На одном лезвии

– Глупость несусветная, – пробормотал он, больше себе, чем ей. – Ты так реагируешь, будто рухнул мир.

– Мир не рухнул. Он просто… съехал с рельсов, – философски заметила Вера, отправляя заказ. – Куда везешь тебя? В ближайший травмпункт?

Матвей задумался на секунду. И в его глазах промелькнула тень.

– Нет. Не в травмпункт. Там вопросы, бумаги… Сразу в прессу поползёт, что Лидин попал в ДТП. – Он посмотрел на Веру. – Легче ко мне домой, у меня там аптечка. Там все, что надо для подобных случаев: йод, бинты, какая-то ерунда для швов.

Вера ошарашено уставилась на него.

– Ты предлагаешь мне самой тебя зашивать? Ты с ума сошёл? У меня даже медицинского образования нет!

– Не зашивать. Обработать и перевязать. Чтобы добраться до моего врача. Частного. Без лишних глаз.

Вера вдруг поняла: этот человек, только что заявивший о желании быть «просто Матвеем», был заперт в своей славе, как в клетке. Даже несчастный случай для него – угроза репутации.

Такси подъехало. Вера, глядя на его побелевшее от боли лицо, сдалась.

– Ладно. Тогда к тебе. Но только обработать и сразу к твоему врачу. Договорились?

– Договорились, – кивнул Матвей, и в его глазах на мгновение мелькнуло облегчение, смешанное с благодарностью. – Лермонтова, 17.

Поездка в такси прошла в молчании. Матвей сидел, уставившись в окно, сжав кулаки на коленях. Вера же чувствовала странную смесь абсурда и ответственности. Полчаса назад он был недосягаемой звездой, а теперь она едет к нему домой. Мир сошел с ума в один день.

Когда они доковыляли наконец до его квартиры, парень подрагивающей рукой достал ключи и вручил их Вере, чтобы та открыла. Девушка так и сделала, хотя ее руки тряслись от нервов побольше, чем у него.

– Аптечка в ванной, на полке, – прошипел Матвей, завалившись на пуфик в прихожей.

Вера кивнула и по интуиции пошла в нужную сторону. Она вернулась с бинтами, йодом и лейкопластырем. Матвей уже закатал штанину. Рана на бедре была глубокой, рваной, около пяти сантиметров длиной.

– Брр, – невольно вырвалось у Веры. Она закатала рукава. – Йодом будет жечь.

– Не впервой, – коротко бросил Матвей, отвернувшись.

И пока Вера, стараясь не трястись, обрабатывала ссадину на его колене и перевязывала рану на бедре, в голове у неё назревал главный вопрос. Почему он так легко доверился ей? Вера была наслышана о Лидине, как о человеке с колким языком, который решал все сам, а если кто-то лез в его проблемы, того окатывало волной нецензурной брани. Чего стоит прокат Матвея, где он упал на лёд и разбил бровь? Девушка отчётливо помнила, как в эфире показывали, как из раны кровь покрыла всю левую часть лица парня, некоторые капли попали на лёд, но фигурист продолжил произвольную программу, сказанув своей команде «На месте стоим!». И человек с таким характером позволил незнакомой девушке ему помочь? Вот так просто позволил ей оказаться у него дома?

– Готово, – наконец выдохнула она, закрепляя последнюю полоску пластыря. – Это временно. Тебе срочно к врачу.

Матвей осторожно встал, опробовал ногу. Перевязка помогала, боль стала тупее.

– Спасибо, – сказал он тихо, и в его голосе прозвучала неподдельная искренность. – Ты… не растерялась.

Он посмотрел на экран своего телефона, потом на неё.

– Врач будет через час, думаю твоя помощь мне больше не нужна, можешь идти домой.

Про дом парень, конечно, загнул, вряд ли Вера вернется к отцу, и эта мысль вызвала нервный смешок.

