Сердце помнит тебя

Светлый "Мерседес" уже стоял у крыльца. Карина ждала нас рядом с ним, в светлом пальто, и держала над собой прозрачный зонт, хотя дождя почти не было.

- Серёжа. - Она подставила щёку. Он наклонился и коснулся её губами, так, как ставят подпись на десятом экземпляре договора. - Ольга Андреевна, доброе утро. Как вам дорога?

Я не ответила, потому что смотрела на дом.

Я видела сотни коробок. Обычно это грустное зрелище: бетон, потёки, торчащая арматура. Но эта коробка… Кто-то, кто её проектировал, понимал в свете. Два этажа и мансарда. Огромные оконные проёмы на юг, к заливу. С западной стороны - длинная пустая терраса, на которую просто просилось стекло. И сосны, подступающие почти к самым стенам.

Руки зачесались. Предательски, совершенно против моей воли.

- Заходите, - сказала Карина. - Здесь пока ужасно, но вы, я уверена, привыкли.

Внутри пахло цементом и сырой штукатуркой. Шаги отдавались гулко, как в храме. Я включила рулетку, достала планшет и пошла за Кариной, чувствуя спиной, что Сергей идёт следом, отстав на три шага.

- Здесь будет гостиная. - Карина остановилась посреди огромного зала и обвела его рукой в перчатке. - Я хочу белое. Только белое. Белые стены, белый мрамор, белая кожа. Без всех этих ваших уютных штучек, понимаете? Никаких подушек, пледов и книжных полок. Как в журнале.

- Здесь южные окна, - сказала я. - Белый мрамор при таком свете будет слепить. Зимой станет холодно, летом резать глаза.

- Значит, повесим шторы. - Она мило улыбнулась. - Мне нравится, когда холодно. Это дисциплинирует.

Я записала. "Белое. Холодно". За спиной у меня кто-то очень тихо выдохнул, но, когда я обернулась, Сергей стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на залив. Ни одна мышца на его лице не шевелилась.

Мы обошли первый этаж. Кухня: белая, встроенная, "готовить всё равно будут другие". Столовая на двадцать персон. Кабинет Серёжи: чёрный, с сейфом. Спальня хозяев на втором этаже: две гардеробные и, по настоянию Карины, две отдельные ванные.

Лестница наверх была широкая, с низкими удобными ступенями. Я шла по ней и старалась не думать ни о чём, кроме перил. Перила пока были деревянными, временными. По таким очень удобно съезжать, если тебе четыре года.

Не думать.

На втором этаже, в конце коридора, оказалась комната. Небольшая, угловая, с двумя окнами на сосны. Единственная во всём доме, в которой было тепло. Не буквально, конечно: здесь было так же сыро и пахло так же. Но утреннее солнце, которое на секунду пробилось сквозь тучи, легло на бетонный пол ровным золотистым квадратом, и за окном качнулась ветка.

"Здесь нужна низкая полка вдоль этой стены, - подумала я. - Для машинок. И широкий подоконник, чтобы сидеть с ногами. И кровать вот здесь, чтобы, просыпаясь, сразу видеть сосны".

- А это что будет? - спросила я.

Голос прозвучал почти нормально.

- Эта? - Карина заглянула в дверь и едва заметно поморщилась. - Гардеробная для сезонной одежды. Или гостевая, неважно.

- В таких домах угловую комнату на втором этаже обычно отдают под детскую. - Я не знаю, зачем это сказала. Рука сама подняла стилус. - Рядом с хозяйской спальней, солнечная сторона.

Наступила тишина. Очень короткая.

- Детских не нужно, - ровно произнесла Карина. - Никаких детских, Ольга Андреевна. Мы с Серёжей не планируем детей. Правда, милый?

Я не хотела поворачиваться. Но повернулась.

Он стоял в коридоре, прислонившись плечом к бетонной стене, и смотрел не на неё. Он смотрел на меня. На стилус в моей руке и на золотой квадрат на полу. И на одно мгновение ледяная маска исчезла. За ней было такое, что я забыла, как дышать.

Мы хотели троих. Мы лежали на полу, ели пиццу и спорили, как их назвать. Он говорил, что мальчики у него будут строить, а я говорила, что девочки у меня будут строить лучше.

- Как скажешь, - сказал Сергей.

Маска вернулась на место.

