До того, как мы станем лепестками роз

Но всё изменилось в тот миг, когда на пороге класса появилась она.

Хрупкая, утончённая девочка с длинными чёрными косами, перевязанными аккуратными бантами. Маленький нос с изящной горбинкой, тонкие, чётко очерченные губы. Чёрный сарафан, белоснежная рубашка, длинные чулки и лакированные туфли. Это то, что видели все. А я видел только её глаза. Голубые. Глубокие. Такие, в которых я потерялся с первого взгляда, забыв обо всём, что существовало до этого момента.

— Класс, познакомьтесь, — торжественно произнесла наша классная руководительница Жанна Григорьевна. — Это наша новая ученица. Роза. Проходи, деточка, и присядь, — добавила она, указывая на свободное место рядом со мной. Впервые в жизни я был рад, что Геворг — мой вечный сосед по парте и главный источник школьных шалостей — заболел и не пришёл в тот день.

Роза подошла быстрым шагом, мельком улыбнулась мне и села рядом. И весь оставшийся день я думал только об одном — как удивительно и приятно она пахнет.

«Настоящая Роза», — уверовал я.

Я впервые не хотел, чтобы уроки заканчивались. Но и понятия не имел, как заговорить с ней.

— Я Роза. А тебя как зовут? — вдруг произнесла она, словно прочитав мои мысли и решив спасти меня от немоты.

— Я… я… — имя вылетело из головы, будто его там никогда и не было. Я мог лишь смотреть на её лицо — спокойное, излучающее такое тепло, что весь остальной мир мерк на его фоне.

— Ты Артур, да? — улыбнулась она, обнажая ровные белые зубы и указывая тонкими пальцами на тетрадь с моим именем на обложке.

— Да… да, я Артур, — подтвердил я, чувствуя себя так, будто только что вспомнил, кто я есть.

— Ты не мог бы сегодня меня проводить? — продолжила она, спокойно выводя своё имя аккуратным почерком. — Мы переехали в дом напротив твоего. Я вчера тебя видела у ворот дома. Там много дворовых собак… я их боюсь.

«Разве этот день мог бы быть еще чудесней?» - только и думал я.

— Конечно, — выпалил я. — Я всех собак во дворе знаю. С одной даже дрался… — для подтверждения своих слов, я демонстративно показал ей руку. — Шрам до сих пор остался. Теперь они меня боятся, так что тебе со мной нечего бояться, — отважно произнес я свою героическую речь, надеясь впечатлить ее.

Шрам, разумеется, был вовсе не от драки с собакой, а от забора, в который я врезался на велосипеде, когда мы с Геворгом решили повторить трюк из индийского фильма. Но разве это имело значение, если она поверила? Ну или сделала вид, что поверила.

— Ну, раз так, тогда я спокойна, — сказала она, продолжая покорять меня своей улыбкой. И больше в тот день она не заговорила со мной.

Так наше неловкое, но многообещающее знакомство постепенно переросло в крепкую дружбу. Я познакомил ее с Геворгом и Сильвой из параллельного класса. Каждое утро мы шли вчетвером в школу, рассказывая друг другу о прошедшем вечере и о планах на новый день. А после уроков снова шли вчетвером домой, делясь мечтами и целями. Я обожал слушать ее тоненький голосок. Мне не важно было о чем она говорит, я готов был слушать ее вечно, даже если бы этот голос читал бы мне смертный приговор.

За пять лет мы с Розой стали неразлучны. Настолько, что Геворг и Сильва начали подшучивать над нами. Но мы словно играли в молчаливую игру — кто признается первым. И дело было не в страхе. Я был готов признаться ей с первого дня. Проблема была в её родителях.

Они одобряли лишь нашу дружбу, каждый раз подчёркивая, что Розу ждёт блестящее будущее — рядом с обеспеченным юношей из благородной семьи. И я был с ними солидарен. Она была дочерью ювелира, чья семья из поколения в поколение передавала свое мастерство, превратив маленькую лавку в успешный бизнес. Она жила в достатке и по праву была достойна большего.

А что мог дать ей я?

Кроме своего сердца — ничего.

