое-кто из детей потом вдруг очень удачно устроился в жизни. Слишком удачно для случайного распределения.

Денис чуть приподнял бровь.

– Вы сейчас оскорбляете мои профессиональные достижения или просто заходите издалека?

– Я пытаюсь понять, – спокойно ответила Нина, – где заканчивается чужая настройка и начинается ваш талант.

Ох как больно.

Именно потому, что сказано было, как факт. Но он фактам не верил. Пусть бы сама прошла через то же, что пришлось вынести ему.

Тамара Павловна, до этого молчавшая, тихо произнесла:

– Ты тогда тоже на всех смотрел не как ребёнок.

Он резко перевёл на неё взгляд.

– Что, простите?

– Смотрел. Будто примерял, кто как себя ведёт. Мне это ещё тогда не понравилось. И еще пальцы квадрат ком складывала и «щелк».

Денис усмехнулся.

– Спасибо. Всегда приятно узнать, что тебя недолюбили ещё в подготовительной группе.

– Не передергивай, – сухо сказала женщина. – Я не про нелюбовь. Я про память.

Нина достала из папки ещё один файл.

Не лист.

Не копию.

Настоящую старую фотографию.

Маленький выгоревший квадратик с расплывшимся штампом на краю, словно вырванный откуда-то – из карты, из журнала, из личного дела. Бумага по краям надорвана, один угол замят, бумага убита временем, но картинка еще чёткая, несмотря на заломы.

Она положила снимок на стол и чуть подвинула к нему.

– Это нашлось среди медицинских бумаг, – сказала Нина. – Штамп нечитаем. Но посмотрите.

Денис не хотел брать.

Вообще.

Внутри сразу встало тупое сопротивление – как если бы перед ним лежала не фотография, а что-то опасное.

Он всё-таки потянулся и взял снимок двумя пальцами.

На фото был ребёнок.

Мальчик лет семи-восьми. Худой. Светлые волосы. Слишком серьёзное лицо. Рубашка с неровно застегнутым воротом. Снято плохо, почти впритык, свет плоский, качество отвратительное.

И всё равно.

Похож.

Достаточно похож, чтобы под рубашкой взмокло.

Лоб.

Линия рта.

Невыносимо знакомый взгляд исподлобья – уже тогда не детский в нормальном смысле, а оценивающий. За что часто был бит сверстниками. Они считали его высокомерным.

Денис смотрел на снимок и чувствовал, как внутри что-то переворачивается.

Нет.

Нет-нет.

Это ещё ничего не доказывает.

Любой мальчик может быть похож на другого мальчика.

Старая фотография всегда врет.

Память ещё сильнее.

Он поднял глаза на Нину.

Лицо у него было совершенно спокойное.

Он бы хотел, чтобы было скучающее.

– Не очень удачная фотография, – бросил он.

И швырнул снимок обратно на стол, как старую, ненужную вещь.

Нина не отвела взгляда.

Тамара Павловна тоже.

Им, кажется, было достаточно и этого.

Денис встал.

Стул скрипнул по полу от резкого движения.

– Спасибо за вечер, – сказал он. – Если найдёте что-то менее похожее на гадание по помойке, дайте знать.

– Денис, – начала Нина.

– Довольно глупостей.

Он развернулся и пошёл к выходу, уже на ходу доставая телефон, будто страшно занят и у него, конечно же, нет ни секунды на чужой бред.

Только у двери вдруг понял, что в руке всё ещё сжимает кожаную куртку.

Надевать её он не стал.

Просто толкнул дверь и вышел под дождь так.

Морось мгновенно увлажнила волосы, лицо, промочила футболку.

Холодно не было.

Пока.

Он шел быстро, почти не разбирая дороги, до боли сжимая в руке куртку, как будто это был не кусок кожи, а что-то, что можно переломить и таким образом вернуть себе ясность.

Не может быть.

Не так.

Не потому, что он боится прошлого.

А потому, что прошлое не имеет права объяснять его лучше, чем он сам.

На перекрёстке Денис остановился под мигающим жёлтым светом светофора, провёл мокрой ладонью по лицу и впервые за весь вечер позволил себе мысль, от которой стало действительно дурно:

а если ему и правда помогли?

Не деньгами.

Не связями.

Хуже.

Если кто-то когда-то заметил в нём что-то нужное, подкрутил, подтолкнул, проверил – и потом отпустил жить с полной уверенностью, что он весь свой.

Дождь шёл всё так же мелко и упрямо.

Денис стоял посреди мокрой улицы с курткой в руках и с таким лицом, что прохожие завидя его, обходили по дуге.