Я опустила глаза и записала: "Детских не нужно". Стилус скользнул по экрану, буквы вышли кривыми, как у четырёхлетнего. Я стёрла и написала заново.

У Карины зазвонил телефон. Она взглянула на экран, и лицо у неё стало деловым.

- Это папа, я на минуту. Ольга Андреевна, снимите пока размеры. И, пожалуйста, - она окинула взглядом мой костюм, - в следующий раз наденьте что-нибудь попроще. Здесь всё-таки стройка.

Застучали каблуки, удаляясь по лестнице. Хлопнула входная дверь.

Мы остались вдвоём в пустой бетонной комнате на втором этаже чужого дома.

Я подошла к стене и приложила рулетку. Красная точка задрожала на бетоне. Я прижала локоть к боку. Точка задрожала меньше.

- Четыре двести, - сказала я вслух, просто чтобы что-то сказать, и записала.

Он молчал. Я подошла к другой стене. Три восемьсот. Высота проёма. Ширина подоконника. Я двигалась, мерила, записывала и всё время чувствовала его за спиной, как чувствуют включённую батарею.

- Почему ты ушла?

Рулетка щёлкнула в пустоте.

Он сказал это тихо. Без холода и без ярости, как будто вопрос просто вышел из него сам, вопреки всему: костюму, должности, помолвке, тридцати секундам у окна. Он перешёл на "ты", и у меня в груди что-то перевернулось.

Я медленно опустила руку.

Пять лет. Я ждала этого вопроса пять лет. Я придумала на него сто ответов. Нет, неправда. Я придумала на него один ответ, и в нём было всё: две полоски, свечи, которые я так и не зажгла, такси, триста третий номер. Что я стояла в том коридоре и у меня онемели руки. Что я родила твоего сына одна в тверском роддоме, в палате на шесть человек, и всю ночь смотрела на дверь. Хотя я точно знала, что ты не войдёшь.

Он спрашивал. Он стоял в доме, который ему подарили к свадьбе, а внизу, у машины, его ждала невеста. И он спрашивал меня, почему я ушла.

Что-то горячее и злое поднялось к горлу, и я обрадовалась этому. Со злостью я умею обращаться. Злость держит лучше, чем несущая балка.

Я обернулась и посмотрела ему прямо в глаза.

- Спросите свою невесту, Сергей Викторович.

Он нахмурился.

Это было так неожиданно, что на секунду я растерялась. Я ждала чего угодно: что он дрогнет, отведёт глаза, усмехнётся. Что он скажет: ну да, было, и что с того? Пять лет назад это всё же был его номер, его рубашка, его кровать. Но он стоял и смотрел на меня с настоящим, абсолютно искренним недоумением. Так смотрят на чертёж, в котором что-то не сходится.

- При чём здесь Карина?

Хорошо он это сказал. Убедительно. За пять лет он, видимо, многому научился.

- Размеры я сняла, - сказала я. - Концепцию пришлю к понедельнику. Я могу подождать в машине?

- Оля.

- Ольга Андреевна.

- При чём здесь Карина? - повторил он, и голос его стал очень тихим.

Я взяла папку. Я прошла мимо него, так близко, что задела рукавом его локоть, и даже не вздрогнула, потому что очень постаралась. У двери я обернулась. Золотой квадрат на полу уже погас.

- Белое, холодное, никаких детских, - сказала я. - Всё записала. Поздравляю, Сергей Викторович. Это будет очень красивый дом.

И пошла вниз по широкой лестнице с удобными низкими ступенями, держась за временные деревянные перила. Рука у меня почти не дрожала.

В машину я не села. Я прошла мимо "Мерседеса", мимо Карины, которая разговаривала по телефону и проводила меня долгим спокойным взглядом, вышла на дорогу и вызвала такси. Семь тысяч до Москвы. Это были деньги на Димины зимние ботинки.

Я сидела на заднем сиденье и смотрела на мокрые сосны, а пальцы сами рисовали на запотевшем стекле.

Низкая полка вдоль стены. Широкий подоконник.

Я стёрла это ладонью.

Гардеробная, Ольга Андреевна. Для сезонной одежды.

Глава 5. Помолвка

Сергей

"Спросите свою невесту".

Я спросил.