Мой отец был честным и трудолюбивым человеком, зарабатывающим на жизнь тяжёлым трудом, разводя скот и продавая мясо. Но человеческие качества редко перевешивают звон монет в чужом кошельке. Особенно, когда речь заходила о выборе жениха. Родители Розы судили именно так. И я не спорил. Я считал себя недостойным и даже не пытался бороться. О моих чувствах знал лишь Геворг. Он не понимал моего смятения, считая, что у меня есть все шансы стать известным художником. Но Геворг был большим оптимистом, жизнь его всегда баловала, а удача была его вечной спутницей, поэтому он не мог понять того, кому все в жизни доставалось большим трудом.

Так бы всё и продолжалось… Если бы беда, случившиеся с нами, не стёрла все преграды, пытающиеся отнять то, что было мне дорого, оставив после себя лишь тени прошлого и мою любовь.

Глава 2

Сэмюэль

Дорога к неизвестным мне просторам и к прошлому, раскрывающему истоки моего бытия, оказалась изнурительной. Мой взгляд невольно скользил по иллюминатору самолёта, пропуская мельчайшие солнечные лучи сквозь тучные облака, будто ища ключ к разгадкам тех вопросов, что мучали мою душу. Рядом сидела Мелисса, вся поглощённая своими мыслями, слегка нахмурившись и пристально роясь в своей душе. Мне не хотелось вторгаться в мир её грёз без приглашения — ведь и мои собственные думы кружились в голове бесконечным хороводом, наполняя сердце тревожностью и неуверенностью. Мы оба чувствовали себя потерянными детьми, чья наивная мечта столкнулась с айсбергом жестокой реальности.

И всё же… несмотря на внутреннее смятение, я испытывал странное чувство покоя и тепла рядом с этой незнакомкой, сражающейся со своим внутренним конфликтом. Это означало, что её собственный внутренний хаос был столь велик, что она не стала бы пытаться наводить порядок в моём мире. Следовательно, неловкости за мое опустошенное состояние не было, как и желания и необходимости притворяться, что все со мной хорошо. Но полёт был долгим, и, в знак вежливости, нам обоим пришлось на время отложить свои размышления в сторону, словно поставив их на паузу.

— Никогда раньше не бывал в Армении, — произнёс я мягко, стараясь привлечь внимание Мелиссы, но не разрушить её хрупкое равновесие. — Мама родилась именно там...

— Мои родители тоже оттуда… — тихо произнесла Мел, словно пытаясь оторваться от собственных мыслей. — Я тоже ни разу там не была, да и они не делились со мной своим прошлым.

Похоже, она старалась поддержать диалог, однако мысленно оставалась далеко отсюда, привязанной невидимой нитью к собственным воспоминаниям и сомнениям. После её скудных фраз поток наших общих рассуждений иссяк, оставив меня вновь в одиночестве, где царили воспоминания об отце, оставившем внутри зияющую рану и тысячи вопросов.

Я не знал, что меня ожидало в другой стране, можно сказать чужой для меня. Ведь мама ничего не рассказывала о своем прошлом, а отца я не знал. Да и понятия не имел зачем мне это было надо. Ехать за тридевять земель, чтобы попытаться узнать что-то о человеке, который не участвовал в моей жизни. У меня был отец, настоящий, любящий, которого не стало три месяца назад. А я сидел в этом самолёте, и мчался навстречу к неизведанному с незнакомой мне женщиной, чтобы просто попытаться откопать правду, которая не имела никакого значения для моей жизни.

А может, я просто нуждался в переменах, о которых твердил психолог, так усердно восхваляемый Элизой? Я и без заумных терминов знал, что у меня кризис. Кризис среднего возраста. Звучит прискорбно. Словно полжизни уже прожито, всё, что можно было, ты уже сделал, а оставшиеся годы придётся волочить на себе то, что построил в том возрасте, когда это тебя меньше всего волновало.

— Мистер Смит, вам нужна смена обстановки. Так часто бывает у людей вашего возраста, не переживайте, — сказал мистер Умник, имя которого я даже не потрудился запомнить. Он натянул очки и смотрел на меня так, будто все мои тревоги — сущий пустяк.

— Может, дело в том, что я два месяца назад узнал о существовании биологического отца, а ещё через месяц потерял отца, который меня воспитывал? — в гневе выпалил я, злясь на Элизу, которая то и дело таскалась по психологам, пытаясь выяснить, что не так с нашими отношениями. Чёрт возьми, что за мода — выяснять отношения не с человеком, с которым ты строишь жизнь, а с посторонним, который ничего о тебе не знает и лишь поддерживает нелепые догадки второй половины? «Да, он подонок», «да, он тебя не ценит», «да, ты заслуживаешь лучшего»...

