Читать книгу День правды и лжи (Мари Вудс) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
День правды и лжи
День правды и лжи
Оценить:

5

Полная версия:

День правды и лжи

И тянусь к нему, а он отвечает.

Сначала это просто прикосновение.

А потом поцелуй.

Медленный. Мокрый. Скользящий.

От которого темнеет в глазах и с губ срывается стон.

Это прикосновение будит во мне что-то новое. Обжигающее. Что-то, что заставляет хотеть вдохнуть его.

Судорожно. Сладко.

Запрокинуть голову, обхватить его плечи и позволить занести меня в дом. Мы оба—мокрые, и кажется, одинаково наполнены страстью и желанием. Комната кружится перед глазами, как внутри калейдоскопа. От остывшей ткани на теле меня бьёт лёгкий озноб, и он помогает освободиться от промокшей рубашки.

И снова целует меня. Касается губами дрожащих губ, прикрывая глаза и судорожно выдыхая, ощущая мой вкус. Давая мне почувствовать свой. Его губы такие горячие и такие немыслимо-нужные сейчас.

И когда этот поцелуй из простого желания почувствовать хоть что-то стал таким всеобъемлющим? Стал чем-то, что перекрывало воздух? Не позволяло отпустить его плечи.

Я не помню, какие бывают поцелуи, но в моём теле впечатана эта память. Она диктует, что мне делать. Зарываюсь одной рукой в его волосы, а второй притягиваю к себе. Ближе.

Он откликается на мой призыв, отпускает одно плечо и поднимает руку к моему лицу, надавливает на подбородок большим пальцем, не отрываясь от моего рта, заставляя послушно приоткрыть губы. Проникая языком внутрь — глубоко и влажно. Жарко.

Сердце в груди бьётся с такой силой, будто вот-вот вылетит. Импульсы желания расходятся по телу.

Интересно, так со мной было и раньше?

Или только с ним?

Или это так страстно, так немыслимо чувственно потому, что ещё час назад я не ощущала этого мира?

Мне нравится его запах, и я зарываюсь в его влажные волосы обеими руками и притягиваю его ближе. Вдыхаю полной грудью, как до этого вдыхала дождь.

И тогда он раздевается. И, кажется, вместе с одеждой снимает с себя оковы цивилизации, становясь дикарём, не признающим ограничений. Во взгляде синих глаз читается такая первобытная страсть, что мне хочется впитать в себя это выражение лица. Полное желания до закипающей крови.

Его голос низкий, волнующий. Он шепчет мне что-то на французском, а я ни слова не понимаю, но ловлю интонацию каждой фразы, как будто это музыка, которая никогда больше не прозвучит.

Слова тут не важны.

Важен голос, в котором есть всё: властность, призыв услышать, отзвук страсти и обещание удовольствия, ожидавшего впереди.

Я пропускаю его влажные волосы сквозь пальцы, глажу его сильное тело. Чувствую пламя, в котором он горит. И пропадаю в глубине его взгляда, сцепленных рук, жаркого тела. Он обнимает меня и заставляет ощущать то, чего я даже не представляла.

Его глаза смотрят на меня так, будто я — это всё. Весь его мир. Во всяком случае сейчас. Именно это вижу я в синем море его радужек, когда он наклоняется надо мной.

Какая женщина сможет устоять?

Но на какую-то секунду я замираю. Мозг лихорадочно пытается принять решение. Остановиться? Я же вижу его первый раз в жизни!

Смешно! Моей жизни—всего день!

А если у меня кто-то есть?

Хрустальные капли на люстре качаются, словно от дуновения ветра, их свет сеет искры на тёмном дереве. Этот момент никогда не повторится. Так, как сейчас, уже не будет. С кем бы я не была раньше — способен ли он хотеть меня так же, как сейчас — этот мужчина? Способен ли он вызвать во мне такие же ощущения, как сейчас — Кристиан?

Об этом нужно думать, но так случается, что все доводы рассудка тонут в раскаленной крови. Растворяются в обжигающем воздухе.

Теряются в спутанных мыслях.

Пока я тонула в сомнениях, Кристиан отвернулся и лёг, смяв подушку в тугой ком под скулой. Давая мне шанс на отступление.

