Маша — медведь

Присев на корточки, я потянулась головой к полу, пытаясь хоть чтото уловить сквозь узкую щель. И уловила. Ноги. Босые, бледные, с синеватым оттенком кожи. Медленно выпрямившись, я почувствовала, как кровь будто застывает в венах, а тело становится чужим и непослушным.

— Да что ж это такое… — пробормотала я, чувствуя, как трясутся руки, а сердце грохочет в груди так, будто хотело вырваться наружу.

Взяв табуретку, я поставила её у двери и, на ослабевших ногах, приподнялась, заглядывая через окошко в двери, стараясь рассмотреть, кто же там встал у порога. Чуть ли не прижимаясь носом к стеклу, я бросила взгляд вниз — и сразу же деревенея от ужаса.

Там стояли мужчина и женщина. Оба в простых накидках, завязанных на спине, будто больничные халаты, только грубее, из грубой ткани. Они стояли ровно, неподвижно, как статуи. У мужчины голова была пробита насквозь — рана зияла, тёмная, старая, будто её не касалось время. У женщины грудина была вскрыта, рёбра раздвинуты, а внутри — пустота. Сердца не было.

Я не знала, что делать. Тошнота подкатывала к горлу, а тело не слушалось, будто ктото выключил управление. Так и замерла, глядя на этих непонятных мертвецов, сама ни жива ни мертва. Возможно, так бы и простояла, если бы не резкий стук в дверь и хриплый голос, который врезался в моё дрожащее от страха тело:

— Лес не был пустым. Он просто не спешил показывать, кто ещё в нём ходит.Меня всю передёрнуло, я спрыгнула с табуретки и отбежала к столу, вжимаясь в угол, тяжело дыша и с ужасом глядя на дверь. Ручка медленно дёрнулась, будто ктото хотел войти, но, словно обжёгшись, оставил её в покое.

Мертвецы, будто выждав насмешливую, трагическую паузу, ушли, на этот раз шоркая ногами по полу — звук был тихий, но отчётливый, он врезался в уши, как гвоздь в доску. Схватившись за сердце, я оперлась о стол, судорожно дыша, а потом и вовсе разревелась — тихо, без всхлипов, просто слёзы катились сами, потому что держать это внутри больше не было сил.

— Ну нет, это уже слишком, — прошептала я, вытирая лицо рукавом и чувствуя, как холод ползёт по спине, напоминая, что самое страшное, возможно, ещё впереди.Вытирая слёзы рукавом, глубоко вдохнула и выдохнула, как будто это могло навести порядок в моей голове. Потом резко выпрямилась, расправила плечи и заставила себя сделать три обычных, нормальных движения: поправить стопку бумаг, взять ручку, посмотреть на часы. Если я буду двигаться как обычно, может, и выглядеть буду как обычно.

— Всё нормально, — прошептала я себе, и голос прозвучал жалко, но хоть не дрожал. — Просто устала. Просто темно. Просто… происходит какоето необъяснимое дерьмо.

В коридоре послышались шаги и приглушённые голоса. Я метнулась к двери, щёлкнула замком, потом ещё раз, чтобы точно закрылось, и замерла. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в коридоре.За ручку двери дёрнули, и раздался привычный голос Марины, отчего мне стало значительно спокойней. Медленно отомкнув дверь, я встретилась взглядом с коллегой.

— Ты ещё тут? А я думала, ты уже ушла. У нас в приёмном опять бардак, все бегают, а я хотела спросить: ты не видела папку с актами за прошлый месяц?

— Нет, — ответила я слишком быстро и сама себя одёрнула: «Говори медленнее, спокойнее». — Не видела. Может, в шкафу в коридоре?

Марина кивнула, но не ушла. Она смотрела на меня чуть дольше, чем нужно, будто пыталась прочитать чтото между строк.

— Слушай, ты точно в порядке? Ты какаято… серая. Может, чаю? Или я могу когото позвать, если тебе плохо.

