До того, как мы станем лепестками роз

Размышления вновь вернули меня мысленно к родителям. Сквозь бесконечную боль потери я ощущала острую нехватку их тепла и заботы. Наш семейный очаг, казавшийся ранее убежищем, куда я сбегала залатывать в тёплых объятиях моих ангелов свои сердечные раны стал огромной пещерой одиночества, укутанной густой сетью сожалений и грусти, сотканной из прекраснейших, именно поэтому и невыносимо болезненных моментов прошлого. Сколько времени прошло с тех пор, как я переступила порог родного дома? Могла ли я вообще назвать домом пространство, полное зияющей пустоты?

Эти два года превратились в одно огромное тёмное пятно, преследующее меня повсюду, жадно поглощающее последние крупицы счастья, щедро разбросанные когда-то моими родителями. Их силуэты, нежно сливающиеся воедино, создавали дивную историю любви, которую хотелось перечитывать день ото дня. Это осознание обжигало сердце горькой жалостью: то ли потому, что невозможно было увидеть героев знакомого с детства романа хотя бы на мгновение, то ли потому, что сама я не способна была создать собственную историю любви...

Одиночество стало моим вечным спутником. Теперь я могла признаться себе, что это чувство преследовало меня, даже когда мысленно я примеряла образ жены Джона. Оно было невидимой тенью, моим вторым «я». Единственным верным другом, чьё присутствие не нагнетало, был мой начальник Ноэль. Этот факт заставлял чувствовать себя ещё более ничтожнее, чем когда-либо: насколько должно быть опустошено твоё существование, чтобы единственным близким другом оказался твой босс… Но могло ли сложиться иначе?

Всю жизнь я жила в золотой клетке под крылом родителей. Они оберегали меня от всего и всех: от лживых подружек, от неверных парней, от фальшивых людей. Они сами никого не впускали в свою жизнь, выстроив вокруг нас идеальный, но герметичный мир. Сколько я себя помнила, в нём ничего не менялось: одна и та же работа, один и тот же дом, одни и те же вечера. Мы не путешествовали, не знакомились с новыми людьми, не переезжали. Порой мне казалось, что мы... не жили. Эта мысль была ужасающей, ведь я любила эту жизнь.

У нас была идеальная картина семьи. Мы любили друг друга, но жили в постоянном, необъяснимом страхе. Сколько бы я ни задумывалась о первопричине такого поведения родителей, ответа не находила. Они были настолько скрытны, что даже на их похоронах были я и пара моих знакомых.

Я вспоминала своё детство и сравнивала его с детством других детей. Я никогда не ночевала у подруг — мне это запрещали. Дружить мне тоже не разрешали, считая, что меня могут впутать в плохую компанию. А когда я выросла и поступила в университет, они настояли, чтобы я осталась учиться в Нью-Йорке, лишь бы быть рядом с ними. Я и жила с ними до самого конца. Только после их смерти мы с Джоном съехались. Всё это было так странно. Но ещё страннее было то, что мне этого не хватало. Я хотела запереться с ними в их созданной безопасной пещере, но меня словно насильно вытолкнули в большой пугающий мир. Я была к нему совершенно не приспособлена. Меня не учили жить. Меня учили защищаться от всех и всего.

До сих пор помню, как мы с Джоном впервые посмотрели мультфильм «Семейка Крудс». Сначала это было просто забавно, но потом он сказал фразу, которая будто сорвала пелену с моих глаз: «Твоя реальность мало чем отличается от жизни Эммы». В тот момент я вдруг увидела всё под другим углом. Мои родители были такими же, как отец того семейства. Но если Эмма рвалась навстречу неизведанному, жаждала познать этот огромный, пугающий и прекрасный мир, то я... я хотела лишь одного — сохранить свой маленький, предсказуемый и безопасный мирок.

И вновь я открыла ящик памяти под наименованием 2020 год, запертый на миллионы замков где-то глубоко внутри. Но разум, словно непослушный ребёнок, всё равно тянулся к нему — запретному, манящему, как сладость, которую родители прячут от него. Перед глазами мелькали обрывки прошлого: мама, крики, паника, реанимация, строгий запрет выходить из дома. Эти слова крутились в голове, но я не позволяла себе соединить их в единую картину. Слишком больно. Невыносимо вспоминать то, что привело меня к краю обрыва.

Почему она не сказала, что ей плохо? Почему папа до последнего пытался справиться сам, прежде чем обратиться к врачам? Почему мама оставила нас? И почему он ушёл вслед за ней спустя четыре года? Почему он так просто сдался? Я знала, что он не хотел бороться. Но разве это не эгоистично? Они обещали всегда быть рядом, защищать, а в итоге оставили меня одну.