– Чего ты? Денег за помощь ждешь?

– Господи, нет, какие деньги. Долгая история, не вижу смысла тебя грузить.

– Думаю за час ты успеешь рассказать мне эту долгую историю.

Вера удивленно покосилась на парня, задумавшись. Делиться таким личным с человеком, которого знаешь больше часа? Так себе идейка, но именно этого девушке и не хватало – высказаться человеку, с которым, вероятно, вы больше не встретитесь.

– Можно сказать, у меня нет дома. Вернее, я туда больше не вернусь. Видишь ли, когда мою маму отравили, мой отец стал сильно пить и так и не поборол эту привычку. Он часто пропивал деньги и вещи, но последней точкой стала продажа маминых коньков, она в них выиграла Олимпиаду, они счасливые, а он так просто продал их, чтобы купить себе пару бутылок какой-то бодяги. Я не стала это терпеть и ушла из дома.

Вера тяжело выдохнула, распуская свои русые волосы, чтобы завязать их в новый хвост.

– Ну и ну, ситуация. А кто отравил твою маму?

– Мы не знаем, маме стало плохо во время тренировки, она упала замертво. Позднее в её крови нашли какое-то отравляющее вещество. Работы с расследованием проводились, но как-то это всё замялось.

– Жесть, конечно. А сколько тебе лет?

– Почти восемнадцать!

Матвей усмехнулся и цокнул языком.

– Семнадцать значит. Так и говори, а о как мои фанатки лебезишь.

Девушка закатила глаза и покорчила гримасу, передразнивая Матвея.

Матей ухмыльнулся, и Вера вдруг заметила, как это меняет его лицо – резкие, жесткие черты смягчаются, в уголках глаз собираются лучики морщинок.

– Ладно, ладно, почти совершеннолетняя, – сдался он. – И что теперь будешь делать? Где жить?

Вопрос повис в воздухе. Вера пожала плечами, пытаясь выглядеть беззаботной, но предательская дрожь в уголке губ выдавала её. Она отвернулась, делая вид, что изучает интерьер. Квартира была просторной, минималистичной и… удивительно безличной. Как номер в хорошем отеле. Ни одной личной фотографии, только несколько безвкусных абстрактных картин на стенах, которые, вероятно, выбирал дизайнер.

– Не знаю. Есть немного денег. Возможно, сниму комнату. Найду работу. Я же на что-то способна.

– Способна на героическое спасение идиотов, которые не смотрят под ноги, – заметил Матвей, поглаживая повязку на бедре. Его взгляд стал пристальным, анализирующим. – Ты сказала, мама выиграла Олимпиаду… Елизавета Краснова? По крайней мере вы с ней прям одно лицо.

Веру будто слегка ударило током. Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Но по лицу и так все было понятно.

– Я её помню, – тихо сказал Матвей, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме боли или сарказма. Уважение. – Она была… невероятной. Чистота линий, безумная высота прыжков. У неё украли не одну победу судейским сговором, но Олимпиаду она у них вырвала. Легенда.

Слёзы навернулись на глаза Веры так внезапно и неукротимо, что она не успела их сдержать. Она резко встала и отошла к окну, спиной к нему, глотая комок в горле. За её спиной воцарилось молчание. Матвей не стал лезть с утешениями, за что она была ему безмерно благодарна.

– У тебя есть коньки? – неожиданно спросил он через пару минут.

Вера обернулась, вытирая щёки тыльной стороной ладони.

– Коньки…Вот чёрт, я кажется забыла их на лавке. Ефим Борисович меня убьет…

– Эх ты, для фигуриста коньки – самое важное. Ну это поправимо. Я почему-то уверен, что у тебя от матери не только внешность.

Вера смотрела на него, не понимая, к чему он клонит. А Матвей тем временем набирал номер на телефоне.