— Не надо, — я улыбнулась, и улыбка вышла натянутой. — Просто день тяжёлый. И темно тут. Сейчас доделаю пару строк и пойду.

Она ещё секунду помедлила, будто хотела чтото сказать, потом махнула рукой.

— Ладно. Если что, я рядом.

Дверь закрылась, и я выдохнула. Но не успела расслабиться: стоило тишине вернуться, как кабинет будто стал теснее.

И тогда это началось.

Сначала я заметила, что часы над дверью тикают не просто громко — они будто отсчитывают чтото важное. Тиктак, тиктак — и каждый удар отдавался в груди, как предупреждение. Я подняла взгляд и вдруг увидела, что секундная стрелка на секунду замерла, а потом прыгнула сразу на три деления вперёд. Не плавно, а именно прыгнула. Я моргнула, посмотрела снова — стрелка шла как обычно. Но я знала, что видела.

Потом взгляд скользнул на Адольфа — мой чертополох. Он стоял в горшке, колючий и упрямый, и обычно я на него почти не смотрела. А сейчас мне показалось, что вокруг его листьев мерцает тонкая, едва заметная дымка, зеленовато-золотая, как солнечный свет в густой траве. Она двигалась вместе с невидимым ветром, хотя в комнате было тихо. Я протянула руку, почти коснулась листа — и тут же отдёрнула. Что-то подсказывало: если я дотронусь, то почувствую не колючку, а тепло, как от живого существа.

Я резко убрала руку и уставилась на свои ладони. Они дрожали.

А потом я услышала.

Не слова, а обрывки. Как будто радио, которое ловит несколько станций сразу: «…не может быть…», «…надо проверить…», «…пусть она просто уйдёт…».Я замерла. Это были не мои мысли. И не звуки из коридора. Они звучали внутри головы, но принадлежали не мне.

Марина. Это были её мысли.

Я закрыла глаза, сжала виски пальцами, пытаясь выдавить этот чужой шёпот: «Нет, нет, нет. Этого не бывает. Это просто нервы. Просто паника. Просто…»Но шёпот не прекращался. Он стал тише, но яснее: «Надеюсь, она правда просто устала. Пусть она просто уйдёт и отдохнёт. Я не хочу, чтобы с ней было чтото не так…».

Я открыла глаза и уставилась на стеллажи с архивом. Буквы расплывались, а потом вдруг стали чётче, будто кто-то выкрутил резкость. Я медленно подошла к своему компьютеру, и вместе с чёткостью пришла странная ясность: я вдруг поняла, что в документе, который я только что открыла, есть ошибка. Не просто опечатка, а ошибка в логике: дата не совпадала с номером документа, кто-то вручную подправил цифры. Было ощущение, что какие-то чувства обострились и в глаза стали бросаться те вещи, на которые я бы обычно не посмотрела.

Это было страшно. И в то же время… в этом была какая-то странная сила. Как будто мир стал ярче, громче, ближе. И опаснее.

Я медленно закрыла файл, отодвинула клавиатуру и посидела так, глядя в одну точку, пока дыхание не стало чуть ровнее. Потом встала, накинула куртку, собрала вещи. Двигалась медленно, но уверенно — так, чтобы никто не подумал, что я бегу.Вышла в коридор. Там было шумно: кто-то кричал, хлопали двери, бегали люди. Обычная больничная суета, но сейчас она казалась мне слишком громкой, слишком яркой. Свет ламп резал глаза, голоса сливались в один гул, и мне хотелось закрыть уши.

Марина увидела меня и подошла.

— Уходишь? Может, я тебя провожу? Тут сегодня какойто дурдом.

— Нет, спасибо, — я постаралась улыбнуться понастоящему. — Я сама. Мне просто нужно на воздух.

Она кивнула, и в её взгляде мелькнуло облегчение.

— Хорошо. Отдохни. Завтра будет легче.