Я проводила взглядом по светлым волосам, от влаги завившимся сильнее. Теперь я знаю, какие они гладкие. Ладонь сжата в кулак, как будто это помогает ему сдерживаться.

Я смотрела всего минуту, но почему-то не могла отвести глаз.

Даже если я ничего не вспомню, но я буду знать, как это—когда до дрожи внутри хочется прикоснуться к коже губами, руками, ощутить кого-то рядом—ближе к себе. Ощутить силу, скованную под кожей в его руках.

Сознание сразу подбросило образы, как эти руки сжимали мои плечи, пока жадный язык касался моих губ.

Протягиваю руку, провожу по его спине ладонью, стираю последние капельки недавнего дождя. Прижимаюсь к лопаткам грудью, скольжу раскрытой ладонью вниз, к его животу, который тут же напрягается.

Необходимость чувствовать, прижимать к себе я поняла, вспомнила. Вспомнила тоску по этим ощущениям.

Низкий стон срывается с его губ, приглушенный стиснутыми зубами. А я продолжаю скользить по его спине теперь уже губами, покусывая, вылизывая каждый позвонок. Чувствуя, как он дрожит всем телом от желания.

И тогда он разворачивается ко мне. Его взгляд горит, изучая моё выражение лица. Челюсть сжата, а дыхание прерывистое. Будто он ждёт чего-то.

Может, моего «нет»?

Но как отказаться, если он смотрит на меня так, что не хватает дыхания, чтобы сказать... Просить. Умолять его остановиться.

Даже если бы я захотела...

Только как это сделать, когда прикосновение его нетерпеливых губ и влажного языка к коже напрочь уничтожило все мысли — разорвало их на части и развеяло прахом.

Нужны были его объятия, его руки, сильные, умелые, знающие, как надо, как будет приятно, хорошо. Хотелось ощущать биение сердца под ладонью. Любоваться его губами—влажными, соблазняющими, когда он снова тянется ко мне и целует приоткрытые губы. Прижиматься ещё ближе, чувствуя его пылающую кожу своей и низкий и хриплый стон, отдающийся на языке.

Только его кожа и разрывающее душу тепло.

Только встречаться с синими глазами, полными солнца и тут же откидывать голову назад, не сдерживая стона от движущихся по обнаженной коже рук, от ощущения жадных жарких губ на своей шее.

А потом—ещё взгляд. Не просящий—приказывающий. Диктующий мне единственный верный выбор.

А он и правда властный.

Но только—разве это приказ? Или это обещание? Или необходимость там, на дне его подчиняющих разум радужек? Какая-то слишком-нужность, для которой, наверное, ещё не придумали верного слова. Разве не желание или, скорее, жажда, заставляет его смотреть так, не отводя взгляда от моих глаз?

Это всё, что сейчас важно.

И больше ничего. Остальное—не сейчас, не сегодня.

А дальше я теряю связь с реальностью. Его безумие накрывает меня с головой. Его близость. Хриплый шепот пробирается в мой мозг, отнимая дыхание.

—Как ты красива, ma belle.

Слова разносятся удовольствием по сосудам вместе с шумящей кровью. Я вижу свои руки на его теле—ко мне вместе с ощущениями вернулся нормальный цвет кожи.

Мне кажется, я никогда не забуду, каким жадным был Кристиан, какими жадными были его прикосновения и как одержимо его ломало от того лишь, что я к нему прикасалась.

Одержимость.

Кажется, это называется так. Им движет одержимость—чистая и сияющая под кожей.

Быть во мне. Горячо и глубоко, двигаясь, смотреть в запрокинутое лицо.

Видеть меня принадлежащей ему.

Полностью—ему.

Потом, прижавшись лбом к его разгоряченному плечу, я смотрела на небо за окном, полное звёзд, слушала его дыхание и чувствовала близкое необходимое тепло, всем существом ощущала прозрачный ясный покой.

Много ли покоя было в моей жизни до этого?

Понятия не имею. Но в ней точно было много ночного неба—звёзды за окном вызывали во мне почти детский восторг. В этой влажной тьме с открытыми в непроглядность полуночного неба дверьми я поняла, почему не боюсь ночной темноты — я слишком люблю звёзды, чтобы бояться ночи.