Это было в четверг, в машине Карины, по дороге к её ювелиру. Она зачем-то хотела, чтобы я увидел кольцо, которое сама себе выбрала и уже три дня носила. Я смотрел, как дворники размазывают по стеклу мокрый снег, и думал о том, что за всю мою взрослую жизнь никто ни разу не поставил меня в тупик тремя словами. А эта женщина сделала это дважды за неделю.

- Что ты сказала Оле? - спросил я.

Карина не повернула головы.

- Ольге Андреевне? Я сказала, что мне нужен белый мрамор. Она спорила. Она у тебя упрямая.

- Не у меня. Пять лет назад. Что между вами было?

Вот теперь она посмотрела. Спокойно, чуть удивлённо, как смотрят на ребёнка, задавшего вопрос про смерть.

- Серёжа. Я видела её раз пять, на семейных обедах. Она ела салат не той вилкой и спорила с твоим отцом про перекрытия. Мы даже не разговаривали. А что?

- Она сказала, что причину её ухода надо спрашивать у тебя.

Карина помолчала. Потом вздохнула, сняла перчатку и положила тёплую сухую ладонь мне на руку.

- Милый, - сказала она. - Послушай меня. Женщина, которая взяла деньги и исчезла, не может сказать себе: я продала мужа. Так жить нельзя. Ей нужна история. Ей нужно, чтобы её обидели. Я всегда была рядом с вашей семьёй, и она это знала. Наверное, ей легче думать, что ты изменял ей со мной, чем что её цена оказалась такой небольшой. Я не обижаюсь. Мне её даже жаль.

Это звучало разумно. Всё, что говорила Карина, всегда звучало разумно.

Я убрал руку и посмотрел в окно. Логика была безупречной, я не нашёл в ней ни одной трещины. Только перед глазами у меня стояло лицо Оли в той бетонной комнате. Она смотрела на меня так, будто это я стою у неё на горле. Такого не сыграешь. Я видел, как врут лучшие подрядчики этой страны. Там, наверху, в пустом доме, у женщины с лазерной рулеткой была ненависть. Настоящая, давно обжитая. Как у человека, которого по-настоящему предали.

За деньги так не ненавидят.

Я отогнал эту мысль. У меня были слияние, два завода и замминистра в четверг.

"Какая разница, - подумал я. - Мне всё равно".

* * *

Приём устроили в субботу, в загородном клубе Вишневских. Двести гостей, струнный квартет, шампанское в высоких бокалах и ледяной лебедь на столе с закусками, с которого к девяти вечера начало капать на устрицы. На лебедя я смотрел с сочувствием. Мы с ним находились примерно в одном положении.

Я пожимал руки. Я улыбался в нужных местах. Банкиры говорили мне про синергию, их жёны говорили, какая мы красивая пара. Олег стоял у колонны с бокалом и смотрел на всё это с выражением натуралиста в террариуме. Паша, в чёрном костюме и с лицом человека, который мысленно отмечает все выходы, кивнул мне от дверей. Единственное, за что я был благодарен этому вечеру: Света осталась в Лондоне и не прилетела. Она бы сказала вслух то, что думали братья.

- Ты похож на памятник самому себе, - сообщил Олег, когда я проходил мимо. - Голубям понравится.

- Отвали.

- Уже. - Он отсалютовал бокалом и вдруг посмотрел мне за плечо. Брови у него медленно поползли вверх. - А вот это интересно. Ты это заказывал?

Я обернулся.

В дальнем конце зала, у стены, рабочие устанавливали мольберты. Три больших планшета с визуализациями: белые стены, белый мрамор, белая кожа. Подпись золотом: "Дом в „Сосновом береге“. Подарок семей молодым". А рядом с планшетами, с папкой образцов в руках, стояла Оля.

Она была в чёрном платье. Простом, закрытом, с длинными рукавами, какие надевают официантки в дорогих ресторанах. Наверное, специально выбрала, чтобы не отличаться от персонала. Только плохо рассчитала. Женщины в этом зале потратили на то, чтобы на них смотрели, больше, чем стоил мой первый "Крузер". А смотреть хотелось на тонкую шею над чёрным воротом и на то, как она поправляет планшет: двумя пальцами, сосредоточенно, закусив губу. В этом зале она одна занималась делом.

- Я хотела показать гостям проект, - сказала Карина, возникнув у меня под локтем. Я не слышал, как она подошла. - Разве это не прекрасно? Я попросила Ольгу Андреевну быть здесь, на случай вопросов. Подрядчик должен быть под рукой.