Я вышла на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, и я наконецто смогла сделать глубокий вдох. Дождь закончился, но асфальт был мокрым и отражал свет фонарей, как чёрное стекло.

Остановившись у крыльца, я посмотрела на больницу. Окна светились, люди двигались внутри, и всё это было таким обычным, таким нормальным. Но теперь я знала: за этой нормальностью прячется чтото ещё. Чтото, что начинает просыпаться во мне.

И я не знала, смогу ли я это контролировать.

Глава 4. Соседка с сюрпризом

Дорога до дома прошла на удивление обыденно — либо я была под таким впечатлением после произошедшего за день, что просто была не в силах что-то ещё заметить. В автобусе я стояла, словно напружиненная и готовая бежать в любой момент. Но на все мои опасения не произошло ровным счётом НИЧЕГО. Только пахло сыростью и дешёвым освежителем, а за окном тянулись одинаковые серые многоэтажки, будто специально выстроенные так, чтобы ни у кого не осталось иллюзий насчёт этого города. Поэтому, спокойно досеменив до дома по мокрым дорогам и избегая луж, я с подозрением посмотрела на дверь подъезда и аккуратно её открыла.

На несколько секунд замерев, я набралась решительности, раскрыла дверь максимально широко и ломанулась к лифту. Но лифт, как назло, не отзывался, остановившись и замерев на втором этаже. Где-то внутри шахты что-то лязгнуло, и тишина стала ещё гуще. Пришлось подниматься по лестнице, где каждый мой шаг отдавался в ушах слишком громко, будто кто-то специально подкручивал громкость.

Взлетев на второй этаж, я тут же в нескольких сантиметрах останавливаюсь перед соседкой. Женщина сорока лет, с сединой в волосах, которую она не пытается прятать, — будто гордится этой сединой, как знаком чего-то важного. Округлив глаза от внезапности, я привычно растянула губы в неловкой улыбке.

— Добрый вечер, — спешно произнесла, оказываясь под прицелом строгих серых глаз.

— Здравствуй, — скупо произнесла соседка и не спешила куда-то уходить, а потом и вовсе схватила меня за руку. Очень крепкой хваткой, либо просто я хилой стала, сидя за компом.

— От тебя разит, ведьма. Научись скрывать этот шлейф, дура.

От такого выпада я буквально ахринела, так и замерев с глупой улыбкой на лице. Соседка Нина смирила меня взглядом, скривив брезгливо свои губы в ярко-красной помаде — такой оттенок, который днём выглядит вызывающе, а вечером кажется почти зловещим. Она ушла, оставляя после себя вкусный запах дорогих духов и осадок на моей душе.

Нервно усмехнувшись на очередной бред, я зашла в лифт — он будто ждал, пока Нина исчезнет за своей дверью. Поднимаясь, я смотрела на своё отражение в мутном зеркале кабины: лицо бледное, глаза слишком большие, будто я сама себе казалась чужой. Только там, на своём этаже, до меня дошёл смысл её слов, от чего брови взлетели вверх, а руки вцепились в волосы на голове. Вновь нервно посмеиваясь, я пробормотала:

— Не, ну может это какой-то массовый психоз? Ну или там сумасшествие?

Быстро открывая дверь квартиры и забегая внутрь, я осмотрела свою привычную однушку, за которую ещё платить и платить. Здесь всё было на своих местах: полка с книгами, которые я давно не открывала, старый плед на диване, кружка с остывшим чаем на столе. Я выдохнула с облегчением. Впервые за весь день расслабляясь от пережитого, я переоделась в домашнюю одежду и умылась холодной водой. Капли стекали по лицу, и на секунду показалось, что вода чуть-чуть щиплет кожу — будто не просто вода, а что-то, что пытается смыть с меня чужой взгляд.

