На одном лезвии

Мари Рау

На одном лезвии

Глава 1: Выцветшее доверие

Дверь влетела в стену, выбивая из штукатурки скупую пыль. Вера не вошла – она врезалась в квартиру, сметая своим дыханием спёртый воздух дешёвого перегара и безнадёги.

Он сидел за столом, не отец, а его оболочка. Перед ним стояла полупустая бутылка, желтая жидкость в стакане. Он не вздрогнул, лишь скосил на неё мутные, наглые глаза.

– Дома, значит, звезда наша, – сипло процедил он, сделав глоток.

Девушка не стала снимать куртку. Она стояла посреди комнаты, сжимая в кармане кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогала не заплакать.

– Где мои коньки? – сказала она ровно. Ответ она прекрасно знала сама, но до последнего надеялась, что ее родной отец не может опуститься настолько низко.

– Коньки, – повторил он с нарочитым, пьяным интересом, разливая по слогам. – К маме бы своей с такими вопросами подходила. Она тоже только о «конёчках» и думала.

Удар был низкий, грязный. Мамы не было в живых уже 10 год, и это было главной раной для них двоих. Но он ковырялся в ней, когда хотел вывести её из себя. Раньше это работало. Сегодня – нет.

– Коньки. Из шкафа. Прямо сейчас, – её голос не дрогнул. Он стал холодным и острым, как лезвие.

Мужчина откинулся на стуле, изобразил задумчивость. Потом щёлкнул пальцами, будто только что вспомнил.

– А, эти… Беленькие, гламурные. Да, были. Уже нет.

В Вере что-то щёлкнуло. Ярость не вскипела, а наоборот – осела, сконцентрировалась в плотный, тяжёлый шар в самой глубине.

– Ты их продал…не верю, что ты сделал это, – беглым взглядом девушка окинула пару пустых бутылок, которые были небрежно раскиданы вокруг дивана, – тебе алкоголь дороже памяти о маме? Какая же ты сволочь!

– Я их реализовал, – парировал он, усмехаясь одними уголками губ. – Разница, дочка, принципиальная. Ты на экономике должна была научиться. Продать – это когда есть спрос. А реализовать – это когда нужно освободить ресурсы. Шкаф забит. Или ты все еще грезишь мечтами стать фигуристочкой, как твоя мама? Ты забыла, чем это кончилось, дочь? От этого спорта одни несчастья, я о тебе забочусь! Займись уже делом, настоящим, а не ерундой, которая ни к чему не приведёт. Или ты и правда думаешь, что в свои 17 лет у тебя есть шанс на спортивную карьеру?

Он сделал глоток из стакана, глядя на неё поверх края. Этот взгляд был пропитан не заботой, а едким, удушающим цинизмом.

Венера замерла. Его слова, обёрнутые в фальшивую отцовскую опеку, ударили в самое незащищённое место – в её страх, в те самые ночные сомнения, что шептали то же самое. Но вместо того, чтобы сжаться, она выпрямилась. Спина стала прямее, а взгляд – ещё холоднее.

– Заботишься? – её голос звучал почти бесстрастно, лишь лёгкая дрожь в кончиках пальцев выдавала внутреннюю бурю. – Это твоя забота? Пропивать мои вещи? Просыпаться в собственной рвоте? Делать из нашей жизни один сплошной позор? Это и есть твоё «настоящее дело»?

Она сделала шаг вперёд, и отец невольно отклонился назад.

– Ты не имеешь права говорить о маме. Ни слова. Ты не имеешь права произносить слово «несчастье». Ты и есть наше несчастье. Единственное, от чего она, наверное, и спаслась, уйдя со льда. От тебя.

Он побагровел. Наглость сменилась злобой. Он швырнул стакан на пол, и тот разбился, забрызгав их ноги жёлтыми брызгами и осколками.

– Ах, так?! Да я на трёх работах горбатился, чтобы её блестящие коньки оплачивать! Чтобы вас обеих кормить! А она… она витала в облаках и в итоге разбилась! Буквально! И ты на тот же путь лезешь! Эгоистка!

Она тяжело дышала, грудью поднимая воздух, отравленный его ложью. Потом резко выдохнула и обвела комнату взглядом – грязной, пропахшей нищетой и безысходностью.

– Твоя «забота» закончилась. Сейчас. Я забираю из этой квартиры всё, что купила на свои деньги. А потом я ухожу. И если ты когда-нибудь снова прикоснёшься к тому, что моё, я вызову не полицию. Я вызову социальную службу и психиатрическую бригаду. Пусть решают, что делать с неадекватным алкоголиком, представляющим опасность. Для себя. И для окружающих.

