Клятва Цветущей Сакуры

Ласточкин первым нарушил молчание.

— Нам всё же придётся дочитать её, — сказал он. — И желательно до того, как кто-то решит подкинуть вторую.

— Спасибо за оптимизм, — сухо отозвалась Алессана. — Он очень поддерживает.

Она аккуратно подтянула к себе блокнот и раскрыла его на чистой странице. Почерк её был чётким, почти каллиграфическим, но сейчас в нём чувствовалась напряжённость.

— Итак, — произнесла она. — Если альбом — контракт, а язык — ханакотоба… значит, каждый раздел — условие.

— Или предупреждение, — добавил он.

— Или угроза.

Он кивнул.

— Начнём с последней страницы, которую успели просмотреть до… ароматических сюрпризов.

Алессана осторожно коснулась края книги, но не развязала ленту.

— На этот раз — в перчатках и с открытым окном, — заметила она.

— И с моим пристальным надзором, — добавил Ласточкин.

— Вы будете стоять рядом и сурово смотреть?

— Именно. Это моя лучшая рабочая техника.

Она медленно развязала ленту. Книга раскрылась с тихим сухим шорохом. На этот раз никакого запаха не было — только пыль, бумага и едва уловимый аромат старого клея.

Оба одновременно выдохнули.

— Уже прогресс, — пробормотал Ласточкин.

Алессана перевернула страницу.

На развороте был изображён букет — тщательно прорисованный, почти ботанически точный. Белые камелии, ветви глицинии, тонкие стебли ириса.

— Камелия, — тихо сказала она. — В ханакотоба — доверие. Но белая… ещё и прощание.

— Отличное сочетание для контракта, — заметил он. — Доверяю, но прощаюсь заранее.

Она провела пальцем вдоль рисунка глицинии.

— Глициния — преданность. И… зависимость.

— Звучит уже тревожнее.

— Ирис, — продолжила она. — Послание. Или… тайна, которую нужно передать.

Она подняла взгляд на Ласточкина.

— Это не просто декоративный букет.

— Это формулировка, — тихо сказал он.

Алессана кивнула.

— «Доверие и преданность при передаче тайны. Но с возможным прощанием». — Она задумалась. — Это похоже на условия сотрудничества.

— Или на предупреждение тем, кто подпишет.

Она перевернула страницу.

Следующий рисунок был менее изящным. Ветви сливы, переплетённые с чем-то колючим — возможно, барбарисом. Между ними — одинокий цветок красной гвоздики.

Алессана нахмурилась.

— Слива — стойкость. Начало после зимы.

— Оптимистично.

— Барбарис… — она замолчала. — Горечь. И защита.

— Уже менее оптимистично.

— Красная гвоздика… — Она тихо выдохнула. — Обязательство. Иногда — кровь.

Ласточкин медленно скрестил руки.

— То есть… «Начало, защищённое горечью, закреплённое кровью»?

— Примерно так, — тихо сказала она.

В комнате стало прохладнее. Или им просто так показалось.

Алессана закрыла книгу на секунду, словно давая себе передышку.

— Чем дальше, тем менее это похоже на романтический язык цветов, — сказала она.

— Это никогда им и не было, — ответил он мягко. — Просто хорошо замаскированный юридический текст.

Она посмотрела на него.

— Вы удивительно спокойно реагируете на мысль о тайном контракте, написанном цветами и закреплённом… чем бы там ни было.

Он пожал плечами.

— После сегодняшнего дня меня сложно удивить. К тому же, — добавил он чуть тише, — я не один это читаю.

Алессана опустила взгляд, но уголки её губ дрогнули.

— Это должно звучать ободряюще?

— Это и есть ободряюще.

Она ещё мгновение смотрела на него, будто пытаясь решить, шутит он или говорит всерьёз. Потом тихо вздохнула и вновь раскрыла книгу.

— Ладно, — сказала Алессана. — Давайте дочитаем до конца. Пока нас окончательно не запугали цветами.

Ласточкин чуть отступил, позволяя ей работать, но взгляд его оставался внимательным и сосредоточенным.

Следующие страницы были почти пустыми. Лишь редкие одиночные изображения: ветка сакуры, один лепесток, тонкая линия туши, похожая на подпись. И снова сакура — уже с опавшими цветами.

Алессана замерла.

— Сакура, — произнесла она тихо. — Здесь она повторяется чаще, чем остальные.

