Сердце помнит тебя

Сергей Ледовский молчал очень долго. Мы проползли два километра.

- Рад за вас, - сказал он наконец.

Таким тоном обычно сообщают о сносе здания.

* * *

Он довёз меня не до метро. На Алтуфьевском шоссе я попросила высадить меня у светофора, но он спросил "дальше куда?" таким голосом, что я, дура, махнула рукой: прямо. Было без шести семь. Я смотрела на часы и уже не могла думать ни о чём, кроме того, что через шесть минут Марина Сергеевна наденет пальто и останется сидеть с моим сыном в пустой раздевалке. Он сядет на скамеечку с Бульдошей на коленях и будет смотреть на дверь. Я знала, как он на неё смотрит.

- Здесь, - выдохнула я за квартал до садика. - Здесь, пожалуйста. Спасибо.

Я выскочила, не дождавшись, пока машина встанет. Дождь хлестнул в лицо. Я не оглянулась. Я побежала: через двор, мимо гаражей, срезая по лужам, в резиновых сапогах, с сумкой, бьющей по бедру.

В раздевалке горел один светильник.

- Мам! - Дима слетел со скамейки и врезался в меня головой. Он был тёплый, пах кашей и пластилином. - Ты мокрая! Ты плыла?

- Плыла, зайка. - Я стояла на коленях и держала его так, что он запыхтел. - Быстро-быстро плыла. Прости, Марина Сергеевна, простите, простите, я завтра…

- Две шоколадки, - сказала воспитательница, застёгивая пальто. - Идите уже, русалка.

Мы вышли на крыльцо. Дождь немного стих. Я застегнула Диме капюшон, взяла за руку, и мы пошли к калитке. Он рассказывал мне, что Ваня ел пластилин, а Бульдоша вырыл яму в песочнице и что яма теперь называется "котлован". Я кивала и чувствовала, как отпускает сердце. Успела. Успела.

У калитки я подняла голову.

Вдоль садовой ограды, метрах в сорока от нас, быстрым шагом шёл высокий мужчина в тёмном пальто. Без зонта. В вытянутой руке он держал что-то маленькое и жёлтое.

Лазерная рулетка. Моя. Она, видимо, выпала из сумки у него в машине.

Он шёл, оглядывая двор, и фонарь над гаражами выхватил из темноты его лицо.

Сердце у меня остановилось. Не фигурально. Я почувствовала, как оно споткнулось, замерло, а потом ударило в горло.

Сорок метров. Тридцать пять. Сейчас он повернёт голову.

Я не думала. Я подхватила Диму под мышки, рванула вбок и присела за большой мусорный контейнер, втиснувшись между его мокрым железным боком и кирпичной стеной трансформаторной будки.

- Мам?! - изумился Дима у меня на руках.

- Тс-с-с. - Я прижала его голову к плечу, и голос у меня был такой весёлый, что самой стало страшно. - Мы играем. В прятки. Кто первый скажет слово, тот проиграл.

Дима мгновенно замолчал и округлил глаза. В прятки он играл со всей серьёзностью человека, у которого есть экскаватор.

Шаги приближались. Спокойные, размеренные, чавкающие по лужам. Пахло мокрым железом и картофельными очистками. Я сидела на корточках в грязи, обнимая своего сына, и смотрела в узкую щель между контейнером и стеной. Там был кусок асфальта, блестящий от фонаря.

Шаги остановились.

Прямо за контейнером. В трёх метрах.

Я перестала дышать. Дима у меня на руках тоже старательно не дышал и держал рот закрытым обеими ладошками, зажав под локтем Бульдошу. У Бульдоши негромко скрипнул ковш.

Тишина.

Я видела его ботинок. Дорогой, чёрный, заляпанный глиной с моей стройки. Он стоял неподвижно. И я знала, не видя, что сейчас он смотрит на тёмные окна садика. На вывеску "Детский сад № 214". На что ему здесь, рядом с садиком, в семь вечера смотреть? Какой-то квартал, какая-то ограда, какие-то качели.

Ботинок качнулся. Шаг. Ещё шаг. Обратно.