В последнее время мне казалось, что он не мирить нас пытался, а подыскать ей более выгодную партию. Хотя я был бы даже рад этому, ведь то, как поступил с ней я, действительно смахивало на поступок подлеца. Но как можно быть с человеком, который даже в самый трудный момент жизни пытался «поддержать» правильно, советуясь ежеминутно со своим штатом психологов, астрологов, нумерологов, наставников по счастливым отношениям и тарологов? В моем понимании, нет правильной или неправильной поддержки. Есть только её наличие или полное отсутствие.

— Вполне вероятно, что дело в этом. Но это не отменяет вашего кризиса. Он просто обострился в этот момент, - вставил с умным лицом психолог.

«Ага, это же просто как грипп», — подумал я тогда с горькой усмешкой. Но что-то схожее в этом было. Моя душа леденела изнутри, замораживая всё прекрасное, что когда-то любило эту жизнь. Это было похоже на болезнь, от которой никак не найти лекарство. Полная апатия и безразличие ко всему, что когда-то составляло важную большую часть моей жизни. Приходилось жить с этим, зная, что страдания, поселившиеся в голове, будут жить со мной вечно.

На этом наша нудная сессия окончилась и стала нелепым пятном в моей автобиографии. Больше моя нога не ступала ни в один кабинет тех, кто пытался ковыряться у меня в голове. Единственный, кому это было позволено, был я сам. И справлялся я с этим превосходно: с утра до самой ночи.

Что же творилось в моей голове? Сплошной хаос. Мне не нравилась моя работа, от которой я смертельно устал (видимо, поэтому я и согласился на предложение Ноэля, хотя финансово оно уступало другим). Мне не нравились отношения — хотя это уже было в прошлом. Мне не нравилась шумная жизнь в Нью-Йорке, где меня могли узнать на любом углу, хотя я никогда не стремился быть медийной персоной.

Мне всё не нравилось. Я не знал, кто я, зачем я здесь, в чем смысл моей жизни, и как мне теперь жить с этим. Я был ходячим рекламным роликом — мужчиной за тридцать, страдающим кризисом среднего возраста. Я представлял собой классический пример «до терапии», с его вечными сомнениями, неудовлетворённостью и растерянностью. Я изо всех сил стремился стать версией «после», но без помощи профессионалов. Я пытался самостоятельно найти ответы на вопросы, которые, казалось, не имели решений. Каждый день я просыпался с надеждой, что сегодня будет легче, но каждый вечер ложился спать с ощущением, что всё остаётся на своих местах.

И история об отце, которого я не знал, лишь добавила в этот пылающий котёл ещё больше драмы. Я чувствовал себя словно в золотой клетке: у меня было всё для счастья, но я был несчастен. Я сам запер себя в этом мире, который так усердно строил. Сейчас же мне хотелось снести всё до основания и возвести нечто новое. Но как это сделать — я не знал. Я даже не знал своего происхождения, своих корней, себя самого.

— Ты как всегда драматизируешь, — слышалось мне от Элизы каждый раз, когда я пытался раскрыть душу. Но что я мог возразить женщине, чья единственная сложность состояла в том, в чём пойти на очередную вечеринку?

Может, я и правда драматизировал. А возможно, я просто мечтал найти что-то новое — то, что перевернуло бы моё отношение к самому себе. Видимо, поэтому я так жаждал узнать отца. Его история могла приоткрыть ту версию меня самого, с которой так хотелось наконец познакомиться. Были моменты, когда я искренне завидовал неандертальцам. Их жизнь казалась мне такой простой и понятной. Основная их цель — поймать мамонта. Бежишь себе, охотишься, и тебя совершенно не волнует, кто ты и что у тебя в душе. Никакой рефлексии, никаких внутренних терзаний, никаких психологов. Просто действуй и выживай. В этом была какая-то первобытная чистота, которой мне так не хватало в современном мире, полном вопросов и сомнений.

— Сэм? Ты тут? — прозвучал тонкий голосок Мел. — Мы долетели. Можно выходить.