Боже, какая же я жалкая. Мне уже тридцать, а я всё ещё злюсь на родителей за то, что они умерли, а не остались заботиться обо мне. Глупо. Но разве не прекрасно — чувствовать себя чьим-то любимым ребёнком, даже если тебе за шестьдесят? Быть любимым просто так, за то, что ты есть, без условий и обязательств. Без родителей ты уже никогда не будешь ребёнком и не ощутишь ту безусловную любовь, которую могли подарить только они. Родительская любовь для меня была целой вселенной, где я всегда была в центре. А когда эта вселенная исчезла, я осталась одна в вакууме, теряя все ориентиры.

Джон всегда подмечал, что у меня «нездоровые» отношения с родителями.

— Ты никак не можешь пройти сепарацию, детка, — говорил он.

И был прав. Но меня воспитывали так, что сепарация казалась чем-то страшным, ненужным, почти смертельным. Поэтому, когда их не стало, казалось, что и мне нужно было уйти вслед за ними — жизнь без них пугала. Может поэтому я так цеплялась за отношения с Джоном. Я пыталась отыскать родительскую опору в его лице, а он к такому повороту был не готов.

Но меня предали. Уничтожили. И я не знала, куда себя деть. Всё, что мне оставалось, и всё, что я умела — писать. Это единственное, что всегда помогало удержать мой разум в спокойствии. Поэтому я села за стол у панорамных окон, включила свет и начала писать — до тех пор, пока слова не иссякли.

Мысли не давали мне покоя до самого утра, поэтому оно настигло меня уставшей и подавленной. Я медленно вышла на балкон, жадно всматриваясь в окружающую природу. Передо мной открывался волшебный пейзаж: горы величественно возвышались над городом, словно обернутые зеленым бархатом; небо было окрашено нежными оттенками персикового цвета, сквозь утреннюю дымку проступали яркие полосы алых оттенков; прозрачные пушистые облака кружились вокруг вершин гор, пряча их верхушки, внизу расстилались бескрайние жёлтые поля. Эта красота потрясла меня — словно мир снаружи кричал о гармонии и счастье, тогда как душа моя оставалась погружённой во тьму печали и одиночества. Быстро справившись с нахлынувшими эмоциями, я направилась на завтрак с Сэмом, решив сосредоточиться на деталях нашей работы.

Артур

Вы когда-нибудь задумывались, как один короткий миг может расколоть вашу жизнь на «до» и «после»? Как одна-единственная секунда способна вознести вас на вершину блаженства или швырнуть в бездонную пропасть? Время — это безжалостный тиран, его циферблат бежит вперёд, не замечая наших слёз, не слыша наших отчаянных молитв. Мы умоляем его замедлиться или, хотя бы на миг, повернуть вспять. Но все тщетно. Мы все — пленники этой вечно бегущей стрелки, рабы её холодного ритма. Вся наша судьба подчиняется ее капризам, становясь лишь чередой мгновений, которые она нам отмеряет, безжалостно чередуя пьянящую радость с чёрным, беспросветным горем. Словно в вечном танце дня и ночи, в нашей судьбе господствует неумолимый цикл: за светом всегда следует тьма, а за самой глубокой печалью робко выглядывает луч надежды.

Именно такой переворот произошёл и в моей жизни. Это случилось в один из вечеров, когда солнце уже догорело за горизонтом, оставив после себя лишь багряную дымку. В тот миг, когда я, пересилив страх, признался Розе в своих чувствах, мой мир рухнул и возродился заново. Наше детское, робкое увлечение вспыхнуло вулканом, неподвластным разуму. Это была не просто симпатия, это была стихия. Любовь полыхала так ярко, что скрывать её стало физически больно, словно мы пытались спрятать солнца от небосвода.

Роза и я поняли, что эта молчаливая игра в прятки убивает нас обоих. Нам казалось, что сам Господь улыбается нам с небес, благословляя наши чувства, а значит, ни один человек на земле не имел права становиться у нас на пути. Любовь ведь слепа и глуха к предрассудкам — ей плевать на цвет кожи, на религию или на толщину кошелька. Есть только Он и Она, созданные Им, две половинки, существующие для того, чтобы быть вместе, служа своей любви.