— Значит, ключевая, — сказал он.

Она кивнула.

— В ханакотоба сакура — мимолётность. Красота, которая длится недолго. И… — она задумалась, — обещание, данное на время.

— Временный договор?

— Или союз, пока он выгоден.

Она перевернула последнюю страницу.

Там был только один рисунок: ветвь сакуры, под ней — маленький запечатанный конверт, нарисованный так тщательно, будто художник хотел, чтобы его заметили.

— Конверт… — прошептала она.

— Условие передачи? — предположил Ласточкин.

Алессана провела пальцем вдоль рисунка.

— Или место хранения.

— Или предупреждение: откроешь — подпишешься.

Она закрыла книгу медленно, почти торжественно, и снова перевязала её лентой.

Воцарилась тишина.

Ласточкин опёрся о край стола.

— Итак, — сказал он. — У нас есть контракт, написанный цветами. Тайное общество, которое явно не хочет, чтобы мы его читали. И кто-то, кто уже перешёл от намёков к прямым действиям.

— Очень вдохновляюще звучит, — заметила Алессана.

— Я стараюсь.

Она сняла перчатки и аккуратно сложила их рядом с книгой.

— Нам нужно будет переписать всё, что мы расшифровали, — сказала она. — Системно. Как юридический текст.

— Сделаем.

Он помолчал. Потом чуть наклонил голову, будто раздумывая.

— Но сегодня… хватит.

Алессана подняла взгляд.

— Хватит?

— Да. — Он слегка улыбнулся. — Даже самые стойкие исследователи имеют право на… неделовые решения.

Она прищурилась.

— Это звучит подозрительно.

— Возможно.

Он оттолкнулся от стола и сделал шаг ближе. Не слишком близко — ровно настолько, чтобы не нарушить её пространство, но и не оставаться на безопасной дистанции.

— Завтра мы продолжим. С Миртой, архивами и всем этим… цветочным юридическим кошмаром. А сегодня — нам стоит немного выдохнуть.

— Выдохнуть где? — спросила она осторожно.

Он чуть склонил голову, словно обдумывая формулировку.

— Не в кафе, — сказал он. — И не в офисе. Есть одно место… где сейчас цветёт ранняя вишня.

Алессана замерла.

— Вишня?

— В оранжерее Ботанического сада. Там открыли зал с японской коллекцией. — Он сделал паузу. — Хотите… посмотреть на те самые цветы, которыми нас сегодня шантажировали?

В его голосе звучала лёгкая ирония, но под ней — почти незаметное волнение.

Алессана медленно выдохнула.

— Вы приглашаете меня на… исследовательскую прогулку?

— Разумеется. Исключительно в научных целях.

— Конечно.

Она чуть повернула голову, скрывая улыбку.

— И там… точно не будет книг с запахом миндаля?

— Я проверю каждое дерево лично.

— Тогда, — сказала она мягко, — звучит как разумный план.

Они одновременно замолчали, будто осознавая, что только что произошло. Это было неофициально. Не по протоколу. И совершенно не по делу.

И всё же — неизбежно.

Ласточкин кивнул на книгу.

— Закрываем на сегодня?

— Закрываем.

Снаружи тихо шелестел ветер, и где-то в темноте словно уже начинали распускаться первые лепестки будущей ночи.

Завтра их ждали архивы, тайные договоры и люди, которые слишком вежливо улыбались.

А сегодня впереди была оранжерея. И вишня, которая цветёт недолго.

Сакура под стеклом

Вечер уже окончательно опустился на город, когда они вышли из лавки.

Дверь тихо щёлкнула за спиной Алессаны, и она на секунду задержалась на ступеньке, позволяя прохладному воздуху коснуться лица. После густого запаха бумаги, туши и старых цветов улица казалась неожиданно прозрачной.

Ласточкин стоял рядом, засунув руки в карманы пальто, будто пытаясь выглядеть спокойнее, чем чувствовал себя на самом деле.

— Если мы сейчас обнаружим, что оранжерея закрыта, — сказала Алессана, — это будет крайне символично.

— Она открыта до позднего вечера, — ответил он. — Я проверил.

— Разумеется, проверили.

Они пошли рядом, не торопясь. Город вокруг жил своей жизнью: редкие машины, светящиеся витрины, тёплый шум разговоров из кафе. Всё это казалось почти нереальным после дня, наполненного чужими тайнами и ядовитыми намёками.