Села за ноутбук. Стоило только ему включиться, как на главном экране была открыта статья: «Как защититься от нечисти в наше непростое время?». Ровно на моменте, как я дочитала заголовок, у меня нервно дёрнулся глаз. Ощутимо так. Но, вспоминая сегодняшний день, я была уже готова во всё уверовать.

«В жопу такой эмоциональный аттракцион», — подумала я и всё же решила выпить валерьянки, на всякий случай, и только потом с каменной миной читать статью.Бегая взглядом по обрывкам текста и делая себе пометки в электронном блокноте, я пыталась сохранить хоть каплю скепсиса:

«Мир пронизан духами, и нужно закрывать проходы для зла».

Иронично приподняла брови, но, вспоминая мертвецов под дверью, весёлость сразу ушла.

«На уязвимых местах — вокруг окон, на дверях, на коньке крыши — размещали защитные символы: солярные знаки. Резьба на наличниках и причелинах не была просто украшением: она блокировала проникновение злых духов».

Косо посмотрев на своё пластиковое окно, я лишь сделала пометку по символам. Резьбу, естественно, отметаем куда подальше.

«У порога клали топор лезвием наружу — он служил и реальным, и магическим барьером. Над дверью могли вешать пучки трав, ножницы, подкову, а на косяк наносили защитные знаки».

Бросила взгляд на кухонные ножницы, которые давно у меня лежат без дела, и сделала себе пометку повесить их над дверью.

«Словесные формулы произносили при входе/выходе, перед сном, при работе в поле. Они были призваны закрыть человека и пространство от зла. Считалось, что в пограничные часы (полночь, полдень, сумерки) и дни (кануны праздников, дни поминовения) нечисть особенно сильна».

Посмотрев на сегодняшнее число и погуглив в интернете, я ровным счётом ничего не нашла. Обычный день. Из зацепок только то, что это был вечер и, возможно, сумерки?

Дальше информацию я просто не воспринимала — ну вот уж слишком сказочная. Протерев уставшие глаза, я всё-таки встала и повесила ножницы над входной дверью, остриём вниз. Задумчиво на них смотря, испытывая странное ощущение, будто они там всегда и висели. Даже два гвоздя под них были… А ведь когда въезжала в эту квартиру, не обратила особо внимания. Даже и не вспомню, что там до этого висело и почему я их так и не выдернула, когда переклеивала обои.

— Так… Ну… Висят крепко… Отсекайте негатив, опасность и… Дорогу нечисти в квартиру мою отрезайте, что разум да тело моё терзать собралось. Мой дом, моя территория, моё пространство. Слово моё крепко, и сильно, как Алатырь-камень. Да будет так.

Тихо произносила я то, что приходило в голову, сформулировав это из прочитанных заговоров на свой лад. Решив оставить только концовку и почитать, что за камень такой, этот Алатырь. Сделав два шага назад и внимательнее оглядев висящие ножницы, а потом дверь, я просто сама себе покивала, не зная, насколько это всё «рабочее». Но почувствовала в теле лёгкую слабость и приятную усталость, даже удивившись. Будто что-то внутри меня щёлкнуло и встало на место.

БАХ!

Вздрогнула и инстинктивно прижала плечи к голове. Кто-то очень хорошенько врезался в мою дверь, но ни шагов, ни звуков не увидела.

— Да блин, ну нет… — пробормотала, чувствуя, как опять стучит о рёбра сердце. Вы когда-нибудь уставали от страха? Я вот за этот день очень даже устала, особенно от непонимания этого страха и событий.

Глубоко вздохнув и выдохнув, я медленно подошла к двери и посмотрела в глазок. Никого. Вот так вот. Закрыв глазок, я проругалась матом и вновь села за ноутбук, читая про камень Алатырь и про богов славянских. В принципе, интересное чтиво, даже не ожидала, что у славян такое было. Сделав себе пометки и скептично пробежавшись взглядом по своему блокноту, чувствовала я себя сейчас девочкой-подростком, который пересмотрел «Битву экстрасенсов» и планирует стать крутым магом.