Я посмотрел на неё сверху вниз. Светлое платье, бриллианты, безмятежное лицо.

- Зачем? - спросил я.

- Что - зачем, милый?

Но в этот момент ударили по бокалу, и отец поднялся с места.

Речь была короткой. Отец не любит лишних слов. Он сказал про союз двух семей, про цемент и доверие. Эдуард Вишневский промокнул глаза платком, что при его биографии выглядело особенно трогательно. Все подняли бокалы. Квартет взял что-то торжественное.

- Поцелуй меня, - шепнула Карина, не разжимая улыбки.

На нас смотрели двести человек. Она положила ладонь мне на шею, поднялась на носки, развернув меня так, чтобы мы оказались лицом к дальней стене, и поцеловала. Долго. Красиво. Как в журнале.

Глаза у меня были открыты.

Над её светлой головой я видел весь зал. Вспышки телефонов, поднятые бокалы и в самом конце, у мольбертов, маленькую фигурку в чёрном.

Оля смотрела на нас.

Она не отвернулась. Она стояла очень прямо, и лицо у неё было совершенно спокойным. Такое лицо бывает у человека, которому сверлят зуб без наркоза, а он знает, что на него смотрят. Потом она аккуратно опустила глаза, открыла папку и поправила образец мрамора.

Что-то сжалось у меня под рёбрами. Что-то, что я считал ампутированным.

Я отстранил Карину. Вежливо, мягко, под аплодисменты. Карина с улыбкой проследила за моим взглядом, и улыбка у неё не изменилась. Только зрачки стали на секунду точнее. Как у снайпера.

* * *

Весь следующий час я смотрел на неё.

Не специально. У меня это, видимо, рефлекс. Я разговаривал с министром, кивал банкиру из Сочи, а сам знал, где она находится, как знают, где в тёмной комнате стоит мебель. Вот она объясняет даме в изумрудах разницу между каррарой и статуарио. Вот отказывается от шампанского. Вот в третий раз смотрит на часы, потому что у неё где-то там, видимо, есть причина спешить, и я уже знал, что эта причина стояла в рамке десять на пятнадцать.

Потом я заметил рядом с ней отца.

Он подошёл незаметно. Он всегда так подходит. Виктор Ледовский стоял возле мольбертов, спиной ко мне, прямой и сухой, и что-то негромко говорил. Я видел только лицо Оли. Она слушала, не опуская глаз, и бледнела.

Я поставил бокал на чей-то поднос и пошёл через зал. Люди заговаривали со мной, и я проходил сквозь них, как сквозь дождь.

- …значит, вы всё-таки умеете держать слово, - услышал я, подойдя. Голос отца был тихим и абсолютно ровным. - Закончите работу, получите оплату и уйдёте. Вы здесь временно, девочка. Вы и пять лет назад были здесь временно. Подрядчики выходят через кухню.

Оля подняла подбородок. Я хорошо знал этот жест.

- Я помню, Виктор Андреевич, - сказала она. - Спасибо. У меня отличная память.

Что-то странное было в этом разговоре. Оба смотрели друг на друга как люди, которые должны были бы что-то знать. Но не совпадало. Если бы она брала у него деньги, она бы сейчас покраснела, или усмехнулась, или испугалась. А она смотрела на него с холодным недоумением и достоинством. Зато отец, мой железный отец, едва заметно отвёл глаза, когда увидел меня.

- Сергей, - сказал он. - Тебя ждёт Вишневский.

- Подождёт.

Я встал рядом с мольбертом. Не рядом с ней. Просто рядом, между ними. Я сам не знаю, как это получилось.

- Ольга Андреевна работает на меня, - сказал я. Тихо. Отец понял, что значит этот тон: сам же меня и научил. - Со своими сотрудниками я разговариваю сам. И выходят они через ту дверь, через которую вошли. Паша вас проводит, Ольга Андреевна. Спасибо, на сегодня вы свободны.

Наступила пауза. Секунды на три. На этих трёх секундах держалось тринадцать лет нашей с отцом совместной работы.

- Разумеется, - сказал Виктор Ледовский и ушёл, ни на кого не глядя.

Оля смотрела на меня. Впервые за всю неделю она смотрела на меня не как на стену и не как на врага. В серых глазах было что-то растерянное, быстрое, и мне вдруг захотелось поправить ей воротник. Или вынести её отсюда на руках к чёртовой матери.