– Алло? Сергей Петрович? Да, это я. Слушай, ты можешь подъехать не ко мне, а на каток? На «Метеор»? Нет, я…поранил ногу, нужно посмотреть. И… привези с собой свой чемоданчик для первой помощи, там побольше, чем у меня. И коньки захвати. Нет, не мои. Женские, 37-38 размера. Да.

Он положил трубку и перевел взгляд на Веру. В её глазах читался немой вопрос, граничащий с паникой.

– Твой дом – это не квартира пьяницы, который продаёт память, – твёрдо сказал Матвей. – Твой дом – там. На льду. И не важно, что тебе сегодня сказала Лариса Евгеньевна.

Вера открыла рот, чтобы то ли возразить, то ли спросить откуда он знает про ситуацию с Нейман. Но слова застряли в горле. В его словах была та самая правда, от которой нельзя отмахнуться. Горькая, колючая, но правда.

– Она ворчала про какую-то самодовольную дурочку, прежде чем я успел сказать, что ухожу из большого спорта, – ответил Лидин, словно во взгляде прочитав вопрос. – Мне уже легче, можно было и врачу не приезжать, но коньки кто-то должен тебе привезти. Считай это будет мой подарок за помощь, вместо денег. Ну что, поехали?

Вера тихо посмеялась и кивнула. В моменте ей показалось, что это всё сон или мир съехал с рельсов. Но, возможно, это были не те рельсы, по которым ей стоило ехать.

Глава 4: Договор

Стоило Вере и Матвею добраться до ледовой арены, как тут же их окрикнул хрипловатый мужской голос:

– Матвей! Калекой решил стать?

У входа в здание стоял мужчина средних лет с сумкой и фигурными коньками на плече.

– Надо же, Сергей Петрович, а вы уже тут как тут. Правда я совсем забыл вам сказать, у меня уже всё прошло, умелые руки оказали мне первую помощь.

Лицо мужчины в миг изменилось, беспокойство сменилось недоумением.

– Матвей, скажи мне честно, ты идиот? Я получается просто так сюда летел со всех ног?

– Ну как же просто так? Вы привезли коньки, которые очень мне нужны, – шатен не мог скрыть свою улыбку, подходя ближе ко входу. – Кстати, познакомьтесь. Это Вера Краснова.

Вера чувствовала себя неловко от всей этой ситуации. Она встала чуть дальше Матвея и кивнула, когда её представили.

– Вера Карчевская. У меня фамилия отца.

Парень покосился от услышанного и пожал плечами, от чего его сумка с коньками чуть не упала.

– Это ж надо так своего мужа любить, чтобы променять фамилию, которую знает вся страна.

Лидин снял с плеч мужчины женские коньки и перевесил их на плечо новой знакомой, в этот же момент перебирая связку ключей. Момент, и входная дверь ледового дворца была открыта.

– Спасибо вам, Сергей Петрович, можете теперь со спокойной душой ехать домой, а то видите, уже смеркаться начинает.

– Но, Матвей, как там твоя нога!

– До свидания, Сергей Петрович!

Может мужчина и хотел было что-то возразить, но перед его носом тут же закрылась дверь, послышался щелчок шпингалета.

Ледовая арена «Метеор» встретила безмолвной, холодной пустотой. Трибуны утопали в полумраке, лишь над самым льдом горели несколько прожекторов, отбрасывая призрачное сияние. Тишина была такой густой, что звон ключей в руках Матвея эхом разнесся по залу.

– Ну что, Краснова, – его голос, громкий и чёткий, нарушил покой. – Показывай, на что способна наследница чемпионки. Коньки надевай.

Вера, сжимая в руках новые коньки, чувствовала, как подкашиваются ноги. Страх был знакомым, липким и тошнотворным. Страх упасть, выглядеть смешно, подтвердить слова Ларисы Евгеньевны. Страх, что лёд, который был домом, теперь станет местом её окончательного провала.

– Я… не могу. Лариса Евгеньевна сказала, что у меня нет базы, я не хочу, боюсь опозориться снова.