Она повернулась и направилась к своей комнате, к тому самому шкафу. Её шаги были твёрдыми, чёткими, отбивающими такт её новой, безжалостной решимости. Насчет «все, что я купила за свои деньги» девушка конечно загнула, поэтому в сумку летело все, что казалось необходимым на первое время, но вот, что точно не вписывалось в этот перечень, так это рамка с фотографией. Выцветшее фото. Озеро. Лёд. Мама, почти силуэт в спортивной куртке, крепко держит за руки маленькую Веру на первых коньках, а на самой матери были те самые коньки, которые стали «хламом в шкафу» для мужчины, который делал этот снимок, а после произнес фразу, которую Венера уже вряд ли забудет: «будущая чемпионка растет, прям как мама».

Сердце пронзила ноющая тоска по годам, когда в семье всё было хорошо, мама была жива, а отец еще был похож на человека, но сразу же она сменилась на ненависть, не на отца, на судьбу, которая поступила так коварно.

Сумка была собрана, а окончательное решение принято. Девушка окинула своими голубыми глазами серость вокруг себя, пытаясь не заострять внимания на пьяную отцовскую фигуру, который уже был в отрубе.

– Я не вернусь, – тихо пробормотала Вера, скорее уверяя в этом себя, после уверенно направляясь к входной двери.

Вечерние пейзажи не цепляли, не хотелось видеть перед собой даже темноту, хотелось куда-то себя деть, мысли были заняты вопросом "Что же теперь делать?", а ноги вели в место, которое уже стало вторым домом – крытый каток неподалеку от дома, где ранее тренировалась ее мать.

После школы, не желая идти домой, Вера всегда ходила сюда. Это позволило ей сблизиться с работником котка Ефимом Борисовичем, который в девочке явно видел фигуру внучки, которой у него никогда не было, но он очень ее хотел. Вот и сейчас девушка спешила туда, с психом в движениях то поправляя свои светлые волосы, то лямку рюкзака, который постоянно съезжал с плеча из-за куртки.

В помещении уже не горел свет, но стоило женской тонкой руке постучать по окну сторожки, как тут же стало заметно, что мужская фигура засуетилась и знакомое лицо показалось в по ту сторону. А дальше и свет загорелся, и служебная дверь распахнулась.

– Верочка, что ты тут делаешь? в такую погоду, в такой час! – сразу же затараторил хрипловатым голосом старик, не успев еще до конца закрыть дверь.

– Я…я хотела у вас попросить переночевать. Может у вас будет комната, да даже служебная коморка какая-нибудь, до завтрашнего утра.

Прежде чем дать ответ, Ефим Борисович шустро пихнул девушку в здание, закрывая за собой дверь.

– Конечно, Вер, о чем разговор. Но… почему ты не дома? Папашка опять загулял?

– Я… больше туда не вернусь. Завтра я пойду к Ларисе Евгеньевне, надеюсь, что меня примут в штаб, ну или в крайнем случае помогут на первое время…они с моей мамой как никак были хорошими подругами…Да и она сама говорила, что если мне понадобиться ее помощь, я всегда могу к ней обратиться!

Сторож заметно изменился в лице, стал более серьезным, но почти сразу же как-то криво натянул привычную легкую улыбку.

– Девочка моя, ты очень способная, я хоть ничего толком и не смыслю в большом спорте, но…я часто слышу, как такие же девчонки как ты рыдают от отказа этой твоей Ларисы Евгеньевны. Она суровая, деловая женщина, да и сколько прошло с ее обещания? Десять лет? – последовал тяжевый выдох – я это к тому, чтобы ты сильно не расстраивалась в случае отказа, я всегда тебе помогу, ты мне уже как родная и я не могу оставить тебя в беде.

– А я уверена, что меня ждет совсем другая жизнь!

Глава 2: Закон подлости

Солнце подало первые лучи через тонкие шторы и тяжелые веки неохотно открылись, пытаясь сфокусировать зрение на том, что перед глазами. Не успела картинка полностью сформироваться, как Ефим Борисович услыхал скрежет, схожий на скрежет лезвия коньков по льду, а после четко послышалось «Блин!» очень знакомым женским голосом.

Пожилой мужчина вышел из сторожки и направился к катку. Как он и предполагал на нем уже во всю раскатывалась Вера. Оглядев ее с ног до головы, сторож подметил следы ледяной стружки на черном костюме.