- Мне не нужна ваша защита, Сергей Викторович, - сказала она.

- Я знаю, - сказал я. - Вам никто никогда не был нужен.

Она вздрогнула, как от пощёчины. И я тут же пожалел о сказанном.

Она закрыла папку, кивнула мне, как кивают начальству, и ушла. Через парадную дверь. С прямой спиной, в платье официантки, не оглядываясь. Паша двинулся следом, и, проходя мимо меня, задержал на мне взгляд. Он за весь вечер не сказал ни слова. И сейчас не сказал. Но я двадцать восемь лет знаю этот взгляд: так он смотрел в детстве, когда понимал, что я сейчас полезу в драку и мне надо прикрыть спину.

- Устал? - спросила Карина.

Она стояла рядом и держала два бокала. Я не заметил, когда она подошла. Она всегда умела оказываться рядом.

- Просто скучно.

- Потерпи. Ещё один тост, и поедем к твоему отцу, он просил остаться на ночь. - Она протянула мне бокал и улыбнулась. Глаза у неё были спокойные и очень светлые. - За нас, милый.

Я выпил. В тот момент мне было всё равно, что пить.

* * *

Голова весила тонну.

Это было первое, что я понял. Второе - кто-то залил мне в рот цемент, и он успел схватиться. Я лежал лицом вверх, и потолок надо мной медленно плыл. Лепнина. Люстра. Я не сразу сообразил, что это гостевая спальня в доме отца.

Я попытался вспомнить, как здесь оказался. И не смог.

Бокал. Тост. Лицо Вишневского. Кто-то смеётся. Лестница? Дальше ничего. Чёрный провал, как будто вырезали кусок плёнки. Я не пьянею от двух бокалов. Я вообще не пьянею, я Ледовский, у нас это семейное. За всю мою жизнь такое было только один раз, давно, после юбилея холдинга, и…

Я сел. Комната качнулась и встала на место. За окном был серый день. Я был без рубашки.

- Доброе утро, милый.

Карина сидела у туалетного столика спиной ко мне и расчёсывала волосы. Неторопливо, длинными ровными движениями. В зеркале я увидел её лицо, спокойное и довольное, как у кошки на солнечном подоконнике.

- Ты был очень нежен, - сказала она. - Я и не думала, что ты такой.

Я ничего не ответил. Я смотрел на неё и чувствовал только дурноту. Я не помнил. Ничего, ни одной секунды. И мне казалось, что, сколько бы я ни стоял сейчас под душем, смыть это не получится.

Она отложила щётку и обернулась.

На ней была моя рубашка.

Белая. С одной запонкой.

Глава 6. Почти

Оля

- И ты ему что сказала? - спросила Лена.

- Что мне не нужна его защита.

- А он?

- "Вам никто никогда не был нужен".

Лена присвистнула и откусила от бутерброда. Мы сидели в нашем кабинете, за окном шёл мокрый снег, а на моём мониторе сиял белый мрамор. Концепцию Карина утвердила с первого раза, без единой правки. "Как в журнале". Я смотрела на эту стерильную красоту, и мне хотелось вымыть глаза.

- То есть он при всём зале заткнул собственного папашу, - подвела итог Лена. - Из-за тебя. А потом нахамил. Мужик в смятении, Оль. Знаешь, у меня такое было с одним сантехником…

- Он поцеловал её при мне. На глазах у двухсот человек.

- А ты смотрела?

- Я работала!

- Ага. - Лена дожевала и вытерла пальцы. - А он при этом на кого смотрел?

Я не ответила. Я прекрасно знала, на кого он смотрел. Я стояла у мольбертов и видела поверх светлой головы его открытые глаза, и от этого было хуже всего. Я проплакала в туалете электрички от Одинцова до Белорусского. Первый раз за пять лет. Потом вымыла лицо ледяной водой и поехала забирать Диму у соседки.

- Неважно, - сказала я. - Ещё тринадцать недель.

* * *

Следующие дни я жила на Новой Риге.

Рано утром электричка, потом автобус, потом пешком полтора километра вдоль залива, мимо заборов. Штукатуры, электрики, сантехники. Прораб Семёныч, огромный, медлительный и хитрый, в первый же день попробовал объяснить мне, почему стяжка кривая, но через десять минут снял кепку и назвал меня "хозяйкой". Работать я умела. Дом рос. Белел. С каждым днём становился всё холоднее и правильнее, и я честно делала всё, что написано в техзадании. Ни одной подушки.