Если бы мать узнала, то у виска бы покрутила.

— Весело, — произнесла я, готовясь ко сну. И всё-таки перед тем, как лечь, ещё раз посмотрела на ножницы над дверью. Они тускло поблёскивали в свете лампы, и мне вдруг показалось, что металл чуть-чуть потемнел — будто впитал в себя что-то или что-то отрезал.

Я легла, но долго не могла уснуть, прислушиваясь к тишине квартиры. И уже почти провалившись в сон, услышала, как в коридоре что-то тихо звякнуло — точно так же, как ножницы, если их случайно задеть. Только я никого не задевала.

Но мой разум, видимо, настолько устал, что я выложила на это всё и уснула крепким сном. Либо валерьянка сделала своё дело и помогла мне словить «успокоин», дав забыться крепким сном. Только перед тем, как окончательно провалиться, я ещё раз покосилась на ножницы над дверью. В полумраке прихожей металл казался не просто потемневшим — он будто впитывал свет, как мокрая ткань тянет воду, и от этого становилось не по себе. А потом тишина накрыла меня, тяжёлая, вязкая, будто кто-то накинул на комнату толстое одеяло, глушащее все звуки.

Утром я проснулась от будильника. Отключив его и отсоединив телефон от зарядки, я медленно поднялась. В квартире было тихо, но не так, как бывает в пустых домах — а так, будто тишина здесь жила сама по себе и прислушивалась. Сходив умыться и приведя себя в порядок, я достала чистые джинсы, кофту, накинула более тёплую куртку и протёрла кроссовки. Выпрямившись в полный рост, вновь проверила в кармане телефон и ключи, посмотрела на своё отражение в прихожей, замерев.

— Чё это… — грубым утренним голосом произнесла я, разглядывая в темноте прихожей свои глаза.

В ванной при свете не было ничего видно, но здесь, возле входной двери, где тени лежали плотнее, я в непонимании пялилась на себя. В моих глазах как будто периодически появлялись и вспыхивали какие-то блестяшки, ярко сияя маленькими звёздочками. Выглядело, конечно, красиво и необычно, но странно. Так ещё и светились в темноте — не ярко, а будто изнутри, как угли, которые ещё тлеют под слоем пепла. Залипнув так минут на десять, разглядывая свои глаза, я всё же медленно отстранилась и посмотрела наверх.

Ножницы висели на прежнем месте, вот только почему-то на острие была будто сажа — такой след остаётся, если, допустим, подержать их над огнём. Тонкий чёрный налёт, который не стирался, будто въелся в металл.

— Ага… Наверное, работает… — скривившись, рассматривала я чёрные разводы на металле. — Ну раз так, то и… «Чур меня».

Припоминая слово-оберег из статьи, я произнесла это перед тем, как выходить. И тут же внутри разлилась тёплая волна до мурашек, будто по венам прокатилось что-то мягкое и осторожное. Настроение на удивление стало лучше — не радостное, а твёрдое, собранное, будто я наконец-то надела ту самую куртку, которая по-настоящему греет.

Замкнув дверь, я спокойно вызвала лифт, спустилась, удивительно спокойно вышла на улицу и встретилась со вчерашней соседкой. У Нины была разбита губа и бровь — свежая ссадина, ещё не успевшая потемнеть, а взгляд был острым как бритва. Волосы стянуты в тугую гульку на затылке, будто она хотела спрятать не только волосы, но и саму себя. Следом за ней шёл её муж, которого я в последний раз видела три месяца назад. Суровый брутальный дядька с охотничьим ружьём на плече, шальным взглядом и этой странной, почти располагающей улыбкой, от которой почему-то хотелось поёжиться.

— Доброе утро, — вежливо поздоровалась я, с интересом их разглядывая.