Кроме горячих волн удовольствия, разносившихся по телу, чувственных мурашек, собирающихся у кромки волос я чувствовала что-то ещё. Это «что-то» исходило от него потоками, накрывало меня с головой.

Внутри начала медленно вращаться воронка эмоций, ощущений, чувств, мыслей и ещё чего-то, что было со мной раньше и не было сейчас.

Магия.

Я вспомнила это слово. Магия исходит от него, заставляя растаять в нём. Заставляя ждать, когда он протянет сложенные ладони и напоит меня тишиной — как в день Сотворения в Храме.

Я вспомнила это слово—Магия. А вслед за словом я вспомнила всё. Вспомнила этот мир.

«Надеюсь, он тебя не разочарует» —так он мне сказал утром.

Надеяться бесполезно, Кристиан. Он меня разочаровал, причем давно. Тут мечты превращаются в яд, если ты не заметил.

Иногда тебе кажется—ты достиг дна. Но ты только начинаешь своё падение. Так я подумала, когда вспомнила лицо, которое я видела на страницах энциклопедии в нашем Аббатстве.

Его лицо.

Я ещё тогда удивилась—какой он красивый.

Мы не знакомы, но я знаю, кто он.

Знаю. Знаю.

Сердце вторило бьющемуся в голове слову, а тело сжалось. Внутренности скрутило в тугой узел от осознания. Задыхаясь от колотящегося в горле сердца, я сползла на пол, обхватив руками живот. У меня было секунд тридцать до того, как он догадается, что что-то не так. Подняться было почти нереально. Но пришлось.

—Мне нужно в ванную, —прошептала я едва слышно, надеясь, что он меня не остановит.

Закрыв за собой дверь, прижимаюсь спиной к стене, вдавливая позвонки в камень. Мечтая раствориться в нём.

Теперь я знала, кто он.

Разочарование накрыло меня.

Внутри застрял крик.

Он жёг мне горло.

Душил.

Закрыла глаза, судорожно сглатывая слюну, которая отказывалась течь по пересохшему горлу. В ушах отдавался грохот собственного сердца. Руки дрожали.

Так вот что это за кольцо.

Так вот кто я.

Моя голова не хотела принимать реальность. А тело—дышать. Воздух не проникал в лёгкие—мешал застрявший в горле комок. Короткие рваные вдохи и выдохи не давали телу достаточно кислорода.

Воздух.

Он нужен мне.

Сейчас.

Дыши.

Впусти в голову образы. Своё прошлое. Свою жизнь. Не позволяй замкнуться цикличной пустоте, закручивающейся под кожей.

Сильнее.

Сильнее.

Стараясь сделать меня пустой. Как раньше. Как несколько минут назад. Когда мир был простым. В котором быть живой—достаточно. В котором целовать, когда хочешь этого, —норма.

Моё имя Кайла. И теперь я в деталях могу вспомнить всё, что произошло в тот день.

Солнце стояло низко, и облака над площадью Санто-Стефано отсвечивали золотом. Тут 25 лет назад умер мой отец. Прихватив с собой своего врага —Верховного Мага Ордена Воздуха. Оставив мне свою войну. Свои долги. И свои принципы.

А его убийца оставил свою войну своему Ордену. И своему преемнику—Кристиану Ван Вельту. Из постели которого я только что выбралась.

Святая Гора! Как такое могло случиться?

Медленно втягиваю носом воздух. Пробую сосредоточиться. Окружающий мир отступает — куда-то далеко-далеко. Остаются только звуки, образы и цифры.

47 часов назад мы с Линдой выскочили из такси на площадь под шквальный огонь Магов Воздуха.

А ещё 19 минут назад я заказала кофе и парочку джандуйотто, а Линда раздумывала, что она хочет: граниту или всё-таки тортик «Пистокки».

Через 2 минуты Линда отвечает на звонок, мысленно принимая решение, достойное любой сладкоежки, и поднимает руку, чтобы позвать официанта. Улыбается, снимая трубку — Аэнто в телефоне заходится криком.

Блюдце с конфетами.

Чашка с кофе, который я никогда не выпью.

Мы выскакиваем на улицу и ловим такси. Через 13 минут я ступаю на площадь. На секунду всё замирает, и можно поклясться: мир остановился и теперь свободно дрейфует во времени.

А потом больше никаких образов.

Никаких цифр.

