
Полная версия:
День правды и лжи
—Хотела узнать тебя поближе, —желание спускает мой голос до жаркого шепота.
Он удивлен и… всё равно, почти верит. Почти попался. Логика и опыт говорят ему, что я не та, кто может так сделать, а мужское Эго нашёптывает: и эта послушно легла к твоим ногам.
Ну же, давай, выпусти мои руки...
Он не выпускает. Хотя слегка ослабляет хватку. Ладонь соскальзывает ниже, проходит по ткани платья, мягко сжимает грудь. Я едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.
Бессмертный, ну что с него взять! Уверена, собирается меня прикончить, но не прочь воспользоваться случаем и немного развлечься.
Рука проходит по окружности, вычерчивая горячие контуры подушечками пальцев, пробуя и сжимает сильнее, теперь жадно, уже для себя, а не для проверки.
Сукин ты сын! Сейчас я тебе устрою проверку!
Пытаюсь достать свою Магию через кольцо. Прижимаюсь к нему всем телом, от чего его рука еще плотнее обхватывает мою грудь, выгибаю спину почти до хруста и тянусь к его лицу.
Теперь мы настолько близко, что я чувствую, как напряжены все мускулы под тканью его одежды, запах ночного дождя щекочет мои ноздри. Он застывает, позволяя мне занырнуть в его личное пространство и наклоняет голову.
Если бы я сейчас захотела его поцеловать, он бы позволил.
Касаюсь его кожи теплым дыханием, скольжу губами вдоль резко очерченной скулы.
Достать Магию не выходит, только голос.
Голос, который шепчет, заползая под кожу, выворачивая изнутри самые тайные, неконтролируемые желания. Вплавляется в сердце, скручивает сладкой, бесконечной судорогой. Остается в голове, как будто всегда там был: отпусти меня.
Он вздрагивает.
Что, никто не пробовал тебя очаровать до меня? Ну, значит, ты скучно живешь!
Медленно обводит взглядом моё лицо, как будто до этого его ни разу не видел.
—Ты красивая... Кайла.
Произносит моё имя так, словно гладит его языком, слегка прикасается зубами, а потом позволяет выскользнуть.
От этого тело взрывается дрожью, я чувствую жаркую, очень знакомую тяжесть внутри, снова покрываюсь мягкими мурашками, как тогда, в зале. Мысли выметаются из головы вместе со здравым смыслом.
Что? Просто красивая и всё?! Я не могу его очаровать? И что это происходит со мной? Я в самом деле его хочу? После заморозки во мне что-то сломалось, и я стала Огненной Волшебницей, готовой прыгнуть в постель к первому встречному красавчику?
Да лучше бы я осталась на той площади!
Он медлит. Как бы раздумывает — вижу, что он очень близко к пределу, за которым весь его самоконтроль улетучивается к чертям. Не шевелюсь, даже не дышу — скорее всего, моё лицо сейчас похоже на застывшую маску, потому что стоит его сейчас подтолкнуть, и он слетит с катушек. Слишком хорошо знаю у Бессмертных такой взгляд, слишком хорошо помню, что бывает потом...
Его взгляд в расфокусе — он прокручивает в голове варианты развития событий. Моё застывшее лицо заставляет его вернуться, зрачки сжимаются, фиксируя взгляд на мне — его отпускают образы и мысли.
С опозданием понимаю— я же привыкла ходить по краю. Адреналин давно вписан в привычную формулу моей крови. А он пахнет опасностью — вот причина реакции на него. Всё просто.
Он всё-таки решает продолжить—ладонь скользит по животу, а потом, как будто из режима стоп-кадра нас перекидывает в режим перемотки, задирает платье почти до груди и смотрит, вылизывает взглядом каждый сантиметр открытой кожи — живот, бедра, проходит по всей длине ног и обратно, к тонкому кружеву, а бровь от удивления ползёт вверх.
—Носишь эльфийское бельё?
Я пожимаю плечами, насколько это возможно в моём положении. Да, ношу, ну и что тут такого? Мне нравится его мягкость.
—Мне тоже нравится эльфийское.
Рука ложится на тонкую ткань, обжигая под ней кожу, а в моей голове с кристальной ясностью вспыхивает—я не просто не хочу его сейчас, я буду царапаться и кусаться, как обезумевшая кошка, если он посмеет хоть немного дальше зайти. И точно убью его потом.