― Звезда моя, всё себе уже отбила?

От неожиданности девушка резко повернулась в сторону источника голоса, но не учла, что стоит не настолько устойчиво для таких маневров, от того тут же повалилась на бок.

– Ой! Теперь да…

Без раздумий, одним движением перекатывается на колени, ставя лезвие конька на лед зубцом вперед, чтобы зацепиться. Переносит вес на опорную ногу, мышцы бедра напрягаются, корпус подается вперед для баланса. Встает легко, почти пружинно, сразу в низкую стойку, руки слегка в стороны для устойчивости. Пару секунд проверяет равновесие, переминаясь с ноги на ногу, словно притоптывая. Сдувает прядь со лба и направляется к бортику, где Ефим Борисович застал её врасплох.

– Я ночью изучала, как и когда мне показаться Ларисе Евгеньевне и нашла идеальную возможность! Мне осталось только оттачить элементы в программе, чтобы все было идеально! Я уверена, что меня примут. Несмотря на то, что я в новых коньках. Я же могу на денек одолжить те, что из проката?

Ефим Борисович не смотрел на ситуацию так фанатично, наоборот, это вызывало у него беспокойство, но он не мог в миг потушить тот огонь в глазах Веры, поэтому усмехнулся и хлопнул ее по плечу.

– Ты очень целеустремленная девочка и всё у тебя будет, даже если в этот раз не повезет.

Легко улыбнувшись, Вера спокойно кивнула и, задумавшись о чем-то, перевела взгляд на цифровое табло, которое в свободное от матчей время показывало сегодняшнее число и время.

– Уже девятый час, мне пора собираться! Пожелайте мне удачи!

Девушка готова была выпрыгнуть с катка сразу в коньках, но все же решила их снять, устроившись на лавке.

Ловко расшнуровав коньки, Вера бережно уложила их в сумку. Движения были быстрыми, точными, но в них читалась не суетливость, а сосредоточенность пилота перед вылетом. Она снова представляла себе предстоящий разговор – каждую фразу, каждый жест.

Ефим Борисович молча наблюдал, прислонившись к бортику. Его пальцы сами собой нащупали в кармане ключи, тяжелую, холодную связку. «Наверное, зря не отговорил», – мелькнуло в голове. Но он видел, как эти ранние тренировки в кромешной темноте, когда каток был закрыт для всех, но открыт для нее по старой дружбе, закалили не только ее мышцы, но и волю. Такую волю не остановить.

– Удачи, – сказал он наконец, и в его хрипловатом голосе прозвучала отцовская мягкость. – Только смотри, головой крути. И слушай, что тебе скажут. Не только себя.

– Слушаюсь, командир! – Вера встала, перекинула сумку через плечо и приложила руку к голове по-армейски. Ее улыбка была солнечной и беззаботной, но в глазах горела сталь.

Она вышла за ворота катка, и холодный утренний воздух обжег разгоряченные щеки. Город только просыпался. Вера шла быстрым, летящим шагом, не замечая, как ее дыхание превращается в маленькие облачка. В голове прокручивалась программа. Волчок, тулуп, риттбергер, каскад, дорожка… И главное – аксель в три с половиной оборота, который девушка отработала сама, по видео прокатов известных фигуристок. Прыжок не всегда у нее получался, но именно сегодня она верила, что удача будет на ее стороне.

Дорога до школы фигурного катания Ларисы Нейман заняла около 10 минут, но стоило учесть, что Вера неслась, не замечая ничего вокруг себя. Вот уже ей навстречу шли ученики Ларисы Евгеньевны, их можно было отличить по олимпийкам с вышитой эмблемой школы. Девушка почти не обращала на них внимания, но одна случайная фраза от незнакомых девочек между собой, заставила запереживать:

– Лариса Евгеньевна сегодня зверь! Ну как она так может, она никогда такого себе не позволяла!

Не позволяла чего? Этот вопрос завис в воздухе. Но Вера была уже у главного входа, и отступать было поздно.

Открыв тяжелую дверь и проморгавшись от резкой смены освещения, девушка огляделась вокруг. Это она! Неподалеку от поста охраны стояла Лариса Евгеньевна Нейман. Она ничуть не изменилась за 10 лет, даже морщин на лице не прибавилось. Все то же белое каре, стрелки, которые легко было увидеть даже с данного расстояния и очки, которыми женщина всегда дорожила и носила при себе на цепочке, когда они были ей ни к чему на голове.