Только снег.

«Покажем им, кто сильнее» —звучало в нашем Ордене уже год, стихая, когда я входила в комнату. На занятиях. За обеденным столом. В гостиной.

При мне—никогда.

Все знали, что я против. Орден был не готов. Слаб. Мы только вылезли из долгов. Только набрали два десятка сопливых адептов—таких, как Руффи, как Манчелла. Мы не могли закончить войну, которую мой отец считал нашим долгом. Не могли закончить её так, как нам бы этого хотелось.

Победа. Слава. Месть.

Вот что нам было нужно. Превосходство. Сильный Орден. Как при моём отце.

Больше, чем при нём.

Кристиан сказал, что кроме меня на площади никто не замёрз.

Он мог солгать. На площади было не меньше тридцати адептов моего Ордена.

При мне не было сумочки. Конечно. Я сунула её Линде, выскакивая из машины. Телефон, документы—всё осталось там.

А если бы он их нашёл?

Никакой разницы. Там только имя. Никто в Ордене не знает, кто я.

Что мне теперь делать?

Глотая воздух, как выброшенная на берег рыба, я потянулась внутрь, в своё сознание, чтобы выхватить из ряби мыслей самое правильное решение. Сжала дрожащими пальцами виски.

Я не могла это сделать.

Слишком много вспышек мелькало перед глазами. Слишком много голосов звучало в сознании. Слишком много мыслей было в голове.

Линда осталась на площади. Аэнто. И все, кто ввязался в бой в тот день.

А я не хотела об этом думать. Я балансировала на грани—между пустотой, дающей мне свободу, и неподъёмной плитой долга, доставшегося мне от рождения.

Чистый лист. Новая жизнь.

Или старая петля на шее?

Вернуться в комнату, к нему. Прижаться лбом к его плечу вместо холодного камня. Вернуться в его объятия. Мне так сильно этого хотелось, будто его руки были самым надёжным местом во всём этом убогом мире.

Попробовать вместе найти решение?

Нет. Вместе—это не про меня.

Правильный выбор был на поверхности, а я медленно шла ко дну посреди холодного моря, без возможности не только ухватиться за него, но и без сил даже посмотреть в его сторону.

Я никогда не думала, что отсутствие сил может вызвать такую боль. В каждой капле крови. В каждой клетке.

А вот это было привычно.

Боль.

Я знаю, что это. Я живу с этим каждый день.

У тебя нет сил? Встань и иди дальше. Без сил. Мой Учитель думал так. И научил меня делать это.

Я ныряю в самую сердцевину боли.

Прохожу насквозь и погружаюсь глубже.

Глубже.

Ещё глубже.

В те уголки сознания, где боль уже не кажется такой невыносимо резкой. Где думать о том, что только что было, —не смертельно. Где можно принять, что этого поцелуя больше никогда не будет. Не будет Кристиана. Не будет сжимающих меня рук и его горячего тела. И меня—такой свободной. Счастливой. Искренней.

Не открывая глаз, начинаю считать:

Солнце прячется в дыму,

Свет меняется на тьму,

Мир уходит в тишину,

Звезда Ночи озаряет тьму,

Свет сменяет темноту...

До конца я редко доходила. И сейчас, когда привычные слова на синдарине касались моих пересохших губ, стало легче. Горький воздух потёк в лёгкие. Меня перестало трясти.

Я потеряла его. Теперь я знала это абсолютно точно. Того, кто зажёг мне огонёк свечи в темноте, чтобы я не испугалась.

— Чего ты боишься? — спросил он меня утром.

Ничего.

Ничего, Кристиан. Я ничего не боюсь уже долгое время. Потому что поняла, что «бесстрашие» — синоним для «нечего терять». А я потеряла практически всё, что любила.

Теперь потеряла тебя.

Он — враг. И у меня есть десять причин, чтобы убить его, и только одна— чтобы сохранить ему жизнь. И ни одной, чтобы остаться.

Так почему я до сих пор здесь?

Отвращение к самой себе накрыло меня с головой и впиталось в грудную клетку, заставляя притихнуть сердце. Пробуждая злость, будто яд, впрыснутую в кровь.

Так и должно быть.

На войне.