Ноги сжимаются сами, ещё до того, как моя разумная часть успевает заикнуться, что это как-то не вяжется с легендой, где я его хочу.
—Раздвинь ноги, —Магия Подчинения впечатывается в меня с силой реактивной торпеды. Концентрация воли, нужная для такого ментального тарана, заслуживает уважения.
Но вот незадача, мистер Гейт — на меня это не действует!
Когда у пространства на тебя есть планы, не совпадающие с твоими, ты учишься устойчивости в первую очередь. Меня уже ломали до тебя. Ломали, ломали и не сломали. А сделали сильнее, что бы об этом ни думали Продавцы Зелий.
Надеяться можно только на себя. Как бы я глотнула сейчас, например, защиту от Подчинения? Если у меня руки выше макушки?
Сжимаю ноги сильнее, кидаю на него хмурый взгляд.
—Ты устойчива к Магии Подчинения? —это не вопрос, хотя он есть в конце фразы.
В его глазах самодовольство—он сделал предположение и попал в яблочко.
Да, устойчива! Моя жизнь была щедра на трудности — я даже научилась узнавать их приближение. Проблемы, как и знаки Пути выдают бензиновые пятна перед глазами.
Самая большая проблема у меня с самоконтролем. У него, видимо, тоже, поэтому он стягивает платье обратно, но руку не убирает, продолжает ласкать поверх одежды, а взгляд повторяет движение. То ли его догнало Очарование, то ли это действительно гипнотизирует его—подушечки пальцев вычерчивают на ткани какие-то невидимые рисунки.
Взгляд на секунду останавливается на моих губах, а потом сползает ниже, туда, где бьется жилка пульса. Он наклоняет голову, втягивает носом запах моего тела. Горячее дыхание обжигает шею и выступающие косточки ключиц. Горячее дыхание пахнет ночным дождем. Глаза светлые, напоминающие Эверклир, самый крепкий напиток в этом мире—в нем 95 градусов. Пальцы снова на подбородке—во взгляде что-то горячее настолько, что самое разумное сейчас—отвернуться.
Спрашивает хрипло, будто у самого себя:
—Откуда ты взялась такая, а?
Его голос пробирает меня до самого спинного мозга, в голове вспыхивает и начинает истерично мигать тревожная лампочка. Откуда я взялась—вообще его не касается! Мне отсюда нужно срочно исчезать! Что бы не крутилось у него там в голове — его догнало Очарование, но не так, как я рассчитывала. Эта Магия должна была подчинить его волю и заставить делать то, что я скажу—с самой счастливой улыбкой на лице. Но она только вызвала в нём желание.
Но всё меняется в одно мгновение: глаза его темнеют, и появляется давящий на сознание запах грозы. И он обостряется, потому что злость начинает медленно закипать в каждой его вене — он понял.
Быть готовой ко всему—это когда ты не издаешь ни звука и даже не моргаешь, когда в спину упирается деревянный столбик, держащий балдахин, а руки за спиной стягивает шнурок. Просто разглядываешь с любопытством рисунок на ткани и думаешь: ну что за народ эти Бессмертные? Почему нельзя спать на обычной кровати? Зачем тащить из какого-то мира для себя такое ложе?
Многократно повторяющийся герб на золотом фоне материи ничего мне не напоминает—просто слияние букв, вписанных одна в другую так, что разобрать невозможно.
Может, он и меч на стену над кроватью вешает, как Нимирийцы?
Меча над кроватью не оказалось. А вот картина на стене меня поразила. Я перевела взгляд на Сайласа, который все это время, пока я разглядывала его комнату, стоял напротив, скрестив на груди руки.
Это явно был подлинник—он не похож на того, кто купит подделку. Какая степень нормальности у того, кто повесит такое в спальне? Автор сошел с ума, когда писал её. Сайлас Гейт за ней хранит артефакты. Я думала, она в музее. А еще я думала, что сегодня мне повезет...
Ничего не бывает таким простым, каким кажется вначале.
Открытая дверь, какая удача... Я мысленно выругалась. Как можно было так попасться?