Нина холодно кивнула, фурией заходя в подъезд, а её муж — понятия не имею, как его зовут, — молчаливо, но галантно прижал руку к своему сердцу, наигранно глубоко кивнул, внимательно посмотрев в мои глаза. На секунду мне показалось, что он заметил эти искры, эти звёздочки, и что-то в его взгляде дрогнуло — будто он увидел не меня, а что-то за мной. Потом он просто ушёл, оставив после себя запах пороха и сырого леса. Охотничье ружье... Серьезно?

Пожав плечами на эту колоритную парочку, я отправилась привычной дорогой до работы. Было очень хорошо, словно и не было вчерашнего сумасшествия. Воздух был свежий, холодный, и он будто смывал с меня остатки ночных страхов. До своего рабочего места я добралась спокойно, пока не остановилась перед дверью в свой кабинет.

На деревянной двери, покрашенной дешёвой старой краской, были следы царапин и отпечатков рук. Чёрные, в чём-то измазанные фигуры ладоней, будто кто-то хотел пройти внутрь, настойчиво стуча и царапая. Пальцы на отпечатках казались неестественно длинными, а сами следы — слишком чёткими, будто оставлены не кожей, а чем-то другим.

— А, тут наркоман буянил вчера вечером, его как примагнитило к твоей двери.

Вчера даже в морг пробрался, представь? Мёртвых с кушеток поскидывал, зае… устала убирать. Мне столько не платят! — ворчливо произнесла наша санитарка, которую я до сих пор не знаю, как зовут.Она и до этого была ворчливой бабулькой, а тут вообще сочилась ядом, злостно водя тряпкой по полу и продолжая причитать под нос.

— Морг? — с удивлением посмотрела я на неё и вновь перевела взгляд на свою дверь.

В голову пришло только воспоминание о двух мёртвых, что ко мне тогда стучались. Санитарка на момент замерла, хмуро на меня посмотрела и продолжила мыть, причитая про людей, что не ценят её труд.

— Удивительно, что он не снял эту дверь с петель. Столько дури в нём было, четыре мужика его еле обратно на первый этаж спустили, — будто сжалившись, крикнула она мне в спину, когда я открыла дверь и собралась заходить в кабинет.

Замерев на месте, дослушав её, я всё же вошла в свой архив. Адольф лениво цвёл, всё сильнее разрастаясь, будто ему нравилась эта смесь пыли и старой магии, которая витала в воздухе. В комнате так и продолжало пахнуть пылью и стариной, из-за чего я привычно открыла окно на проветривание. Свежий воздух ворвался внутрь, но не смог сразу выгнать этот запах — он держался, как старая привычка.

Задумчиво припоминая, что ни Маринка, ни кто-то из девчонок меня сегодня даже не встретил на регистратуре, я нахмурилась. Это было удивительно, учитывая, что девочки очень активные и буквально всегда что-то обсуждали по утрам и всех встречали. Обычно их голоса были слышны ещё на лестнице, а сегодня — тишина. Словно все четыре этаж затаили дыхание.

Отбросив эти мысли куда подальше, я принялась за работу, предварительно проделав с одной из двух пар ножниц то же самое, что я сделала в своей квартире: повесила их над дверью кабинета, остриём вниз, и тихо прошептала:

— Мой дом, моя территория, моё пространство. Слово моё крепко, и сильно, как Алатырь-камень. Да будет так.

Почувствовав лёгкую слабость и удовлетворение, я с головой погрузилась в работу до самого вечера. Из-за вчерашнего нервоза слишком много всего осталось не вбитым, а скорость сохранения данных в программе могла соперничать с улиткой, и это злило, но одновременно и успокаивало — обычные проблемы, понятные, земные.

В коридоре вновь погасили одну половину света, создав полутьму, экономя на электричестве, как бы давая мне знак, что скоро и рабочий день закончится. Всё бы ничего, но на нижнюю щель двери я всё же поглядывала, раздумывая, будет ли вчерашняя жесть под дверью или нет. Но всё было спокойно ровно до восьми двадцати, пока в коридоре полностью не выключили свет.