– Лариса Евгеньевна! – Вера тут же быстрым шагом направилась к знакомой фигуре, совсем не смутившись, что в этот момент тренер говорила с другим человеком. – Я Вера Карчевская. Вы меня помните?

По лицу Нейман было заметно, как она с раздражена, но все же перевела взгляд в сторону голоса. Она слегка прищурилась, оценивающе оглядев девчонку перед ней.

– Во-первых, здраствуйте, а во-вторых, нет, я вас не помню.

С лица веры пропала нервная улыбка и она сделала шаг назад.

– Но как же… Вы с моей мамой хорошо общались и на её похоронах вы сказали, что я могу обратиться к вам, если мне понадобиться помощь. Ну, Елизавету Краснову помните?

– Краснова? Я её и не забывала. Глупостью было дать своей дочери фамилию непутёвого отца, – Голос Ларисы стал задумчивее, но она быстро пришла в себя. – И в чём же тебе нужна моя помощь?

Все заготовленные фразы мигом вылетели из головы от поставленного вопроса, не помогли прогоны воображаемых диалогов.

– Я бы хотела, чтобы вы приняли меня в свой штаб. Я долго тренировалась, я вас не разочарую, только прошу посмотрите мою программу! Я сама её ставила, и я в ней уверена.

Тренер едва изменилась в лице, но было видно, что она мало заинтересована в затее Веры, но видимо данное обещание не позволило дать резкий отказ.

– Ну что, Вера, прошу на лед, – Нейман махнула рукой, показывая направление до катка. – Но учти, если ты бездарность, я ничего не смогу поделать, моя школа не проходной двор.

Вера не считала себя бездарностью, а потому мельком улыбнулась и пошла, куда ей указали. Шаг стал легче и уверенее, чуть ли не вприрыжку.

Вера сбросила чехлы с коньков у бортика, сделала несколько глубоких вдохов и вышла на лед. Лед был идеален, только что залитый. Она проехала круг, привыкая к пространству, чувствуя, как лед отзывается на каждый толчок. В углу катка, прислонившись к бортику и скрестив руки на груди, стояла Лариса Евгеньевна. Ее лицо было невозмутимо.

– Покажи все, что умеешь, – донесся до Веры ее голос, лишенный эмоций.

Девушка кивнула, отъехала на центр и замерла, закрыв на мгновение глаза. В голове зазвучала музыка из ее воображаемой программы. Она начала.

Первые элементы дались легко – волчок быстрый и четкий, каскад тулуп-риттбергер отточенный, дорожка шагов энергичная и с хорошей скоростью. Она ловила взгляд тренера и видела в нем лишь холодную оценку, без одобрения, но и без разочарования. Это придавало ей азарта. Все шло по плану.

И вот подошла кульминация – тройной аксель. Самый сложный прыжок, ее гордость и ее демон. Место для него она выбрала на дальнем конце катка, чтобы был разгон. Сердце колотилось где-то в горле, но в нем была не паника, а лихорадочная уверенность. Сегодня получится. Обязательно.

Она набрала скорость, почувствовала мощь в ногах. Вдох. Выдох. Толчок с внешнего ребра левой ноги, мах правой, мощный закрут…

Воздух свистел в ушах. Она закрутилась в стремительном вихре, отсчитывая в мозгу обороты: один, два, три и чуть-чуть… И тут, в момент приземления, что-то пошло не так. Опора ушла из-под правого конька. Он соскользнул, не вцепившись в лед должным образом. Вера отчаянно попыталась выровняться, взмахнув руками, но инерция была уже неумолима.

Она ударилась о лед всем телом, тяжело и глухо. В ушах зазвенело. На секунду мир сузился до белого, холодного сияния под щекой и огненной боли в лодыжке.

Тишина в ледовом зале стала оглушительной. Лишь далекий гул холодильных установок.

Вера, превозмогая головокружение и стыд, жгучий, как ожог, попыталась подняться. Она встала, отряхивая лед с рукава, не смея поднять глаз на тренера.

Лариса Евгеньевна не двинулась с места. Она наблюдала за этой неудачей с тем же ледяным спокойствием.

– Доезжай программу до конца, – раздался ее ровный голос. В нем не было ни сочувствия, ни раздражения.

Но магия рухнула. Все, что было после – обязательные вращения, еще одна дорожка – Веру делала на автомате, механически, с пустой головой и каменным сердцем. Энергия, летящий шаг, вера в себя – все это осталось лежать там, у бортика, разбитое вдребезги вместе с неудавшимся прыжком.