Некоторое время они шли молча.

— Вы правда думаете, что это было покушение? — спросила она наконец.

Ласточкин не сразу ответил.

— Думаю, это было предупреждение, — сказал он тихо. — Очень чёткое. И очень… демонстративное.

— «Мы можем дотянуться до вас где угодно»?

— Именно.

Она чуть сжала губы.

— Прекрасно. Значит, меня теперь официально считают достаточно опасной, чтобы травить.

— Или достаточно ценной, чтобы запугивать.

Она искоса посмотрела на него.

— Вы умеете утешать.

— Стараюсь соответствовать ситуации.

Они свернули к ограде ботанического сада. За коваными воротами уже мерцал мягкий свет дорожек. Стеклянные павильоны оранжерей поднимались в темноте, словно светящиеся корабли.

Алессана замедлила шаг.

— Красиво, — сказала она почти шёпотом.

— Да.

Он посмотрел не на оранжереи.

На неё.

Но тут же отвёл взгляд.

Они прошли через ворота и направились по освещённой дорожке. Под ногами тихо шуршал гравий. Воздух становился теплее с каждым шагом к стеклянным павильонам.

Внутри центральной оранжереи было почти пусто.

Тёплый влажный воздух мягко обнял их, когда они вошли. Стеклянный купол высоко над головой собирал свет ламп и превращал его в мягкое золотистое сияние. Листья отражали его, будто покрытые лаком.

И там, в глубине зала, действительно цвели вишни.

Невысокие деревья, аккуратно высаженные вдоль дорожки, были усыпаны бледно-розовыми цветами. Лепестки казались почти прозрачными в тёплом свете. Некоторые уже падали на плитку, образуя мягкий ковёр.

Алессана остановилась.

— Они настоящие… — произнесла она.

— Конечно.

— После всего сегодняшнего дня я ожидала, что они окажутся бумажными.

Он усмехнулся.

— Если они начнут подписывать контракты, мы немедленно уходим.

Она тихо рассмеялась.

Звук смеха растворился в тёплом воздухе оранжереи, и впервые за весь день напряжение в её плечах заметно ослабло.

Они пошли медленнее, почти синхронно, словно боялись нарушить хрупкую тишину.

Лепестки падали с тихим шелестом. Где-то в глубине павильона капала вода.

И всё это казалось отдельным миром — миром, где никто не подбрасывает книги с ядом и не шифрует угрозы в цветах.

По крайней мере… на несколько часов.

Они остановились у первой вишни.

Алессана осторожно коснулась пальцами тонкой ветви, будто проверяя, не исчезнет ли она от прикосновения. Лепестки чуть дрогнули и один медленно упал ей на рукав.

— Если это сон, — сказала она, — то довольно качественный.

— Я бы тоже предпочёл, чтобы всё остальное оказалось сном, — ответил он.

Она повернулась к нему.

— Вы всё ещё злитесь.

— Да.

Он не стал отрицать.

Ласточкин стоял рядом, но плечи его были напряжены, будто он всё ещё находился в той лавке, где запах миндаля внезапно стал слишком реальным.

— Я не привык, — сказал он тихо, — что людей, с которыми я… работаю, пытаются отравить. Это плохо влияет на мою репутацию.

— Конечно. Чисто профессиональное возмущение.

— Исключительно.

Она улыбнулась.

— А если честно?

Он посмотрел на неё прямо.

— Если честно, я испугался.

В тёплом воздухе оранжереи эта фраза прозвучала неожиданно отчётливо. Без сарказма. Без защиты.

Алессана моргнула.

— За меня? — спросила она мягче.

— За ситуацию, — ответил он автоматически.

Она молча подняла бровь.

Он вздохнул.

— Да. За вас.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Без напряжения. Без необходимости что-то скрывать.

Потом она отвела взгляд и снова посмотрела на цветущие ветви.

— Знаете, — сказала она, — в ханакотоба вишня означает мимолётность. Красоту, которая длится очень недолго.

— Обнадёживающе.

— Зато честно.

Она провела пальцами по лепесткам.

— Всё, что важно, обычно хрупкое. И временное. Поэтому люди так цепляются за него.

Ласточкин стоял рядом, слушая. Ему казалось, что голос Алессаны меняет сам воздух вокруг — делает его мягче, спокойнее.