Потом хлопнула где-то дверца машины. Заурчал двигатель, и свет фар прополз по мокрой стене, а потом ушёл.

Я сидела и не могла встать. Ноги не слушались.

- Мам, - прошептал Дима мне в ухо. - А мы выиграли?

Я уткнулась лицом в его мокрый капюшон. Меня трясло, и я не знала, смеюсь я или плачу.

- Выиграли, - сказала я. - Выиграли, зайка.

- А от кого мы прятались?

- От… - Я сглотнула. - От одного дяди.

Дима подумал.

- Большого?

- Очень.

Он с важным видом похлопал меня по плечу. Точь-в-точь так, как хлопал по плечу Семёныч молодых штукатуров.

- Не бойся, - сказал мой сын. - Я его Бульдошей.

Рулетка лежала на лавочке у калитки. Аккуратно, на сухом месте, под козырьком. Он положил её так, чтобы не намокла.

Я не знаю почему, но вот тут я и заплакала.

* * *

Мама позвонила в одиннадцать, как всегда по четвергам. Дима спал. Я сидела на кухне, завернувшись в плед, с кружкой чая, в который забыла положить лимон.

- Голос у тебя нехороший, - сказала мама вместо "здравствуй". Она тридцать пять лет проработала в школе, и обмануть её не смог ещё ни один человек.

И я рассказала ей всё: бюро, Ледовский групп, Карина, белый мрамор. Я давно собиралась и всё откладывала. Рассказала про помолвку и про мусорный контейнер. Мама слушала молча, только один раз вздохнула.

- Он знает? - спросила она, когда я закончила.

- Нет. И не узнает. Мам, через двенадцать недель он женится на ней, и я…

- Оля. - Мама помолчала. Я слышала, как у неё в Твери тикают старые часы с кукушкой. - Я тебя об одном спрошу. Ты только не кричи, ты ребёнка разбудишь. Я ведь тогда пять лет назад сделала, как ты велела. Сказала ему через цепочку, что ты не хочешь его видеть. Он потом час на лестнице стоял. Сел на ступеньку и сидел, в дорогом пальто, на нашей грязной лестнице, я в глазок смотрела. А ты на кухне сидела и ногтями стол царапала. На нём до сих пор следы.

Я сжала кружку.

- Мам, я не хочу…

- А ты дала ему шанс объясниться?

Чай в кружке пошёл мелкой рябью.

- Объясниться?! - Я всё-таки зашипела, потому что кричать было нельзя. - Мам, что тут объяснять? Я там была! Я их видела! Она стояла в его рубашке! Что он мог мне сказать? Что я не так поняла? Что это был не он?

- Не знаю, - сказала мама спокойно. - Я не знаю, Оленька. В том-то и дело. И ты не знаешь.

- Я знаю всё, что мне нужно!

- Хорошо.

- Он женится на ней! Через пять лет, мама! На ней! Значит, всё тогда было так, как я видела!

- Хорошо, доченька. Не злись. Чай пей, у тебя там лимона нет, я слышу.

Я положила трубку и долго сидела, глядя на тёмное окно. Я злилась. Я злилась так, что у меня горели щёки. На маму с её вечным спокойствием и на её дурацкий вопрос.

Потому что мне нечего было на него ответить.

Глава 7. Ночь над эскизами

Сергей

Четыре с половиной года.

Я умею считать. Это, собственно, почти всё, что от меня требуется. Пять лет назад она ушла. Значит, через полгода после нашего развода, ну, может, чуть меньше, в её жизни появился человек, который каждый вечер ждёт её к семи, храпит и занимает всю кровать.

Полгода. Я за эти полгода не помнил, как меня зовут. Я тогда построил три жилых комплекса и не мог бы сказать, какого цвета у них фасады.

- Сергей Викторович, вы хотите, чтобы мы это пересчитали? - спросил финансист.

- Что?

- Вы смотрите на эту цифру уже пять минут.

Я посмотрел на цифру. Это было в среду, в девять вечера, на сорок втором этаже нашей башни на Пресне. За стеклом лежала Москва, вся в огнях, и мне захотелось её снести.

- Пересчитайте, - сказал я и встал. - Завтра.