Матвей, уже стоя на льду в своих тренировочных коньках, скользнул к борту. Его лицо в холодном свете казалось высеченным из мрамора.

– Боишься? Естественно. Все боятся. – Он оттолкнулся и, сделав мощный шаг, пошёл на разгон. – Смотри!

Он взял скорость, зашел на прыжок – и намеренно, с какой-то отчаянной театральностью, грузно шлёпнулся на лёд, прокатившись несколько метров на боку. Звук удара был оглушительным в тишине.

– Вот видишь? – крикнул он, не сразу поднимаясь. – Упал. Мир не рухнул. Лёд не треснул. Просто встал – и поехал дальше. Теперь твоя очередь. Здесь Нейман нет, она ничего тебе не скажет.

Этот дурацкий, нарочитый жест подействовал. Вера выдохнула, и часть страха ушла. Она села на лавку, быстрыми, привычными движениями натянула коньки, затянула шнурки. Лёд звал.

Первые шаги были неуверенными, тело помнило сегодняшний стресс. Но через круг мышцы ожили, память тела взяла верх. Она пошла на простые шаги, потом на вращение – чистое, быстрее, чем она сама ожидала. Лёд пел под её лезвиями.

– Элементы! – скомандовал с бортика Матвей, наблюдая за ней с прищуром, как тренер.

Вера набрала скорость. Разбег, толчок – и в воздухе чётко щёлкнул зуб лезвия о лёд. Лутц. Чистый, высокий, приземление чуть жёсткое, но уверенное. Она даже сама ахнула от неожиданности.

– Хорошо! Дальше! – крикнул Матвей, и в его голосе появились ноты азарта.

Сальхов, с хорошим выездом. Тело вспоминало, сердце колотилось уже не от страха, а от восторга. Она снова почувствовала тот самый ветер в лицо, ту самую свободу. Она обернулась к Матвею. Он стоял, опираясь на борт, и смотрел на неё так пристально, будто видел не её, а что-то сквозь неё.

В её голове зазвучала мамина музыка. Та самая, с Олимпиады. И ноги понесли её сами. Разбег. Мощный, стремительный. Внешний ребро, группа в воздухе – три с половиной оборота! Тройной аксель, чистый.

Приземление было не идеальным, с небольшой подсечкой, но она **стояла**. Она сделала это. С первой попытки, после всего пережитого сегодня.

Тишина в зале взорвалась звуком одного человека. Матвей аплодировал, резко, громко, отрывисто.

– Да! – прокричал он. – Вот оно! Вот что ты украла у мира, когда решила сдаться!

Он выскользнул на лёд и подкатил к ней. Глаза его горели.

– Теперь со мной, – сказал он, не предлагая, а приказывая. – Попробуем поддержку простенькую. Лассо.

– Что? Нет, Матвей, я…

– Я – твой партнёр. Сейчас доверяй мне.

Его руки уже легли на её талию, уверенно, сильно. И вопреки всем внутренним протестам, тело Веры откликнулось. Она позволила ему поднять себя. Невысоко, не идеально, но стабильно. Он прокрутил её и поставил на лёд. Его лицо было так близко. В нём читался не просто спортивный интерес, а расчёт, озарение.

– Нормально, – прошептал он, но не отпускал её. – Выброс должен тоже пойти, а ну-ка.

Лед под ногами стал чужим и непредсказуемым. Руки Матвея на ее талии казались и тисками, и единственной точкой опоры в этом внезапно перевернутом мире.

– Лассо – это цветочки, – сказал он, и в его голосе зазвучала та самая сталь, которая делала его королём льда. – Теперь ядро. Выброс. Ты не прыгаешь. Ты – снаряд. Я – пушка. Поняла?