Самолёт завершил свою миссию, пассажиры радостно аплодировали пилоту, отмечая конец путешествия и скорую встречу с любимыми. Меня охватило неприятное чувство нереальности происходящего. Лишь теперь, покидая воздушное судно, я осознал, что наше физическое перемещение закончено, но внутренняя поездка души только начиналась.

После паспортного контроля с удивительно приветливыми пограничниками в аэропорту Звардноц мы шагнули в объятия новому. Перед нами встала картина невероятной красоты, словно сам город готовился к нашему прилету с желанием впечатлить. Вечер окутал Ереван мягким сине-черным покрывалом, подчёркивая каждую деталь пейзажа. Над головой простиралось бескрайнее небо, усеянное яркими звёздами, казалось, что они висели прямо над головами, маня прикоснуться к ним рукой. Далеко в темноте выступали очертания горных вершин, таинственно выступающих над городом, охраняя его покой и спокойствие. Воздух наполнялся нежными ароматами сочных виноградных лоз, свежескошенных трав и скрытых среди ночи цветов, принесённых ночным ветром. Этот свежий, чистейший горный воздух ласково касался лица, словно радуясь возвращению в родные края своих потерянных детей.

Светящиеся разноцветные огоньки города создавали сказочную панораму, рисуя линии будущих приключений и открытий. В моменте показалось, будто я наблюдал за безупречной работой съемочной группы, которая потратила много времени и сил, чтобы построить идеальные декорации к историческому фильму. Я заметил, как Мелисса, очарованная красотой вокруг, закинула голову назад, позволяя вечернему бризу свободно играть с её волосами, закрыв глаза и глубоко вдыхая прохладу. Она выглядела вдохновлённой и счастливой, забывшей на миг о своих внутренних противоречиях.

— Знаешь, мама часто повторяла во время путешествий, что истинная красота города становится понятна лишь посторонним глазам. Те, кто живёт в одном и том же месте годами, привыкает к окружающей красоте и перестает её замечать. А настоящие чудеса открываются лишь путникам, — отметил я, пытаясь быть вежливым собеседником.

Мелисса лишь улыбнулась, разглядывая город, и грусть вновь приняла её в свои объятия. С первой встречи в кабинете Ноэля меня преследовало странное, почти мистическое чувство, что я уже знал её. Это было нелепо, но я был абсолютно уверен в этом. Она казалась мне родным человеком, словно мы были знакомы тысячу лет назад. Может, это было потому, что она оказалась моей землячкой — кто знает? Но именно это странное ощущение родства заставило меня, несмотря на мою низкую эмпатию, захотеть её поддержать.

Если бы Элиза только знала, что я способен быть внимательным к другим, а не зацикливаться исключительно на своей внутренней тревоге, она бы, наверное, сошла с ума. Хотя, в некотором смысле, мы с ней были похожи. Она жила в своём мире, я — в своём, и всех это вполне устраивало.

Я захотел утешить Мелиссу, но не знал ни причину её тревог, ни её саму, поэтому все, что было мне доступно — этот замечательный город в нашем распоряжении.

— Ты не против, если мы прогуляемся немного? — предложил я, деликатно протянув Мелиссе свою куртку, ибо холодный ночной ветер настойчиво пытался достучаться до наших замерзших душ.

— Ну, если тебя не смущает присутствие моей печальной персоны, — откликнулась она, приняв его лёгкой улыбкой и благодарным взглядом.

— Совсем наоборот, уверен, твое грустное альтер эго идеально дополнит мою, — пошутил я, радуясь, что Мелисса оценила мое желание хоть как-то ей помочь отвлечься от навязчивых мыслей.

Город быстро открыл нам свои дары, показывая знаменитые ереванские переулки, ярко сверкавшие разнообразием красок и ароматов. Маленькие сувенирные магазинчики выставляли витрины с коврами ручной работы, вышитыми салфетками и традиционными украшениями, источающими энергию Востока. Запахи свежих хлебобулочных изделий и карамельных десертов соблазняли пройти мимо каждой пекарни. Смесь кофейных нот и восточных пряностей клубилась в воздухе, проникая в наши сердца и рождая особое настроение праздника.