В лифте я посмотрел на своё отражение. Выглядел я, по выражению Олега, как рекламный плакат бессонницы. Вторую неделю я спал по четыре часа. Вторую неделю я просыпался в той гостевой спальне, с цементом во рту, даже если на самом деле просыпался у себя.

С Кариной мы об этом не говорили. Точнее, говорил я, в то же утро, стоя в ванной отцовского дома с мокрым лицом:

- Что вчера было?

- Ты не помнишь? - Она тогда застегнула на себе мою рубашку ещё на одну пуговицу и улыбнулась. - Как обидно. Придётся напоминать.

Я больше не оставался с ней наедине. Я ссылался на сроки, на банк, на замминистра. Я целовал ей щёку на людях. Она не настаивала. Она вообще никогда ни на чём не настаивала, она просто ждала, как ждёт вода, что в плотине появится трещина.

Я мог поехать домой. Вместо этого я выехал на Новую Ригу.

Я не знаю зачем. Дом - единственное место, куда у меня был повод приезжать. И я не собирался признаваться даже самому себе, что еду туда, потому что там пахнет лимоном и карандашной стружкой. "Просто проверить, как идёт стяжка на втором этаже", - сказал я себе. В одиннадцать вечера. В ноябре. Конечно.

Охранник на шлагбауме откозырял, не удивившись. В "Сосновом береге" к причудам привыкли.

Дорога вдоль залива была пуста. Падал первый настоящий снег, медленный, крупный, и фары выхватывали его из темноты, как пыль в луче проектора. Я свернул к дому и заглушил мотор.

На втором этаже, в угловом окне, горел свет.

Я посидел немного, глядя на этот жёлтый квадрат среди чёрных сосен. Рабочие уезжали в шесть. Семёныч никогда бы не оставил свет. Значит, либо воры, либо…

Я вышел и тихо закрыл дверцу.

Внутри было холодно. Первый этаж уже лежал белый и гладкий, как операционная: я прошёл через него, и шаги отдавались от мрамора. Лестница. Коридор. Из-под двери в конце тянуло теплом и горелой пылью от электрического обогревателя.

Я толкнул дверь.

Комната в графике значилась как "гардеробная-2". В ней не было ничего, кроме бетонных стен, стопки рулонов утеплителя и старого обогревателя, который кто-то из рабочих притащил из бытовки. На полу, на перевёрнутом ведре, стояла лампа-переноска. На подоконнике - термос и надкусанный бутерброд.

Оля спала.

Она сидела на полу, на сложенной в несколько раз плёнке, прислонившись спиной к рулонам утеплителя. Голова склонилась к плечу. На коленях лежал большой альбом, и рука с карандашом так и застыла на листе. В волосах у неё была белая строительная пыль.

Я стоял в дверях и не мог шевельнуться.

Она всегда так засыпала. В первый год нашей жизни я раз пять находил её в три часа ночи за кухонным столом, щекой на чертеже, с отпечатком линейки на лице. Я брал её на руки и нёс в спальню, и она, не просыпаясь, бормотала что-нибудь про несущие конструкции. А утром возмущалась: "Я же не закончила!" и кидала в меня подушкой.

На ней была мужская рабочая куртка, и она всё равно мёрзла. Я видел, как она подтянула к себе ноги и как во сне спрятала пальцы в рукав.

Что она здесь делала? В одиннадцать вечера, в часе с лишним езды от Москвы, в ледяном доме? Где её серьёзный человек, который устраивает скандалы?

Я снял пальто.

Я подошёл медленно, ступая по бетону так осторожно, как, наверное, не ступал ни разу в жизни. Присел на корточки. Вблизи она выглядела совсем девочкой: тени от ресниц, пыль на щеке. И на левой скуле смазанный след карандаша. Веснушки. Тональный крем к вечеру сошёл, и они снова были здесь. Все на месте. Я помнил их наизусть.

Я накрыл её пальто. Ткань легла ей на плечи, и Оля чуть шевельнулась, вздохнула и, не открывая глаз, потянула воротник к щеке. Прижалась к нему лицом.

Я перестал дышать.