Когда планка уровней упирается тебе в макушку уже столько лет, что ты даже не помнишь, каково это—не быть Архимагом, как-то забывается, что нужно проверять на Защитные Заклятья все места, куда ты попадаешь.
Обычно это не нужно, Сила дрожит в воздухе. Чья-то воля выстраивает из неё барьер. А ты идешь вперед, на автомате выбрасывая Заклятье Щита. И если ты сильнее, чем тот, кто сплел защиту, ты—невидимка.
Сегодня моя проблема в том, что обычно я сильнее. В том, что я забыла, что сегодня я должна подталкивать свои Заклятья Знаками, чтобы они не зависали на краю моего сознания. Может, он не в курсе, что за картина у него на стене?
—Это Демон Поверженный? —смотрю на него с вопросом.
Ему всё равно, как ты на него смотришь. У него есть свой план. А у тебя есть место в его плане.
Сайлас Гейт подходит к картине, проводя рукой — полотно отъезжает в сторону, открывая сейф. Нужно запомнить—двери не закрывают те, кто хранит артефакты в обсидиановых сармакских сейфах. Чтобы его открыть, нужно Заклятье, равное по мощности атомной бомбе. Ему проще—он набирает комбинацию символов.
—Почему именно эта картина?
Сайлас поворачивает голову и смотрит на меня. Я хорошо знаю этот взгляд. Он называется «не твое дело». Я давно научилась отличать «не твое дело—отвали» от «не лезь в это, пока я тебе голову не свернул».
Учитель был мастером таких взглядов. Сайлас Гейт — тоже.
С моего места виден небольшой кованый сундук и походная статуэтка Многоликого. Сайлас достает что-то, лежащее за сундуком, сдвигая его почти в самый угол сейфа.
—Ты веришь в Многоликого? — спрашиваю я. Любопытство — ещё один пункт в списке моих проблем. Если бы я получала кварт за каждый раз, когда влипала из-за него… То ими можно было бы засыпать кратер на месте падения Луны. То, что я ещё жива, можно считать чудом.
В ответ я получаю короткий взгляд через плечо—угроза в нем такая явная, что сразу становится ясно: этот Бессмертный не позволит мне и слова сказать против его Бога. Сразу свернет мне голову.
—Верю.
—Я тоже верю в Многоликого. —Это, пожалуй, единственные мои успехи в дипломатии за долгое время.
—На Земле не поклоняются Многоликому. —Сайлас поворачивается и снова складывает руки на груди.
Я в ответ киваю.
—Да, на Земле запрещены культы Древних Богов. Но никто не может запретить верить.
Опираюсь затылком на столбик, расправляю плечи, наконец, находя удобное положение, и в этот момент понимаю две вещи. Первое: он меня не убьет.
И второе: дипломатия не такая уж и сложная вещь. Не сложнее охоты. Мне не приходится целиться, когда я стреляю. Не нужно проверять, попала ли. Достаточно ветра, рвущегося навстречу ладони. Достаточно звука стрелы, бьющей в живое.
Он мог бы прихлопнуть воришку, забравшуюся в его квартиру, но не единоверца — вера объединяет.
Кажется, что внутри него медленно стихает шторм. В комнате как будто становится больше места. Хотя воздух по-прежнему заряжен, словно под потолком парит грозовая туча. Мысленно возношу хвалу Многоликому, потому что смерть, уже потиравшая руки за моей спиной, делает шаг назад. Что-то, лежащее в его ладони, возвращается в сейф.
Так можно и снова поверить в Удачу!
Он проходит вдоль комнаты, к дверям. Движения слишком убаюкивающе-спокойные. Возле выхода останавливается, клеит на лицо улыбку. Взгляд означает что-то вроде: «не волнуйся, детка. Это нормально, что я тебя к столбику привязал. Не подумай ничего такого».
Спрашивает:
—Ты белое вино пьёшь?
Получив от меня короткий кивок, Бессмертный исчезает за дверью, но через минуту возвращается. В руках — бутылка вина и один бокал. Я не шевелюсь, наблюдаю за ним. Когда он достает из сейфа кубок, в мыслях остается только одно:
Твою ж мать!
Она настолько чёткая, что на секунду кажется, будто я произнесла её вслух.