Она закончила программу, подъехала к тренеру и остановилась, глядя себе под ноги. Дышла тяжело, и теперь облачка от дыхания казались ей последними клочьями ее радужных надежд.

Лариса Евгеньевна молчала несколько секунд, будто давая ей самой осознать масштаб провала.

– Техника у тебя грязная, – наконец произнесла она, и каждое слово падало, как тяжелая капля. – База слабая. Прыжки без понимания правильной техники. Риттбергер с недокрутом, на грани. А этот аксель… – Она сделала небольшую паузу, и Вера почувствовала, как сжимается сердце. – Это не прыжок. Лучше бы не заходила на него, раз не умеешь. У тебя нет фундамента.

Вера подняла на нее глаза. Она попыталась что-то сказать, найти оправдание, но тренер мягко и бесповоротно подняла руку, останавливая ее.

– Я дала слово посмотреть. Я посмотрела. Моя школа – не для самоучек, которые думают, что могут прыгнуть выше головы, не отработав азы годами. Это не проходной двор, я тебе говорила. – Лариса Нейман поправила очки на цепочке. Ее взгляд смягчился на долю секунды, но не сожаления ради, а скорее с усталой решимостью. – Я помню свое обещание. Но помочь я могу только тем, у кого есть база, с которой можно работать. У тебя есть только амбиции, и они слепы. Иди в любительскую секцию, отрабатывай базовые ребра. Ты слишком старая для серьезного спорта, чтобы начинать с нуля.

Она повернулась, чтобы уйти, но, сделав шаг, обернулась.

– И запомни, здороваться надо. Это первое правило. В спорте и в жизни.

Тяжелая дверь за тренером закрылась беззвучно. Вера осталась стоять у бортика одна. Холод льда, который еще недавно был ее стихией, теперь проникал сквозь тонкую ткань тренировочного костюма, добираясь до самых костей.

Коньки не хотели сниматься, то шнурок зацепиться за лезвие, то рука соскользнет с основания.

Девушка медленно направилась к выходу. Девочки в олимпийках с вышитой эмблемой проходили мимо, перешептываясь, бросая на нее быстрые, любопытные взгляды. Она больше не летела. Она просто шла, волоча за собой разбитую мечту и осознание того, что путь, который казался ей предначертанным, оказался всего лишь тупиком, куда она сама себя загнала.

Что-то её задержало, прежде чем окончательно уйти. Хотелось хотя бы напоследок оглядеть все вокруг, а потому она завернула в другую сторону от входных дверей, направляясь по коридору, на стенах которого весели фотографии с чемпионатов. Вера рассматривала их, плавно проводя взгляд от одной рамке к другой, пока не заметила угол. Девушка инстинктивно сделала резкий шаг назад и прислушалась.

За углом вели беседу. Мужской и женский голос. И женский голос был уже знаком – это Нейман. Вера знала, что подслушивать не хорошо, но любопытство взяло верх, поэтому она аккуратно прильнула плечом к стене.

Вера замерла, затаив дыхание. Голос Ларисы Евгеньевны звучал с непривычной для нее интонацией – не холодной и отстраненной, но сдавленной, будто под тяжестью. В ее словах слышалось нечто большее, чем просто раздражение.

– Матвей, я не могу этого принять. Ты говоришь о кризисе, об усталости. Это поправимо. Мы сменим программу, пригласим нового хореографа. Но уходить… сейчас?

– Лариса Евгеньевна, это не кризис. Это осознание. Я выполнил всё, что мог. Дважды чемпион страны, призер этапов Гран-при… Дальше – только Олимпиада. И я понимаю, что не хочу её. Не хочу этих четырёх лет каторжного труда ради двух программ, где от тебя ждут только пятого прыжка в четыре оборота. Спорт… он перестал быть полётом. Он стал бухгалтерией. Подсчётом баллов, сил, травм. Мне двадцать два. Я хочу узнать, кто я кроме Матвея Лидина, фигуриста.

– Кто ты кроме фигуриста? – Голос Нейман дрогнул от невероятного усилия. – Ты – лучший. Лучший в сборной, лучший, кого я вырастила за последние пятнадцать лет! Ты – лицо школы, её живое доказательство. Ты не имеешь права так просто взять и сдаться! На тебя смотрят мальчишки. Твоё имя – бренд. Ты думал об этом?