Она втянула носом воздух, и что-то в её лице изменилось. Разгладилась морщинка между бровями. Губы дрогнули в тени улыбки. Я видел эту улыбку каждое утро на протяжении двух лет своей жизни и до этой секунды был уверен, что забыл её.

- Подвинься, - пробормотала она. Совсем тихо, сонно, с такой домашней, тёплой, ворчливой нежностью, что у меня сжалось горло. - Дима… ну подвинься… ты опять всю кровать занял…

Она вздохнула и затихла.

Я сидел на корточках на бетонном полу.

Дима.

Значит, Дима.

Внутри у меня ничего не произошло. Ничего не упало, не взорвалось и не оборвалось. Просто стало очень тихо и как-то просторно, как в доме, из которого вынесли всю мебель. Я медленно выпрямился. Колени хрустнули, и я испугался, что она проснётся. Но она спала, уткнувшись носом в моё пальто, и называла его именем другого мужчины.

Альбом соскользнул с её колена. Я успел поймать его, прежде чем он упал. Я хотел положить его на подоконник, честное слово. Только положить.

Но он был раскрыт.

Это была не гардеробная. И не белый мрамор.

Я прислонился к стене и поднёс лист к лампе.

Карандаш, лёгкие быстрые линии, кое-где тронутые акварелью. Она всегда рисовала так, что хотелось войти внутрь. Гостиная, этот самый зал внизу, только вместо мёртвого мрамора там было светлое дерево и большой камин. Низкий широкий диван, на котором можно валяться с книгой. Солнце на полу. Плед, небрежно брошенный на подлокотник.

Я перевернул страницу.

Кухня с большим столом, потёртым, настоящим, за которым можно есть, спорить и рисовать. Лестница: те же низкие ступени и широкие перила из гладкого дуба. Сбоку едва заметная пометка: "отполировать - съезжать!"

Следующая страница. Западная терраса, длинная пустая терраса над заливом. Она застеклила её от пола до крыши. Лимонные деревья в кадках, плетёное кресло, столик с двумя чашками. На стекле косая штриховка дождя.

У меня заломило в висках.

"Сидишь, тебе сухо и тепло, а прямо над головой ливень".

Я перевернул последний лист. Угловая комната. Вот эта, в которой я стоял. Широкий подоконник с подушками. Низкая полка вдоль стены: машинки, книжки. Кровать у окна, чтобы, просыпаясь, сразу видеть сосны. На полке, совсем маленький, нарисованный, наверное, бессознательно, чтобы показать масштаб, стоял игрушечный экскаватор.

Сбоку ничего не было написано. Ни одного размера и ни одной пометки. Такие рисунки делают не для заказчика.

Она рисовала здесь по ночам. Втайне ото всех, от Карины, от меня, в ледяной комнате на полу, не получая за это ни копейки. Настоящий дом. Тёплый. Живой. Тот, который лежал у моего ботинка на мятой салфетке. Тот, которого, как она сказала, не существует.

Дом, в котором можно быть счастливым. Для кого? Для меня и Карины? Для неё и какого-то Димы, который занимает всю кровать?

Я закрыл альбом и осторожно положил его на подоконник рядом с термосом. Отвернулся. Посмотрел в чёрное окно, на своё отражение и на медленный снег за ним.

Женщина, которая продала меня за не слишком большую сумму. Которая за полгода нашла мне замену. Которая ненавидела меня с такой силой, что за этим стояло что-то, чего я не мог понять. Которая сейчас спала в моём пальто и пахла лимоном. Через одиннадцать недель я женюсь. У меня цемент, заводы, отец. Мне тридцать пять лет.

Я ведь все пять лет считал, что вылечился.

Я долго стоял и смотрел на неё. Потом проверил, чтобы обогреватель не стоял близко к плёнке. Подвинул его на полметра. Посмотрел на термос, отвернул крышку: пусто.

Спустился вниз, вышел в снег, сел за руль. Доехал до заправки на выезде из посёлка, единственного места, которое работало в полночь. Купил большой термос, чай и, под удивлённым взглядом кассира, лимон. Попросил нарезать. Кассир нашёл нож, сказал, что это не положено, но за двойную цену положено.