Я стянула кольцо и просеялась, в хлам ломая Защитные Заклятья, окружающие дом.P.S. Дорогой читатель, в конце книги тебя ждёт словарь терминов с расшифровками названий существ и мест, упомянутых в истории.


Глава 2

ᚢ Uruz Сила. Преодоление. Выносливость.

Торрекьяра выросла вокруг, уходя древними стенами в знакомое небо над моим поместьем. Знакомый запах аликвий и кофе. Знакомый звук лёгких волн, перекатывающих морскую гальку. И та же я — с содранной кожей и истерзанным сердцем.

Снова.

Сколько ещё раз этот дом будет принимать меня такой?

Это поместье было моим домом уже пятый год. Течение жизни в нём измерялось полётом пылинок в лучах солнца, падающих с галереи. И последние три года — тишиной.

Марджери всегда оставляет свет в холле, если я не возвращаюсь до заката. Она не знает, что я вижу в темноте, как кошка. Она многого обо мне не знает. Она знает, какой кофе я люблю, и имя, обязывающее её называть меня Леди. И не задавать лишних вопросов. Она никогда их не задаёт. И никогда не удивляется.

Она идеальна.

И она нужна мне сейчас.

Я сворачиваю налево, проносясь по галерее, а Марджери уже спешит мне навстречу. Тёмные глаза смотрят на меня с привычным вниманием. Ни один волос не смеет выбиваться из её идеальной причёски, ни одна складка не искажает линий её одежды, эмоции не касаются её спокойных глаз. Даже когда герцогиня Сфорца нарушает покой идеально вымытого ею дома своим появлением в холле без одежды.

Только вежливое:

—Вам что-нибудь нужно, Леди?

—Телефон и душ. Больше ничего.

Она протягивает мне телефон. Я набираю номер Линды, пока иду в свои комнаты и слушаю гудки. Марджери проходит в ванную, зажигая трепещущие огоньки свечей. Она знает, что я люблю живой огонь.

Линда не отвечает.

А я больше не знаю ни одного номера на память. Возвращаю телефон.

—Марджери, мне сегодня больше ничего не нужно.

Звучит, как «мне вообще больше ничего не нужно».

Марджери смотрит на меня внимательно. Она уже видела меня в таком состоянии. Днями лежащую на кровати. Часами смотрящую в окно. Не видящую неба, не чувствующую солнечного тепла. Оживающую только тогда, когда взгляд выхватывал точки в небе, набирающие высоту. Потому что тот, кого я ждала, мог быть одной из них.

Ну же, Марджери. Мне не хуже, чем тогда. Не больнее. Потому что больнее чем тогда просто невозможно. Твоя Леди в порядке. Я выдохну и пойду дальше. Я всегда так делаю. Этот мир меня не сломает. Просто ещё один тяжёлый день...

Марджери улавливает мой посыл и кивает, хотя и не верит. Уходит, на прощание бросив на меня ещё один взгляд. Давая понять, что она рядом. Что я могу позвать её, если будет нужно. Понимая, что я не позову.

Она хороший человек. Всегда делает то, что нужно.

Линда не взяла трубку. Мне нужно попасть в Орден[1] как можно скорее. Я включаю душ, мысленно отводя десять минут, чтобы прийти в себя. Делаю воду погорячее, подставляя лицо под обжигающие струи, чтобы смыть вкус его поцелуев со своих губ, со своей кожи.

Я не буду думать о нём сегодня. Подумаю завтра. Распахну двери своего персонального Ада и отправлю туда Кристиана, целующего меня под дождём. Запах дождя. Свечу, горящую в темноте.

И его смеющиеся глаза.

Волосы тяжелеют от воды, распрямляются, полосами прилипают к коже. Я наливаю полные пригоршни мыла, тру шею, плечи, намыливаю волосы. Усталость—медленно, постепенно—скатывается с меня и утекает вместе с мыльными потёками в водосток. На её месте остаётся какая-то опустошённость.

Ноги не держат, и я тяжело сползаю на пол, цепляясь пальцами за стенки душа. Горячая вода по-прежнему хлещет по плечам, по спине, кое-как согревая сжатое комом тело.

Но мне холодно.

Всё равно холодно.

Холодно от того, что я снова одна.