Прозрение пришло внезапно, в день нашей школьной экскурсии к озеру Севан. Всю дорогу Геворг, словно одержимый, говорил о будущем с Сильвой в далёкой Америке. Я слушал его и сгорал от зависти — не к его будущему, а к этой его отчаянной смелости. Он не боялся жить, он просто брал то, что хотел. Он не понимал моих терзаний; для него человек был сам хозяином своей судьбы. И тогда я понял, что должен хотя бы попытаться, ведь выбирал не только я, но и Роза. Это было ее правом знать о моих чувствах, и принять или отвергнуть их.

Первое признание произошло в стенах древнего монастыря Севанаванк. Мне показалось, нет места лучше, чтобы открыть сердце. Мы с Розой ходили рядом, делая вид, что внимательно слушаем экскурсовода. А потом мы словно по молчаливому сговору замедлили шаг и отстали от всех. Сердце колотилось, в ушах стоял гул, в горле — ком. Я смотрел на Геворга и Сильву — они держались за руки так естественно, что я решил выключить свой страх. Я закрыл глаза и наугад протянул руку в пустоту, дрожащими от напряжения пальцами, пытаясь поймать её теплую ладонь. И вот секунда ожидания и наши ладони соприкоснулись. Молния прошла сквозь меня. Наши пальцы сплелись намертво, будто их сковали вместе навечно. Сердце выпрыгивало из груди, но это было самое естественное чувство на свете. Будто мы были двумя осколками одного целого, которые наконец-то нашли друг друга.

В тот же день я достал помятый листок бумаги и ручку. Дрожащей рукой вывел: «Я обещаю любить тебя вечно!». А Роза, заглянув через плечо, улыбнулась своей светлой улыбкой и добавила внизу: «Я обещаю помнить об этом!». Этот клочок бумаги стал нашим официальным заявлением миру о начале отношений. Мы аккуратно сложили его и положили в маленькую металическую коробку от жевательных конфет, которые привез из-за границы отец Розы. Затем пока все осматривали внешний облик монастыря, мы руками выкопали небольшую яму рядом с ним, положили туда коробку и с довольным лицом закопали.

С этого дня мы стали парой. Наша жизнь превратилась в шпионский роман: тайные встречи в самых укромных уголках города, поцелуи украдкой в тени разрушенных храмов, где лианы оплетали древние камни так же крепко, как мы держались друг за друга. Мы шептали друг другу обещания о светлом завтра, и мир вокруг переставал существовать.

Но этот мир был жесток. Он не терпит тех, кто пытается быть счастливым вопреки его правилам.

Наша хрупкая идиллия разлетелась вдребезги под напором отцовского гнева. Узнав о наших тайных встречах, он пришёл в ярость. В его мире честь семьи была превыше всего, даже выше счастья собственной дочери. Не прошло и нескольких дней, как он уже подобрал ей «достойную» партию — Роберта, сына директора ереванского автомобильного завода ЕрАЗ и, по совместительству, сына своего лучшего друга детства.

Начался ад. Нам запретили видеться. Роберт же стал периодически наведываться в Кировакан для «знакомства». Роза возвращалась после этих встреч бледная как смерть, с потухшими глазами. Видеть её такой было больнее любой пытки. Ночами я прокрадывался к её дому и часами стоял под окном в густой тени деревьев, глядя на неё через окно. Мы не могли говорить громко — только шёпот через стекло мог соединить нас через эту непреодолимую стену отчуждения и страха. Слёзы текли по нашим лицам — это были слёзы бессилия и прощания с нашей мечтой.

Единственным нашим спасательным кругом в этом море отчаяния была Сильва. Она рисковала ради нас попасть под удар родительского гнева, передавая записки у них под носом.

Эта боль была невыносима. Она выжигала всё внутри, оставляя лишь пустоту и отчаянное желание всё исправить любой ценой. Решение пришло само собой — безумное, отчаянное решение, которое разрушило привычный ход вещей и навсегда изменило наши судьбы.

И даже спустя годы я просыпался в холодном поту с одним и тем же вопросом: а что было бы, если бы мы поступили иначе?

Глава 3

Сэмюэль

Я сидел в ресторане при отеле, глядя в одну точку, и безуспешно пытался успокоить мысли, которые метались внутри, как запертые птицы, требующие освобождения. Ночь в новом месте не принесла с собой сна — она лишь растянулась в длинную череду воспоминаний, где вновь и вновь звучал разговор с матерью. Её слёзы, её голос, в котором смешались страх, усталость и странное облегчение, когда она наконец призналась в том, что столько лет скрывала … Всё это не отпускало.