Армянская архитектура притягивала взор своей неповторимостью: красные кирпичики, розовые фасады, строгие орнаменты и яркие крыши выделяли каждое здание особым шармом. Центральная площадь Республики радовала необычным фонтаном, танцующим в такт классической музыке. Подсветка фонтанов окрасила ночь всеми цветами радуги, заставляя воду танцевать в причудливых ритмах. Музыка переплеталась с шумом городских звуков, создавая незабываемый музыкальный фон для прогулки, словно мы оказались героями, которых погрузили в романтический фильм.

Наш путь привёл к знаменитой лестнице «Каскад», расположенной в самом центре Еревана. Эта необычная архитектурная композиция представляла собой лестницу-парк, соединённую мостиками и площадками с различными экспозициями современного искусства. Взбираясь вверх, мы ощутили уникальную энергетику города, раскрытого взглядам снизу-вверх. На вершине каскада царствовала тишина, нарушаемая лишь редкими звуками ветра да музыкальным пением сверчков. Мир внизу казался таким маленьким и ярким, подобно мозаичной картине, собранной из тысяч кусочков света и теней. Оглядываясь кругом, мы понимали, что Ереван обладает особой магией, способной влюблять в себя каждого посетителя, умеющего видеть красоту в маленьких деталях.

Здесь не было привычных для нас небоскрёбов, этих строгих очертаний и лаконичных форм, словно Нью-Йорк был создан круглым отличником, который досконально продумал свой проект и получил за него твёрдую пятёрку с плюсом. Но в погоне за этой идеальностью он, казалось, забыл вложить самое главное — душу. Из-за этого город казался мне строгим учителем, который молча оценивает каждый твой шаг, каждый вздох, всегда ожидая от тебя чего-то большего.

Это место было полной противоположностью. Каждое здание дышало своей историей, казалось уникальным и неповторимым. Здесь не было единого стиля, да он и не был нужен. Современная архитектура сплеталась в единое целое со старыми зданиями, строгое гармонично уживалось с мягким, а тёплые, живые тона соседствовали с холодными. Город не оценивал — он принимал. Он казался мудрым родителем, который понимает тебя без слов и принимает любым, со всеми твоими несовершенствами и метаниями.

— Странно, почему родители ни разу не приехали сюда после переезда, — неожиданно прервала молчание Мелисса, осматривая город. — Такой уютный уголок земли!

Отметив восхищение в её словах, я промолчал, дабы вновь не нарушить её покой, и продолжил наслаждаться местными красотами, пересматривая все, что успел снять за это время: дверь с изящной резьбой, окно с искусной рамой, узорные камни мощёных дорог, отражающие свет фонарей, танец фонтана, приветливых людей, и Мел, увлечённой своей работой, что-то записывающей в блокнот. Видимо в этом мы с ней были похожи. Работа — единственное проверенное средство, которое могло увести нас из реальности в мир фантазий, творчества и красоты.

Мы молча сидели рядом друг с другом, наблюдая за игрой ночи и людей, как вдруг Мел задала вопрос, который застал меня врасплох:

— Почему ты согласился на эту поездку? Надеюсь тебе не нужно убегать от своей жизни в Америке, как мне.

— Наоборот, я пытаюсь поймать ту жизнь, которая могла бы у меня быть, — ответил я, теребя в руках крышку от камеры.

— Думаешь она бы тебе понравилась больше, чем та, что у тебя есть сейчас? — не сдавалась она.

— Не знаю, — пробормотал я, понимая, что, возможноона видит меня насквозь, — а от чего убегаешь ты?

— А у меня такого богатого выбора жизней нет — усмехнулась она, — просто эта жизнь меня не устраивает, — сказав это, она быстро встала и я, повинуясь её стремление закончить этот разговор по душам, направился следом.

Если честно, я не мог вспомнить, когда в последний раз говорил с кем-то по душам. Такие разговоры были для меня чем-то из разряда фантастики. С мамой это не считалось — её «разговоры по душам» больше напоминали односторонний допрос, где я чувствовал себя подсудимым, а не собеседником. Наверное, единственный человек, с кем я мог расслабиться и быть самим собой, был папа. Но после его смерти мне стало мучительно одиноко. Словно часть меня, та самая, что умела доверять и открываться, умерла вместе с ним. В тот момент мне показалось, что я говорил с человеком, которого знал всю жизнь. Это было удивительно приятно, словно я вновь научился разговаривать. Впервые за долгое время я почувствовал, что мои слова не попадали в пустоту, а находили отклик. Словно я наконец-то встретил того, кто понимал меня без лишних слов, кто видил мир теми же глазами, что и я. Это ощущение было таким редким и драгоценным, что я не мог удержаться от мысли: «Как же мне этого не хватало!» и «Как же я скучаю по отцу!»