— А что означает… — он замялся, — доверие?

Она задумалась.

— В цветах? — спросила она.

— В жизни.

Алессана повернулась к нему.

— Доверие — это когда ты стоишь рядом с человеком и понимаешь, что он не воспользуется твоей уязвимостью, даже если может.

Он тихо усмехнулся.

— Очень неудобная концепция для моей профессии.

— Зато полезная для жизни.

Они сделали ещё несколько шагов между деревьями. Лепестки мягко хрустели под подошвами.

— А что для вас дом? — спросил он вдруг.

Вопрос прозвучал неожиданно даже для него самого.

Алессана остановилась.

Долго не отвечала.

— Раньше, — сказала она наконец, — я думала, что дом — это место. Магазин. Комната. Город. Что-то постоянное.

Она посмотрела на стеклянный купол над головой.

— А теперь… кажется, это состояние. Когда тебе не нужно постоянно оглядываться.

Он слушал молча.

— Когда рядом есть человек, с которым можно не быть настороже, — добавила она. — Даже если вокруг всё разваливается.

Тишина между ними стала плотнее, но не тяжёлой. Скорее — спокойной.

Ласточкин медленно протянул руку к ветке, с которой свисал один особенно крупный цветок. Его пальцы коснулись лепестков почти одновременно с её пальцами.

Они замерли.

Руки оказались слишком близко. Почти касаясь.

Алессана чуть шевельнула пальцами, и её рука всё-таки коснулась его.

Случайно. Почти.

Но никто не убрал ладонь.

Ласточкин ощутил лёгкое тепло её кожи — и странное, непривычное спокойствие, которое пришло вместе с этим прикосновением. Не вспышку. Не напряжение. А именно спокойствие.

Как будто всё вокруг на секунду перестало требовать от него решений.

— Мы стоим как подозреваемые на опознании, — тихо заметил он.

— Только без адвоката, — ответила она так же тихо.

— И без протокола.

— Пока.

Она не убрала руку. Просто позволила пальцам лежать рядом с его пальцами, будто проверяя, не исчезнет ли момент, если его тронуть сильнее.

Ласточкин осторожно, почти незаметно, повернул ладонь. Их пальцы соприкоснулись уже осознанно.

Алессана чуть вдохнула. Но не отстранилась.

— Это крайне непрофессионально, — сказала она.

— Согласен.

— Мы расследуем дело. Нас пытаются отравить. За нами следят.

— Угу.

— И мы держимся за руки в ботаническом саду.

Он тихо усмехнулся.

— Худшее прикрытие в истории полиции.

Она посмотрела на него боковым взглядом.

— Вы могли бы отпустить.

— Мог бы.

Он не отпустил.

Несколько секунд они просто стояли так — между ветвей ранней сакуры, под стеклянным куполом, где тёплый воздух делал мир мягче, чем он был на самом деле.

Алессана медленно переплела пальцы с его пальцами.

Это было очень осторожно. Почти вопрос.

Ласточкин ответил так же осторожно — чуть сжал её ладонь.

В груди у него что-то странно сдвинулось. Не резко. Не болезненно. Просто… как будто нашло своё место.

— Знаете, — сказал он тихо, — если это ловушка, то очень изощрённая.

— Чья? — спросила она.

— Города. Судьбы. Вашей. Моей. Я ещё не определился.

Она улыбнулась — не шутливо, а мягко.

— Иногда это просто вечер.

Он посмотрел на неё.

Свет от ламп под куполом ложился на её лицо, на волосы, на лёгкую усталость в глазах — и на спокойствие, которого там раньше не было.

И в этот момент ему вдруг стало абсолютно ясно, что он не хочет, чтобы с ней что-то случилось. Ни по делу. Ни случайно. Ни вообще.

Мысль была настолько прямой, что даже не испугала.

— Алессана, — сказал он.

Она подняла глаза.

Он хотел сказать что-то разумное. Осторожное. Профессиональное. Но все эти слова вдруг показались бессмысленными.

Поэтому он просто сделал шаг ближе.

Совсем немного.

Теперь между ними почти не осталось расстояния. Только дыхание. Только тонкий аромат цветов и чая, который всё ещё казался ему привязанным к ней.

Она не отступила.

Только чуть подняла подбородок, будто заранее зная, что произойдёт дальше.