Бессмертный ставит бокал и кубок на стол. Вынимает пробку из бутылки с едва слышным щелчком. Наливает сначала в бокал. Вино выглядит идеально. Стекло бокала кристально чистое, напиток искрится на свету. Я бы не отказалась сделать глоток. Из бокала. Но мне он наливает в кубок.
—Выпьем, познакомимся поближе. —Голос намеренно мягкий. Как шёлк, когда обвивается вокруг шеи, собираясь стать петлёй.
Похоже, он считает меня идиоткой. Качаю головой:
—Я не могу из него пить. У меня аллергия.
Он с сомнением оглядывает меня и артефакт в своих руках.
—Аллергия. На что?
—На медь. —Нотка презрения выдает меня с головой.
—Узнала, значит. —Бессмертный улыбается углом рта. В улыбке нет ничего доброго. В глазах снова арктическая зима.
Отстойный план, мистер Гейт!
Сделать вид, что у тебя в доме только один бокал и налить мне вина в Нистагийский кубок? Чтобы я через минуту выложила тебе всю правду? Да эти кубки все знают, от самого края Срединной Трети до Чантарской границы — хотя их немного осталось. Четыре изумруда и миртовые ветви на кубке —это точно повод отказаться от выпивки, если в планы не входит излагать истину, пока не кончится действие Магии.
Его взгляд прикован к моему лицу, к сжатым губам. Не нужно читать мысли, чтобы понять, о чем он думает сейчас. Почти физически ощущаю жесткие пальцы, раскрывающие мне рот и кромку кубка, вдавливающегося в губы, ударяющегося об зубы. Чувствую вкус крови на разбитых губах—теплой и липкой, эта кровь оставляет на языке привкус металла. Он смотрит на меня, понимая, что я буду сопротивляться—ему не нравится об этом думать. И меняет решение. Думает, что то, что он делает потом—меньшее зло.
А я просто молчу, чувствуя, что меня сейчас снова как следует приложит о реальность.
Молчу, когда он открывает дверь в соседнюю комнату. Когда отвязывает веревку. Молчу, когда заводит в ванную, огромную—пол и стены из полированного гранита, керамическая чаша ванной в самом центре комнаты. Это помещение в серых, черных и белых тонах могло бы казаться бесцветным, если бы не город за окнами, полный огней.
Смотрю на небоскребы, стараясь не замечать, как он ставит кубок на дно ванны и открывает воду. Свет не включает. Бессмертные ночью видят лучше людей. Если бы он смотрел на меня, то по моему безумному взгляду понял бы все.
Но сейчас его внимание сосредоточено на том, как вода в ванной подбирается к границе.
Текущая вода и отсутствие света заставляют мой мозг собирать память по кадрам. Даже сейчас, пока я сижу на стуле со связанными руками за спиной, мне трудно бороться с клаустрофобическим воспоминанием, которое, как прилив, накатывает на меня всё более высокими волнами.
Темнота.
Первое, что осталось в моей памяти.
Мне было темно и холодно. И ещё мне было страшно. А потом... потом я увидела солнце сквозь воду. Оно было таким большим и таким ярким. Мне показалось, что, если только я до него дотянусь, оно прогонит темноту.
А вместе с темнотой уйдёт и мой страх.
Я протянула к нему руку. И вспомнила.
Всё.
Вспомнила, почему я там оказалась. И поняла, что никогда до него не дотянусь.
Тогда я первый раз почувствовала эту плиту, тянущую меня на дно.
Ужас наполнил моё тело. Моё сердце. И мою душу.
Я тонула.
Даже не делая попыток спастись.
Моё солнце слишком далеко. А без него я никогда не всплыву со дна. Мне незачем было больше жить.
И теперь, каждый раз, когда вода смыкается над моей головой, я чувствую то же самое.
Нет воздуха. Нет надежды.
Он не знает, что я боюсь утонуть. Что погрузить голову под воду или даже просто надолго опустить в неё лицо, без возможности глотнуть воздуха—для меня один из худших кошмаров. И у меня нет способов успокоиться. Унять страх, который пробирается прямо в позвоночник, сочится в рёбра и дрожью сжимает сердце, заставляя его колотиться о грудную клетку. Успокоиться сейчас для меня примерно то же, что уснуть в камере пыток.