Тишина стала другой — не обычной вечерней тишиной больницы, а глухой, плотной, будто кто-то накрыл здание толстым покрывалом. Свет в моём кабинете ещё горел, но коридор за дверью теперь был абсолютно чёрным, и эта чернота казалась живой, будто она дышала, смотрела.

— Бля… — единственное, что сорвалось с моих губ, пока я перебирала в голове все страшилки, которые просмотрела за всю жизнь.

И в этот момент из темноты коридора донёсся тихий, едва уловимый звук — будто кто-то провёл ладонью по стене, проверяя, на месте ли она. Скрип. Ещё один. И тишина.

Я замерла, пальцы впились в край стола. Монитор тускло светился, отбрасывая на меня бледный свет, и в этом свете я снова увидела, как в моих глазах вспыхивают крошечные звёздочки — будто они знали, что сейчас произойдёт, и готовились.

Глава 5. Пламя

Достав свой телефон, я тут же набрала Марине. Гудки тянулись, как резиновые, растягиваясь в этой неестественно густой тишине, и каждый из них будто бил по нервам. Нервно постукивая по столу, я смотрела на экран, будто могла силой мысли заставить Марину взять трубку. Но она не брала. Собственно, как и суеты никто не поднимал, будто ничего не произошло — будто весь мир решил, что «ну выключили свет, бывает».

— Может, действительно кто-то просто выключил свет в коридоре? Ну или перегорели лампочки… Все сразу… — прошептала я себе, пытаясь ухватиться за самое простое объяснение. Но голос прозвучал жалко, будто я уговаривала не коридор, а саму себя.

Скрип из коридора и шарканье шагов вновь приковывали взгляд к двери. Звук был такой, будто кто-то волок ноги, не отрывая подошв от пола, и от этого по спине бежали мурашки, колючие и злые. Нервно дёргая ногой, я сидела, сжав кулаки, и мне ничего не оставалось, кроме как ждать продолжения «банкета» этого бесконечного вечера.

По двери скрипнули ногтями — будто кто-то водил по дереву, проверяя, насколько оно крепкое. Но, не останавливаясь, шаги пошли дальше, словно дверь не привлекла особого внимания. Они направились, судя по звуку, к лестнице, и будто голой ногой пошлёпали по твёрдому, как камень, покрытию. Звук был странный, неживой — слишком чёткий для босых ног, слишком тяжёлый.

Почему-то я сразу подумала про ножницы, которые сегодня повесила над дверью. Сейчас я смотрела на них с каким-то почти благоговейным трепетом, будто они были не куском металла, а единственным якорем в этом сходящем с ума мире.

«Достань свечи. Быстро».

Эта мысль вспыхнула в голове, как тогда в лесу, — чёткая, властная, не терпящая возражений. Не сомневаясь ни секунды, я потянулась к нижнему ящику стола, где среди старых чеков, скрепок и забытых ручек лежала обычная парафиновая свеча, покрытая слоем пыли с фиг знает какого года. Рядом нашлись и спички — коробку я когда-то прихватила «на всякий случай» и забыла.

Свеча стояла в какой-то маленькой стеклянной баночке, видимо, из-под детского питания, и пахла… ну, неприятно — старым воском, пылью и чем-то затхлым, будто сама баночка хранила в себе запах забытых мест. Чиркнув спичкой, я только успела зажечь свечу, как в кабинете резко потух свет.

Так и замерла над горящей свечой, будто время на секунду остановилось. Пламя дрогнуло, отбрасывая на стены неровные тени, и в этот момент тишина стала почти осязаемой — она давила, сжимала виски, заставляла сердце биться где-то в горле. Я ждала чуда, но чуда не происходило. Единственным источником света осталась эта маленькая, дрожащая искорка, которая сейчас казалась невероятно хрупкой и в то же время — единственной настоящей вещью в комнате.