Ласточкин остановился в полушаге от неё.

На секунду — последнюю секунду — он позволил себе привычную осторожность. Взвесить. Оценить. Найти повод отступить. Вернуться к делу, к протоколам, к безопасной дистанции.

Но никакого разумного повода не нашлось.

Алессана смотрела на него спокойно. Без требования. Без ожидания. Просто — открыто.

Это оказалось убедительнее любых аргументов.

— Если вы сейчас передумаете, — тихо сказала она, — я сделаю вид, что ничего не произошло.

— А если не передумаю?

Её губы чуть дрогнули.

— Тогда тоже сделаю вид, что всё под контролем.

Он тихо усмехнулся. И в этом коротком смешке растворилось всё напряжение последних дней — запах миндаля, угрозы, чужие тени за спиной.

Осталось только это мгновение.

Он коснулся её щеки кончиками пальцев — осторожно, будто проверяя, реальна ли она. Кожа была тёплой. Живой.

Алессана едва заметно подалась навстречу этому прикосновению.

И тогда он поцеловал её.

Очень мягко. Почти вопросом.

Не спеша. Не пытаясь завладеть моментом — скорее, позволить ему случиться. Её губы были тёплыми, чуть прохладными от воздуха оранжереи, и удивительно спокойными.

Она ответила сразу.

Без резкости. Без сомнений. Просто — так же мягко, как он начал. Её пальцы чуть сильнее сжали его ладонь, а потом медленно скользнули выше, к его запястью.

Поцелуй длился недолго. Но в нём было достаточно тишины и смысла, чтобы всё вокруг на мгновение исчезло.

Когда они отстранились, мир вернулся — стеклянный купол, свет ламп, шёпот воды в трубах, лепестки под ногами.

Алессана тихо выдохнула.

— Это… — начала она и замолчала.

— Да, — сказал он.

— Очень непрофессионально.

— Крайне.

Они всё ещё стояли близко. Слишком близко для коллег. Слишком спокойно для людей, которых только что пытались убить.

Алессана посмотрела на него внимательно.

— Мы всё ещё в опасности, — сказала она мягко.

— Знаю.

— И дело никуда не делось.

— Тоже знаю.

Она чуть склонила голову.

— Тогда почему мне кажется, что стало легче?

Ласточкин задумался на секунду.

— Потому что теперь нас двое, — ответил он.

В её глазах мелькнуло что-то тёплое. Почти уязвимое.

Она снова осторожно взяла его за руку — уже без неловкости, без случайности. Просто как факт.

— Значит, — сказала она, — нам придётся быть очень осторожными.

— Придётся.

— И очень умными.

— Постараемся.

Он чуть сжал её пальцы.

Они ещё немного прошли между деревьями. Уже не торопясь. Уже без необходимости что-то говорить. Иногда тишина была лучшим укрытием.

У выхода из оранжереи Алессана остановилась.

— Спасибо, что привели меня сюда, — сказала она тихо.

— Я хотел показать вам сакуру.

— Вы показали.

Она улыбнулась.

И в этой улыбке было что-то новое — не только лёгкость, не только ирония. Что-то более глубокое. Более личное.

Снаружи ночь была прохладнее. Город снова становился собой — шумным, осторожным, полным теней и старых договоров.

Но когда они вышли из стеклянного купола, Ласточкин вдруг понял, что впервые за всё время расследования не чувствует привычного одиночества.

Алессана шла рядом.

И это меняло всё.

Слова, которые не сказали

Утро после оранжереи наступило слишком быстро.

Ласточкин проснулся раньше будильника — редкий и подозрительный случай. Несколько секунд он лежал неподвижно, глядя в потолок и пытаясь понять, почему мир кажется… чуть спокойнее, чем обычно.

Потом вспомнил.

Сакура под стеклом. Тёплый воздух. Её рука в его руке. Поцелуй, который не требовал объяснений.

Он резко сел на кровати.

— Отлично, — пробормотал он. — Просто прекрасно. Теперь ты будешь вести себя как нормальный человек, да?

Нормальный человек молчал.

Через сорок минут он уже был в участке. Слишком рано. Даже Харрис ещё не появился — а это многое говорило о степени его внутренней дезориентации.

Кофемашина в углу бурчала сонно и неохотно. Ласточкин налил себе кофе, сделал глоток и тут же пожалел.