Время пролетело незаметно, пока мы шли до отеля, обмениваясь впечатлениями, впитывая историю и культуру ночного Еревана. Вскоре мы добрались до нашего отеля. Первым делом бросилось в глаза уютное оформление внутреннего двора гостиницы, с ухоженными персиковыми садовыми дорожками, декоративными растениями и деревянными скамьями, расположенными вдоль стен. Мягкий свет ламп, мерцавших в глубине сада, подчеркивал гармонию пространства, словно говоря каждому гостю: «Мы вас ждали».

Работники отеля встретили нас сердечно, помогли разместить вещи и проводили в номер с великолепным видом на ночной город. За окном развертывалась настоящая панорама городской жизни: тысячи окон и фонарей, разбросанные по склонам холмов, складывались в незамысловатый рисунок, создающий атмосферу картины Густава Климта «Поцелуй». Я надеялся, что Мел в это мгновения смотрела на эту же картину, что и я. Приятно было делиться впечатлением с человеком, который умел подмечать красоту. Я был уверен, что она чувствует этот мир также, как и я. Просто передавали мы это по-разному: я через фотографии, она через слова.

Я расставил вещи и на мгновение замер у окна, погружаясь в эту тёплую, удивительно живую атмосферу. Здесь, среди гор, огней и запахов, становилось ясно: путешествие только начиналось, а эта приветливая страна готова была раскрыть перед нами все свои легенды, улочки и традиции, которые станут частью нашего исследования и, возможно, ключом к моим переживаниям.

Мелисса

Спала я отвратительно — всю ночь мучилась бессонницей, размышляя о своей жизни и добровольном выборе партнеров. Сколько раз я доверчиво шла навстречу мужчинам, чтобы вновь столкнуться с болью предательства и разочарования... Но Джона я запомню навсегда — никто ещё не разбивал моё сердце столь беспощадно.

Сердце сжималось острой жалящей болью, когда перед глазами вставал сюжет той последней встречи. Я спокойно зашла в нашу общую квартиру, равнодушно собрала вещи, игнорируя отчаянные попытки Джона удержать меня. Оставила роскошное помолвочное кольцо на тумбочке и ушла, сохраняя достоинство и гордость. Именно так мне и хотелось бы завершить эти отношения, которые сулили так много прекрасного. Или же мне просто хотелось в это верить, поэтому я так долго закрывала глаза на очевидное. Только вот настоящая встреча выглядела совсем иначе. Я радостная после вечеринки, организованной Ноэлем, дабы отметить попадание нашего издательства в топ пять влиятельных кампаний в литературном мире, направилась домой. Однако услышав воркование знакомых голосов, ворвалась в квартиру, сметая всё на своём пути, пытаясь услышать голос рассудка среди потока нелепых оправданий Джона вроде: «Да ведь ты почти не бывала дома!» или «Для тебя карьера всегда была важнее любви» и, конечно же, коронная фраза: «Мне просто не хватало тебя и твоей нежности!» Плачущая, разбитая, ошарашенная, я бросила фирменную фразу обиженной женщины: «Теперь ты мне абсолютно безразличен», схватила сменную одежду, косметичку, кинула ему в лицо кольцо и убежала, громко хлопнув дверью, в надежде, что он со своей «просто подругой» оглохнут. Но я лгала самой себе. Он не был безразличен. Я ненавидела его, так же сильно как когда-то слепо любила.

Мечта, ради которой я жила, рассыпалась на мелкие осколки. Воспоминания продолжали резонировать внутри тела судорогами, живот сводило спазмами, желудок выворачивало от напряжения.

Лишь мысль о предстоящей работе с приятным фотографом приносила облегчение — возможность убежать подальше от воспоминаний о Джоне, забыть прошлое хотя бы ненадолго. Впервые я была благодарна судьбе за экстравагантность Ноэля и неожиданную командировку. Жизнь, которой я жила в Америке, замерла до полного исцеления моих ран. Я так устала от таких отношений. Мне больше не нужны были эти игры с бесконечным интригами и манипуляциями. Я хотела стабильных здоровых отношений, в которых царил бы покой.