Пытаюсь выдавить из себя такие нужные сейчас слёзы. Если бы я могла плакать. Как люди. Но я не плакала даже в детстве. Когда в приюте отнимали у меня игрушки. Когда забирали молоко. Когда мальчишки таскали меня за волосы.

Десять минут исчезли вместе с водоворотом воды, но единственное, на что меня хватило, —закрыть кран. Подняться сил уже не было.

Но бывает, что спасение приходит, даже если его не ждёшь.

Тихий звук шагов.

Донышко чашки, едва слышно цокающее о блюдце.

Марджери сварила мне кофе.

Принимаю чашку из её рук. Впускаю в себя знакомый запах. Горячий напиток течёт по горлу живой водой. Возвращаю чашку. Получается только кивнуть — на «спасибо» сил ещё нет.

Наконец-то встаю. Марджери накидывает мне на плечи халат, такой большой, что я тону в нём, как в махровой туче.

Ловлю её взгляд.

Страх? Неужели Марджери способна на эмоции?

Она перепутала халаты, вместо моего дав мне халат моего бывшего, и теперь боится, что сделала мне ещё хуже. А меня это странным образом успокаивает. Надо сказать ей:

—Выкинь ты его вещи. Мы уже три года как расстались. Хотя… зачем? Они три года тут валяются, поваляются ещё.

Да. Пусть остаются.

Я шлёпаю босыми ногами по мраморной плитке, направляясь в свою комнату. Белый халат волочится за мной, как королевская мантия. Марджери несёт впереди чашку, придерживая её обеими руками. Напоминает какую-то странную церемонию из Алисы в Стране чудес. Не хватает только Белого Кролика. И Чокнутого Шляпника.

—Не грусти, —сказала бы мне сейчас Алиса. —Рано или поздно всё станет понятно, всё встанет на свои места и выстроится в единую красивую схему, как кружева. Станет ясно, зачем всё было нужно, потому что всё будет правильно…

Да. Так и будет.

Рано или поздно.

Но не сегодня.

В моём гардеробе найдётся всё что угодно. Это такая форма забвения —покупать то, что тебе не нужно. Сотня пар золотых босоножек, которые никогда не покинут эти стены— это мой способ убедить себя, что пустоту внутри можно чем-то заполнить.

Одеваясь, чаще всего я выбираю что-то золотое, чёрное или красное.

Но сегодня чёрное кажется единственным вариантом.

—Спасибо, Марджери. За кофе. И… за всё.

Оборачиваюсь, только когда дверь тихо щёлкает.

Марджери не раз видела меня без кольца. А вот в Ордене никто не видел. Поэтому, стянув его, я выбираю конечной точкой свою комнату в Аббатстве. Просеиваюсь и включаю освещение только тогда, когда кольцо снова обхватывает мой палец.

Глаза ловят свет, отражённый в зеркалах. Комната не изменилась—кровать, стена из зеркальных ромбов, шкатулка на тумбочке. Золото и красный бархат. Обычная комната обычного Огненного Мага. Не моя настолько, что задерживаться тут не хочется. Ни разу не захотелось за пять лет, что я живу на Земле.

В коридоре тихо. Как на кладбище.

Я уже знаю — что-то случилось. Предчувствие ложится на плечи, касается шеи, проникает в каждый позвонок.

Я иду быстро. Комната Линды на другом этаже.

А если она умерла, пока я лежала на площади? Или, что ещё хуже, умерла, когда я развлекалась с Кристианом?

С врагом, —поправляю я себя.

В комнате Линды опущены шторы. Тяжёлый запах крови и отчаянья пропитывает холодный воздух. Аэнто сидит у постели Линды, голова бессильно опущена на грудь. Поднимает на меня глаза. Взгляд кажется безумным—он думает, что я опоздала, потому что Линда насквозь пробита ледяным осколком и совсем обескровлена. Он винит меня—потому что я пропала на два дня. И себя—потому что втянул Орден в бой.

А я понимаю, что успела — она ещё дышит.

—У тебя есть жертвенный нож? —спрашиваю на всякий случай, хотя знаю, что нет. У него ещё не тот уровень. А свой я потеряла на последнем задании.

Он не отвечает. Наверное, даже не понимает вопроса. У Линды совсем мало шансов. Постель насквозь пропитана кровью. Лучше бы они отвезли её в больницу, а не ждали меня.

bannerbanner