Я не знал деталей её истории, но воображение услужливо заполняло пустоты. Оно рисовало десятки, сотни вариантов развития событий — и почти каждый был хуже предыдущего. Я пытался представить своего настоящего отца, но все образы рассыпались, не успев обрести форму. В этих попытках не было правды — только пустота, замаскированная под догадки. И чем больше я думал, тем яснее понимал, эта тайна бурила во мне глубокий колодец, который опустошался с каждой новой версией произошедшего. Однако настоящее напряжение накрыло в тот момент, когда я возвращался к нашему последнему разговору с отцом.

Четыре месяца назад. Наш уютный двор, окруженный алыми розами, стремящимися лепестками дотянутся до лазурно-малинового неба. Теплый ветер, холодное пиво в руках и закат, медленно растворяющий этот день. И лучшее, что у нас было — тишина. Нам не нужно было заполнять её разговорами, не нужно было искать поводов для близости. Я просто сидел рядом с отцом — и этого было достаточно. Сейчас я понимал: в этом и заключалась настоящая любовь. Мне казалось, чем больше мы пытаемся показать свою любовь, тем меньше любим. Ведь любовь – дело интимное, она не нуждается в публике, она нуждается в единении через уединения. Жаль, что Элиза считала иначе. Иногда мне казалось, что её подписчики в социальных сетях знали о нашей жизни больше, чем я сам. Любовь, выложенная напоказ, теряла глубину, становилась чем-то вроде спектакля, где важнее реакция зрителей, чем чувства актёров. Да и могут ли быть чувства актёров подлинными, если они пытаются поместить свои чувства в идеальную картину, помещенную в заранее спланированный сюжет, основная цель которого — восхищать прохожих, а не жить несовершенную жизнь, не требующую оценок?

— Пап, — сказал я тогда, — я тут подумал… Наверное, пора сделать Элизе предложение. Всё-таки семь лет вместе. Все давно этого ожидают.

Он сделал глоток пива, не спеша, как будто пытаясь осмыслить сказанное мной, затем посмотрел с лёгкой улыбкой и спокойно произнес:

— В твоём предложении меня смущает всё. Во-первых, что значит «пора»? У любви есть сроки? Я сделал предложение твоей маме через два месяца после знакомства. А поженились мы… когда? Лет десять назад? — он усмехнулся. — И кто эти «все», которые ждут? Прямо вижу: не спят, не едят — всё ждут вашей фотографии с подписью «I said yes».

— Ты не одобряешь мой выбор? — в замешательстве произнёс я.

— Дело не в этом, — мягко ответил он. — Дело в том, что ты сам его не одобряешь.

Я отвёл взгляд, понимая, что отец видел меня насквозь.

— Она ждёт этого. Нечестно же… расставаться просто потому, что чувства уже не те.

Он посмотрел на меня внимательно — так, как смотрят, когда не хотят ранить, но не могут солгать.

— А честно лишать её шанса быть с человеком, который действительно её полюбит? Я женился на твоей маме не потому, что «так правильно» или «ожидаемо». Я просто не мог без неё жить. Понимаешь разницу?

Я кивнул, хотя внутри всё сжималось, ведь я понятия не имел какого это.

— Понимаю. Но как мне быть?

— Отпусти её, — тихо сказал он. — Освободи место для любви. И в своей жизни, и в ее.

— Ты как всегда прав, старик. Сурово… но честно. Ты вообще когда-нибудь врёшь? Бедная мама — с тобой, наверное, непросто. Женщины ведь любят ушами, а у тебя слова иногда острее ножа, — сказал я, рассыпаясь в смехе, пока не заметил, как его лицо изменилось. Взгляд потемнел, губы сжались, и в этой внезапной тишине я впервые увидел его… растерянным.

— Пап… я же шучу, — сказал я, хлопнув его по плечу.

Он продолжил, не глядя на меня.

— Сэм… мне нужно тебе кое-что рассказать. Я очень старался быть тебе хорошим отцом и другом…

— Ты и был им, — перебил я, не понимая, к чему всё это.

Он медленно поднял руку, жестом прося не перебивать его. Я видел, как тяжело ему давался этот разговор, от чего мне хотелось сбежать, стереть из памяти это угнетающее выражение его лица, но я не мог поступить так с ним, поэтому, вцепившись в ручки стула, продолжал слушать.

— Я надеюсь… Помнишь, ты в детстве спрашивал, почему у нас нет совместных фотографий до двух лет?

— Помню. Вы говорили случился пожар, и все альбомы превратились в пепел.

— Пожара не было, — он сделал паузу и вновь посмотрел на меня извиняющимся взглядом, — мы познакомились с твоей мамой, когда тебе было около двух лет.