Он не знает. Просто считает меня опасной. И идёт самым коротким путём. Если опустить мою голову под воду, то я точно рано или поздно глотну. Не нужно разжимать мне рот. Не нужно лишний раз ко мне прикасаться. Может, и я сделала бы так же.
Кто мог знать, чего я боюсь?
Перед тем, как поставить меня на колени возле ванной, Сайлас складывает большое полотенце вчетверо и кладёт на пол.
Когда он поднимает меня со стула, я—безвольная кукла, едва держащаяся на ногах.
—Посмотри на меня, —приказывает он, и я вскидываю голову, сталкиваясь с его глазами, радужка которых залита льдом.
—Ты можешь выпить сама.
Нет. Я не могу. Он не понимает. Выпить самой—значит сдаться. А позволить ему меня топить—открыть дорогу страху, надёжно спрятанному на дне моего рассудка.
Сдаться я не могу.
Опускаясь на колени, не чувствую вообще ничего. Воздух давно превратился в густой кисель. Звуков нет. Ни шума, ни нашего дыхания. По ощущениям, над нами километры воды, и от давления заложило уши.
Я на коленях, он—за мной, собирает волосы и наматывает их на кулак. Делает это медленно. Или даёт ещё мне время подумать. Или вертит в голове другие образы. И скорее всего не те, где он меня топит. Пальцы задевают кожу на шее. Я вздрагиваю. Но ничего не чувствую—страх выморозил внутри всё начисто.
Когда вода прикасается к моему лицу, я начинаю дрожать, и он практически сразу выдергивает меня из неё. Отпускает волосы. Заглядывает в лицо. Внимательный взгляд проходит по сжатым губам и задерживается на глазах. Если он когда-нибудь видел страх, то точно различит его внутри.
Или так выглядит безумие?
—Просто глотни, —цедит сквозь зубы.
Я не отвечаю. Тут меня уже нет, я там, на заднем дворе приюта на улице Матталето.
Второй раз он делает так же. Только теперь я чувствую. Сильные пальцы на затылке, удерживающие меня под поверхностью воды. Ограничивающие движение.
Чужую власть надо мной.
И это выкидывает меня из глубины. Заставляет прийти в себя. Заставляет выгнуть спину, откинуть голову. Заставляет бороться.
И тогда он топит меня по-настоящему. Спокойно и беспощадно. А я сопротивляюсь по-настоящему—утонуть не входит в мои планы.
В общем, всё началось так, как и начинается большинство историй в моей жизни—не происходит ничего особенного. В этот раз я просто глотнула немного воды.
Когда он меня вытащил, мокрую и злую, я была в полной боевой готовности. И несмотря на ярость, курсирующую по моему организму вместе с кровотоком, я была довольна. Потому что не отключилась, как в прошлые разы, и теперь утонуть я боялась меньше.
На какую-нибудь долбанную йоту.
Пока я стараюсь надышаться, он усаживает меня обратно на стул, завернув в халат, мокрые волосы кладёт сверху ткани, набрасывает капюшон на голову. Сегодня какой-то День Чужих Вещей.
Сначала Кристиан одел меня в ночную рубашку, потом Марджери в халат моего бывшего, теперь этот Бессмертный—в свой. Помимо воли втягиваю носом его запах—дождя в полупрозрачных сумерках и густой смеси секса и пугающей пропасти, уходящей из-под ног.
—Ты выпила?
Киваю. Обвожу взглядом его широкие плечи, обтянутые мокрой тканью. Рукава подкатаны так, что хорошо видно, как крупные вены, поднимающиеся от костяшек вверх, увивают предплечья и прячутся под ткань. Огни города вливаются в комнату сквозь панораму окон. Ночной свет ложится на него живыми бликами, и кажется — он сам сделан из того же пульсирующего света, что и этот город.
Он красивый. Сильный. Безжалостный. Как молния, готовая лизнуть этот мир.
Мне как раз такой и нужен.
Враг.
Потому что любой, кто посмеет так со мной поступить—враг.
Резко, коротким рывком скидываю с головы капюшон и объявляю на языке тела военное положение. Язык жестов мне родной.
Он отвечает тем же. Нет больше спокойного и рассудительного мистера Гейта, а есть несущий смерть мужчина, готовый изодрать зубами того, кто встанет на пути. Перегрызть глотку.