– Я думал. И понял, что этот «бренд» меня душит. Я устал быть «лучшим фигуристом сборной». Я хочу быть просто Матвеем. Который не боится упасть на простом тройном, потому что это конец света для спортивной газеты. Который может поехать в отпуск не в горы для ОФП, а на море. Просто так.

Раздался звук, будто Лариса Евгеньевна с силой оперлась о стену.

– Ты бросаешь не только себя. Ты бросаешь команду. Меня. Твоих партнеров по сборной, которые равняются на тебя. Что я скажу федерации? Что наш лучший фигурист… ушёл искать себя? Нас высмеют!

– А разве дело только в финансировании и репутации? – В голосе Матвея прорвалась боль. – Когда-то вы мне говорили, что главное – это огонь внутри. Что без него все техника – мертва. Огонь погас, Лариса Евгеньевна. Я прихожу на лед и не чувствую ничего, кроме тяжести. Даже когда всё получается. Особенно когда всё получается. Потому что я знаю – завтра нужно будет сделать это ещё лучше. И послезавтра. И всегда. Без конца. Я не могу так.

– Ты можешь! – в голосе тренера прозвучала отчаянная, почти материнская строгость. – Ты обязан. У тебя талант, который даётся раз в поколение. Это не твоя собственность, чтобы её так просто… хоронить! Это ответственность!

– Я уже принял решение. Я сообщил федерации о приостановке выступлений на неопределённый срок. Простите. – Шаги Матвея зазвучали твёрже и приближались к Вере.

Девушка не знала куда ей себя деть, она успела только отойти от стены, как увидела перед собой высокого худощавого парня, который своим карие глаза сразу устремил на незнакомку.

Он лишь недовольно цокнул и взял ее за плечо, направляясь вместе с ней к выходу, даже в моменте непринужденно попрощавшись с охранником.

Матвей оглядел улицу, в поисках знакомых лиц у прохожих, а потом спокойно проговорил:

– Любопытной Варваре на базаре нос оторвали. Слыхала?

– Я не Варвара, я Вера. И вообще я просто проходила мимо, – побурчала Карчевская, одёргивая плечо.

– Вот считай и познакомились, Вера. Моё имя ты явно и так наглым образом подслушала.

Парень наконец опустил взгляд на девушку справа от себя, а она тут же встретилась с ним глазами, сводя брови у переносицы.

– Откуда ты такая нарисовалась? Явно не здесь учишься.

– Долгая история, но я здесь вряд ли еще окажусь.

– Какое совпадение, я надеюсь, что мой сегодняшний визит в эти стены стал последний.

Матвей кивнул на прощание и повернул за угол, а Вера заковыляла в сторону своего дома. Прошла пару кварталов, погруженная в свои мысли, когда ее нагнал резкий звук тормозов и глухой удар. Не громкий, не аварийный, но отчётливый – будто машина резко остановилась, а что-то мягкое ударилось о капот.

Она обернулась. На дороге у тротуара стояло такси. А перед ним, согнувшись и держась за колено, стоял… Матвей Лидин. Его лицо исказила гримаса боли. Водитель выскочил из машины, испуганно жестикулируя.

– Да я же не виноват! Он прямо под колёса бросился, смотря в телефон!

Глава 3: Съехавшие рельсы

Вера бросилась обратно, только потом осознавая, что произошло. Матвей попытался выпрямиться, сделал шаг и чуть не упал, резко схватившись за капот автомобиля, чтобы сохранить равновесие.

– Всё в порядке, – сквозь зубы процедил он водителю. – Моя вина, не смотрел… Просто уезжайте.

Водитель, бормоча что-то недовольное, забрался в машину и уехал. Матвей остался стоять, явно не зная, что делать дальше. Он попытался опереться на травмированную ногу и резко выдохнул от боли.

– Тебе нужно в травмпункт, – твердо сказала Вера, когда подбежала к новому знакомому. – Ты можешь идти?

– Могу, – отрезал он, но следующий шаг показал обратное. Чтобы заглушить резкую боль, он нервно посмеялся.

– Перестань геройствовать, – Вера сменила тон, делая его тверже. Её собственное фиаско отступило перед очевидной бедой. – Держись за меня. Вызовем такси.

Матвей хотел было возразить, но увидел её решительный взгляд и сдался. Он перевел руку на её плечо, используя её как живую трость. Они медленно, мелкими шажками добрались до ближайшей лавочки.

– Подожди здесь, – приказала Вера. – Я вызову машину.

Пока она искала в телефоне приложение такси, Матвей сидел, стиснув зубы, и разминал колено. Брюки на бедре быстро темнели от крови.