Земля под ногами ушла. Сердце упало в пятки, мне стало сложнее дышать, словно весь воздух из лёгких выкачали и поселили меня в вакуум.

— Что… что ты говоришь?

В голове промелькнула мысль: может это его болезнь. Но нет. Его голос был слишком уверенным. Да и рак желудка не мог влиять на ясность его ума.

— Это ничего не меняет в моих чувствах, — продолжил он. — Я люблю тебя как сына. Но я не могу больше скрывать правду.

Я пытался ущипнуть себя со всей силы, дабы проснуться, но это было явью. И страшнее любого кошмара, который мог бы мне присниться. Я так сильно любил отца, так гордился быть частью его жизни. Он был моим идеалом, к которому я стремился, — недосягаемой вершиной, на которую хотелось равняться. Но в тот момент, когда он сделал своё признание, что-то внутри меня надломилось. Если я не был его сыном, значит, я стал... неопределённостью. И эта мысль жгла меня изнутри, вызывая глухую, бессильную злость, которая потом отравляла всё вокруг. Так и началось моё странствование под названием "Помогите понять, что я за зверь!"

Но в тот момент, собравшись с мыслями, я смог лишь выдавить из себя одну простую фразу, способную изменить всю мою жизнь.

— Тогда… кто мой отец?

Вдруг послышался нежный голос, пытающийся вернуть меня в реальность.

— Сэм… ты здесь?

Я поднял голову. Передо мной стояла Мел. Она опоздала примерно на час, но сейчас это даже сыграло мне на руку — у меня было время хоть немного собрать себя. Внешне она держалась спокойно, почти деловито, но в глазах читалась усталость.

— Готова к нашему первому приключению? — спросил я, стараясь утихомирить внутреннее смятение.

— Посмотрим, куда нас приведёт Ноэль, — улыбнулась в ответ она. — Он говорил, что у нас будет сопровождающий.

В этот момент во двор заехал черный минивэн, из которого вышел мужчина лет шестидесяти, с идеально уложенными седыми волосами, с аккуратными чертами лица, густыми усиками, в клетчатой синей рубашке и черных классических брюках. Большие черные очки закрывали глаза, но добродушная улыбка озаряло все его лицо. Он направлялся прямо к нам.

— Мелисса джан! — воскликнул он, раскрыв свои большие руки для объятий. — Как же я рад тебя видеть!

Мел буквально расцвела.

— Дядя Давид! Это вы? — она обняла его с искренней теплотой.

— Конечно я. Ноэль не мог доверить такую миссию кому попало. Я ведь, как ты знаешь, экскурсовод, причем один из самых лучших, — сказав это, он саркастично поправил свои усы.

Затем он повернулся ко мне. Его взгляд на секунду задержался. Он смотрел прямо в глаза, пытаясь отыскать во мне что-то знакомое. На мгновение мне показалось, что ему захотелось обнять меня, но не в моих правилах было проявлять такую открытость к посторонним людям. Видимо, почувствовав это, он лишь протянул мне руку.

— А вы, значит, Самвел. Фотограф, — сказал он так, будто готовясь к нашей встрече, изучил всю мою родословную. — Мне довелось ознакомиться с несколькими вашими работами, и они произвели сильное впечатление. Очевидно, искусство чувствовать так тонко этот мир передалось вам от кого-то по наследству, — сказал он и похлопал меня по спине. — А теперь друзья мои в путь.

— Только он, Сэмюэль, дядя Давид, — пыталась тактично вставить замечание Мел.

— Я знаю, дорогая. Но я перевёл на армянский. Ты же не против, если я буду называть тебя Самвелом, сынок, — спросил он, расплываясь в улыбке.

— Конечно, я не против, — ответил я, взглядом поблагодарив Мел за ее внимательность по отношению ко мне.

— Ну что ж, поехали, — бодро сказал он. — Начнём с одного особенного места.

*

Нашей отправной точкой было Колесо обозрения в Ереване. Мы доехали до него буквально за десять минут. Я ожидал увидеть нечто более впечатляющее, и сперва это меня расстроило. Заметив это, дядя Давид отметил:

— Ты поменяешь свое мнение, когда окажешься внутри, сынок.

Перед нами предстало огромное белое колесо обозрения, оснащённое комфортабельными кабинками с коричневым остеклением. Их современный дизайн существенно отличался от прежнего облика аттракциона, когда кабины имели разные цвета, включая желтый, зелёный и красный. Точнее старое колесо обозрение было рядом с новым. Но мы решили прокатиться на большом новом аттракционе, чтобы лицезреть город в полном объеме.