— Отвратительно, — сообщил он кружке.

— Это потому что вы пьёте его как наказание, а не как напиток.

Он обернулся.

Алессана стояла в дверях кабинета, держа в руках бумажный стаканчик из своей лавки. На ней было тёмное пальто, волосы собраны чуть небрежно, и вид у неё был… спокойный. Слишком спокойный для человека, который вчера целовался с коллегой под сакурой.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе.

Пауза.

Очень аккуратная, очень вежливая пауза, в которой оба явно пытались понять новую конфигурацию реальности.

Она первой нарушила её.

— Я принесла вам нормальный чай. Потому что если вы продолжите пить это… — она кивнула на его кружку, — расследование может закончиться трагедией раньше времени.

Он принял стаканчик.

Их пальцы на секунду коснулись. Ничего драматичного. Но достаточно, чтобы воздух снова стал чуть теплее.

— Спасибо, — сказал он.

— Пожалуйста.

Ещё одна пауза. На этот раз чуть менее неловкая.

Алессана прошла в кабинет, сняла пальто и повесила его на спинку стула так естественно, словно делала это здесь уже много лет. Потом остановилась у окна.

— Я думала, — сказала она, не оборачиваясь, — нам стоит обсудить… вчерашнее.

— Стоит, — согласился он.

— Но если мы сейчас начнём обсуждать это в стиле взрослых людей, мы ничего не успеем по делу.

Он хмыкнул.

— Звучит правдоподобно.

Она повернулась. В её глазах была лёгкая улыбка — осторожная, но уже привычная.

— Поэтому предлагаю компромисс. Мы признаём факт. Не делаем из него трагедии. И продолжаем работать.

— Как профессионалы?

— Как люди, которые умеют быть профессионалами, — уточнила она.

Он посмотрел на неё внимательно.

— И как… кто ещё?

Алессана выдержала его взгляд.

— Как те, кто теперь вместе, — сказала она спокойно.

Слова прозвучали тихо. Без пафоса. Как констатация.

И от этого стали только серьёзнее.

Ласточкин медленно кивнул.

— Хорошо. Тогда уточним правила.

— О, — она прищурилась. — Вы собираетесь составить регламент?

— Минимальный.

— Я уже боюсь.

Он сделал вид, что думает.

— Первое. Мы не позволяем личному мешать делу.

— Согласна.

— Второе. Если становится опасно, мы не геройствуем поодиночке.

— Особенно вы, — добавила она.

— Особенно я, — признал он.

Она чуть улыбнулась.

— Третье?

Он посмотрел на неё секунду дольше, чем требовалось.

— Если кто-то из нас захочет отступить… он говорит прямо.

Алессана чуть склонила голову.

— Вы планируете отступать?

— Нет.

— Тогда правило принято.

Тишина между ними стала иной — уже не неловкой, а… настроенной. Как инструмент перед началом музыки.

Именно в этот момент дверь кабинета распахнулась.

— …я не стучу, потому что это экономит время, — объявил Харрис, входя так уверенно, словно дверь принадлежала ему по наследству.

Он остановился на полушаге.

Посмотрел на Алессану. Потом на Ласточкина. Потом снова на Алессану. Затем медленно прищурился.

— О, — сказал он с выражением человека, который внезапно понял слишком многое.

Ласточкин откинулся на спинку стула.

— Даже не начинай.

— Я? — Харрис изобразил искреннее удивление. — Я вообще ничего не говорил.

— Ты уже думаешь слишком громко.

Алессана, не моргнув, повернулась к Харрису.

— Доброе утро. У вас есть новости по делу или вы пришли оценить атмосферу в кабинете?

Харрис расплылся в широкой улыбке.

— Теперь есть и атмосфера. Прекрасно. Рабочая обстановка улучшается.

— Харрис, — ровно сказал Ласточкин.

— Молчу. Молчу. Я исключительно по делу.

Он положил на стол папку и постучал по ней пальцами.

— Ночью кто-то пытался зайти в городской цифровой архив. С трёх разных адресов. Все маскированные, но… — он посмотрел на Алессану, — угадаете, какой раздел?

Она даже не задумалась.

— Частные коллекции конца XIX века.

— Бинго.

Ласточкин медленно выпрямился.

— Успели что-то скачать?

— Нет. Система отрубила доступ. Но попытка была настойчивая. И очень… дорогая.

— То есть?