Только угловую комнату на втором этаже я почему-то всё откладывала. В плане она называлась "гардеробная-2" и стояла в графике последней.

Сергей приезжал через день, без предупреждения. Он ходил по этажам с Семёнычем, простукивал стены, смотрел, как лёг кабель, и разговаривал со мной ровно три минуты: сроки, сметы, поставки. "Ольга Андреевна". "Сергей Викторович". Он больше не спрашивал, почему я ушла. Он вообще стал другим после помолвки: ещё тише и суше. Под глазами у него залегли серые тени, а однажды я застала его на втором этаже. Он стоял у окна и держался за запястье, там, где часы, и смотрел на залив таким взглядом, что я развернулась и ушла на цыпочках.

"Какое мне дело, - сказала я себе. - Человек женится. У него предсвадебные хлопоты".

В тот четверг всё пошло не так с самого утра. Поставщик привёз не ту плитку. Электрик уронил на ногу перфоратор. К пяти часам, когда я наконец подписала акты, снег превратился в дождь, а дождь - в потоп. Автобус не пришёл. Телефон сообщил, что электрички отменены из-за обрыва контактного провода. Приложение такси обещало машину через пятьдесят минут, потом подумало и написало: "Через час десять".

Садик закрывался в семь.

Я стояла на обочине, под мокрым козырьком будки охраны, и чувствовала, как внутри разворачивается холодная паника. Марина Сергеевна хорошая, она подождёт. Но я и так задолжала ей уже столько минут и шоколадок, что могла бы открыть кондитерскую. Соседка тётя Зина в отъезде, Лена с близнецами на другом конце Москвы, и…

Рядом мягко затормозил чёрный "Крузер". Стекло поехало вниз.

- Садитесь.

- Спасибо, Сергей Викторович, у меня такси…

- Такси не приедет. На Риге авария, стоит всё до МКАДа. Садитесь, Ольга Андреевна, вы промокли.

Я посмотрела на экран телефона. Семнадцать двадцать две. Заряд: одиннадцать процентов. Такси: через час сорок.

Я села.

Внутри было тепло. Он молча переключил печку на меня и выехал на дорогу. На мне были резиновые сапоги, от которых по коврику сразу потекла грязь. Я подтянула ноги. Он посмотрел на коврик, потом на меня, но ничего не сказал.

- Куда вас отвезти?

Вопрос был самым обычным. Я открыла рот и закрыла.

Домой. Но садик в двух дворах от дома. Он увидит адрес. Он может вообще что угодно, если захочет: у него служба безопасности и полный доступ к моему личному делу, адрес там написан… Только вот есть разница между строчкой в анкете и живым мальчиком, который бежит к маме через двор.

- Алтуфьево, - сказала я. - До метро. Там я сама.

- Это час двадцать, если повезёт.

- Мне надо успеть к семи.

Он бросил на меня короткий взгляд.

- Что там, в семь?

- Личное.

Мы въехали в хвост пробки. Красные огни уходили вдаль сплошной рекой. Дворники работали на полную, и в машине повисла тишина, густая, как цементный раствор. Секунд сорок он молчал, и я видела, как у него на скуле медленно проступает желвак.

- Вас кто-то ждёт, - сказал он. Не спросил. Констатировал.

Я посмотрела на него. Он смотрел на дорогу.

И тут во мне проснулось что-то нехорошее. Может, это было из-за поцелуя в загородном клубе. Может, из-за "вам никто никогда не был нужен". А может, я просто ужасно устала быть правильной.

- Да, - сказала я. - Ждёт. Каждый вечер.

Пальцы на руле едва заметно сжались.

- Давно?

- Четыре года. - Я подумала и уточнила: - С половиной.

Он кивнул. Посмотрел в боковое зеркало. Перестроился, хотя перестраиваться было некуда.

- Серьёзный человек?

- Очень серьёзный, - сказала я честно. - Упрямый, невоспитанный, разговаривает только о стройке и технике. Храпит. Занимает всю кровать. Если я опаздываю, устраивает скандал. Но мне с ним хорошо. Лучше, чем с кем бы то ни было.

Я произнесла это и отвернулась к окну, потому что вдруг перестала чувствовать себя остроумной. Глаза защипало. Я поняла, что не соврала ни слова.