Но это только секунда.
Потому что потом он складывает руки на груди и усмехается, слегка запрокидывая голову. Он не считает, что мы с ним в одной категории.
Его ждёт разочарование.
Пока я раздумываю над способом стянуть верёвку, он переходит к допросу.
—Как ты сюда попала?
—Просеялась.
—Так ты Архимаг? —Бессмертный даже не пытается скрыть удивление.
Киваю.
—Как твоё имя?
—Леди Кайла Строцци, Герцогиня Сфорца. Могу показать родовой знак.
В его глазах вспыхивает откровенная насмешка. Чтобы показать знак, мне понадобятся свободные руки, а развязывать меня он пока не собирается.
—Кто ты?
—Боевой Маг Ордена Огня.
Теперь он смотрит на меня с любопытством. Считает, наверное, что Боевые Маги выглядят иначе. И совсем не умеет задавать вопросы.
Магия Кубка расползается по телу. Скоро дойдёт до сердца. А потом моя Магия её нейтрализует. Просто нужно потянуть время.
—Зачем ты пришла?
Я могу говорить только правду. Но правда—такая скользкая вещь...
—Хотела забрать кое-что.
—У меня в квартире?
Киваю. А он зло сощуривает глаза.
—Что это?
—То, что не должно быть у тебя.
—Что конкретно?
Отвечаю:
—Артефакт.
Такой размазанный ответ бесит его, потому что следующий вопрос он почти рычит:
—Как он называется?
—Медальон Верховного Мага Ордена Огня.
—Так это ты предлагала за него столько, сколько стоит остров?
В ответ возмущенно фыркаю.
—Острова стоят меньше.
—А когда я не продал, решила украсть.
Я пожимаю плечами. Что тут добавить?
—Законы Самхета запрещают воровство.
—Я не живу по Законам Самхета.
Он не подходит, а просеивается ко мне. Взгляд не обещает ничего хорошего.
—Так ты солгала, когда сказала, что веришь в Многоликого?
Качаю головой.
—Нет. Я сказала, что верю в Великого Многоликого Бога, но не говорила, что соблюдаю Законы Самхета.
—Ты устойчива к Подчинению?
Киваю.
—А к магии Нистагийского кубка?
—Нет.
Смотрит на меня с сомнением. Ищет вопросы, которые помогут ему вскрыть мою ложь.
—Ты меня хочешь?
—Да. Убить, —улыбаюсь одной из улыбок, которой научилась у своего Учителя. Или у Побратима. Не знаю у кого точно.
Оказывается, Кубок не только заставляет говорить правду, но и вытаскивает на поверхность эмоции. Мне бы такой пригодился. Чтобы наконец научиться себя понимать.
—За что?
—За то, что топил меня.
Обдумывая мои слова, Сайлас начинает ходить вдоль полотенца, постеленного около ванной. Следом размышления затягивают и меня. С одной стороны, он меня топил. С другой—я забралась к нему в квартиру, хотела украсть медальон и ни за что не согласилась бы выпить из Кубка сама. У него было не так уж много вариантов. И, самое главное, он не был со мной жесток. Даже полотенце постелил. За такое достаточно обычной смерти — не Истинной.
У Бессмертных много жизней, а Истинная Смерть — одна. К физическим повреждениям они неуязвимы — регенерация сращивает ткани за считаные минуты. Многие заключают Магические Союзы — становятся Домантами друг другу и когда один умирает, второй это чувствует и может прийти на помощь. Голову на место приставить, например, или ногу.
С магическими повреждениями всё не так просто. Магия способна перекрыть процесс регенерации, тогда Домант может попросить помощи у Твай Дэ, служительниц культа Многоликого. Их Последние Приюты разбросаны по всей Срединной Трети, и они способны исцелять и снимать Проклятья. Из тех, которые можно снять.
Эгерии тоже умеют залечивать магические раны — кроме тех, что нанесены демонами или самой Тьмой. Только Твай Дэ, по милости Многоликого и Его Силой, способны противостоять Тьме. Но если Проклятие утянуло кого-то во Тьму — путь назад отрезан.
Там не поможет никто.
Только артефакты способны оборвать крепкую связь между бессмертным телом и бессмертной душой, сделав из Бессмертного—труп.