Вера успела лишь кивнуть, как его хватка изменилась. Из поддерживающей она стала боевой, направляющей. Он резко развернул её спиной к своему движению, одна его рука плотно легла на её живот, чуть ниже диафрагмы, вторая укрепила хват на бедре.

– На счёт три! – скомандовал он, и Вера почувствовала, как его тело собирается в тугую пружину. – Раз, два…

На «три» не было времени подумать. Было только ощущение чудовищного ускорения. Он не просто толкнул её – он выстрелил в неё всей массой своего тела, силой ног, отчаянным рывком плечевого пояса. Мир превратился в мелькание огней под потолком и свист ветра в ушах. Потолок арены резко приблизился.

И тогда сработали инстинкты, глубоко запрятанные мышечные памяти. Тело, забывшее про страх, вспомнило, что оно умеет летать. Вера автоматически сгруппировалась в воздухе, сделала оборот, второй… Приземление было жёстким, на всю стопу, с проездом в несколько метров, но она устояла. Лезвия прочертили по льду длинный след.

Она остановилась, обернувшись. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Дыхание спёрло.

Матвей стоял в дальше от неё, застыв в позе после броска, одной рукой опираясь о колено. Он не хвалил, не критиковал. Он изучал. Его взгляд был холодным, как сканер, считывающим каждую деталь.

– Высоты маловато, – отчеканил он, словно про себя, но его слова резали тишину. – Я дал семьдесят процентов силы, боялся сломать. Не надо бояться. И ты в воздухе зажалась. Не думай о вращении. Думай о полёте. Лети, а я уже подхвачу.

Он выпрямился и медленно подкатил ближе. Его глаза уже горели не просто интересом, а азартом алхимика, нашедшего верный сплав.

– Но база… База есть, – произнёс он, и в голосе прозвучало первое, скупое одобрение. – Ты не испугалась траектории. Не попыталась выкрутиться. Доверилась импульсу. Это главное.

Он остановился прямо перед ней. На его лбу блестел лёгкий пот, но это был пот от концентрации, а не от усталости.

– Слушай, Вера. Однажды я сказал, что ухожу из одиночного катания. И я ухожу. Но я не могу совсем уйти со льда. У меня есть идея. Безумная. Такая же безумная, как этот день. Я ухожу в парное катание. И я хочу, чтобы моей партнёршей была ты.

Вера замерла, не веря своим ушам.

– Ты с ума сошёл! У меня нет опыта в парных! Ты – чемпион-одиночник! Ты…

– Я знаю, кто я! – перебил он. – И я вижу, кто ты. У тебя мощь, характер. А у меня – опыт, имя и… квартира. Большая, пустая, безликая. В которой три спальни и куча неиспользованного пространства.

Он подкатил вплотную, смотря ей прямо в глаза.

– Я решаю твою проблему с жильём. Ты живёшь у меня. Мы тренируемся день и ночь. Мы делаем невозможное. Мы создаём пару, которой ещё не видели.

– Это безумие, – выдохнула Вера, но в её голосе уже не было отказа, только ошеломление.

– Да! – загорелся Матвей. – Но это наше безумие. Ты хочешь сбежать? Беги обратно к пьяному отцу и продавленному дивану. Или хочешь выйти на лёд и заставить весь мир ахнуть? Вырвать то, что у тебя украли? Доказать всем, особенно самой себе?

Он протянул ей руку. Не для поддержки. Для договора.

– Жильё, тренеры, всё необходимое – моя забота. Твоя работа – выкладываться на льду до последней капли пота. И не оглядываться назад. Согласна?

Вера посмотрела на его руку. На лёд под ногами. На пустые трибуны, которые вдруг представились заполненными ревущей толпой. Внутри всё кричало от страха. Но где-то глубоко, под слоем боли и потерь, вспыхнула та самая искра. Искра её матери. Искра её собственной, украденной мечты.

Она не сказала «да». Она просто крепко, по-спортивному, взяла его протянутую руку. Крепкое рукопожатие было ответом.