Клятва Цветущей Сакуры

Не с той, что бывает ранним воскресеньем, а с рабочей, сосредоточенной — когда телефоны ещё не надрываются, коридоры не наполнились голосами, и у тебя есть редкая роскошь подумать до того, как тебя отвлекут.

Ласточкин любил это время. В нём легче было замечать несоответствия.

Он поставил кружку с уже остывающим кофе рядом с клавиатурой и открыл служебную систему. Имя — Танака Хироси. Дата рождения. Паспортные данные. Въезд в страну.

— Ну давай, — пробормотал он. — Удиви меня.

Система не удивляла.

Визит — официальный, частный, цель указана корректно. Коллекционер. Историк-любитель. Член нескольких международных обществ. Ни одного административного нарушения. Ни одной попытки задержаться дольше положенного. Чисто.

Слишком чисто — это Ласточкин отметил, но пока не стал придавать значения.

Он оформил первый запрос — стандартный, формальный, через международный канал. Потом второй — неформальный, через старые контакты. Третий — архивный, с пометкой «историческая справка».

— Ты кого там пробиваешь так, будто он тебе денег должен? — спросил Харрис, проходя мимо с папкой.

— Японца, — ответил Ласточкин, не отрываясь от экрана.

— Это многое объясняет, — хмыкнул Харрис. — Обычно после третьего запроса у нас либо паника, либо чай.

— Пока кофе, — сказал Ласточкин. — Но я открыт к предложениям.

Ответы начали приходить ближе к полудню. Медленно, аккуратно, словно собеседники тоже не хотели торопиться.

Г-н Танака Хироси известен как частный коллекционер, специализирующийся на предметах прикладного искусства конца XIX — начала XX века…

Не состоит в политических организациях…

Репутация безупречная…

— Ну конечно, — пробормотал Ласточкин. — А где же скелет?

Он откинулся на спинку стула, перечитал всё ещё раз. Ничего. Ни намёка. Даже косвенного.

— Либо он святой, — сказал Харрис, заглянув через плечо, — либо ты не туда смотришь.

— Либо он именно тот, за кого себя выдаёт, — ответил Ласточкин. — И это меня почему-то не успокаивает.

— Тебя вообще что-нибудь успокаивает? — поинтересовалась Климова из соседнего отдела.

— Иногда, — сказал он. — Но это не обсуждается на рабочем месте.

Они усмехнулись. Обычная офисная ирония — якорь, который держал реальность на месте.

Он закрыл систему, сделал пометку в деле: проверка завершена, компрометирующих данных не выявлено. Потом — пауза. И ещё одна строка, уже для себя: чистота может быть частью легенды, а может — её защитой.

Телефон завибрировал.

Номер был знакомый.

— Ласточкин, — сказала Мирта Хаббшайр вместо приветствия. — У вас есть минута?

— Для вас — всегда, — ответил он и тут же подумал, что фраза прозвучала слишком лично.

— Хорошо. Тогда слушайте внимательно.

Он выпрямился.

— Я вспомнила кое-что важное, — продолжила она. — Вернее, не вспомнила. Я нашла.

— Это разные вещи, — заметил он.

— Именно. Мой предок… — она сделала паузу, — он был хранителем не публичных архивов Клёнового Братства. Тех самых «деликатных».

Ласточкин медленно выдохнул.

— Значит, не просто наблюдатель.

— Нет, — сказала Мирта. — Он знал, где прятать то, что нельзя уничтожать.

— И вы думаете, что это связано с альбомом?

— Я уверена, — ответила она. — Но пока не могу сказать чем. Мне нужно время.

— Сколько?

— Столько, сколько потребуется, чтобы не ошибиться, — сказала Мирта. — И чтобы никто не понял, что я ищу.

Ласточкин посмотрел в окно. Город жил своей жизнью, делая вид, что ничего не происходит.

— Я вам доверяю, — сказал он наконец.

— Я знаю, — ответила Мирта. — Именно поэтому и позвонила.

Связь оборвалась.

Он ещё некоторое время сидел неподвижно, потом взял телефон и набрал номер Алессаны.

— Я проверил Танака, — сказал он, когда она ответила. — Всё чисто.

— Это вас радует или пугает? — спросила она.

Он усмехнулся.

— Вы меня слишком хорошо знаете.

— Это профессиональное, — сказала она. — Или личное?

— Пока не решил, — ответил он. — Мирта звонила. Она нашла что-то. Но пока молчит.

— Значит, союзник, — сказала Алессана. — Странный, но нужный.

— Как и все хорошие союзники, — добавил он.

На другом конце линии повисла короткая, тёплая пауза.

— Вы сегодня зайдёте? — спросила она. — У меня ещё остался жасмин.

— Вы умеете убеждать, — сказал он. — Я буду.

Когда он положил трубку, ощущение странного спокойствия сменилось другим — более глубоким. Они были не одни. И это было одновременно утешительно и опасно.

Город всё ещё молчал. Но в этом молчании уже начинали различаться шаги.

Чернила с запахом миндаля

Вечер не торопился наступать. Он просто постепенно сгущался за окнами лавки, будто город решил притихнуть и подождать, чем закончится день.

Алессана закрыла дверь на внутренний замок и на секунду прислонилась к ней спиной. Тишина внутри магазина была почти осязаемой: мягкий свет, стеклянные банки с травами, старые книги, запах жасмина, который всё ещё держался в воздухе после их последнего разговора.

Ласточкин стоял у прилавка, листая тонкую тетрадь с пометками.

— Значит, — сказал он, не поднимая головы, — мы официально имеем дело с контрактом, замаскированным под гербарий.

— Не просто контрактом, — поправила она. — Договором, который должны были читать только те, кто знает язык.

— Ханакотоба, — кивнул он. — Я до сих пор не могу поверить, что дипломатия когда-то выглядела как букет.

— Иногда букет опаснее подписи, — сказала Алессана, подходя ближе. — Подпись можно подделать. Порядок лепестков — сложнее.

Он наконец поднял взгляд.

— Вы сейчас звучите пугающе уверенно.

— Я пытаюсь не звучать пугающе взволнованно, — ответила она. — Есть разница.

Он усмехнулся.

— Есть. Первое меня настораживает, второе —… — он замолчал, словно поймал себя на лишнем слове.

— Второе? — спокойно уточнила она.

— Второе заставляет меня приносить вам чай чаще, чем положено по служебной инструкции.

Алессана улыбнулась. Тихо. Почти незаметно.

— Хорошо, что у вас нет служебной инструкции.

— Есть, — возразил он. — Но я её игнорирую.

Они разложили на столе копии старых записей: фрагменты дневника Кленского, наброски возможных комбинаций цветов, старые справочники по ханакотоба. Работа была почти медитативной. В этих символах было странное спокойствие — словно прошлое пыталось говорить мягко, несмотря на всё.

— Если это действительно контракт, — сказал Ласточкин, — то в нём должны быть условия. Сроки. Обязательства.

— Или предупреждение о нарушении, — добавила Алессана.

Он кивнул.

— И если Вороновы так нервничают, значит, предупреждение не в их пользу.

Она задумчиво провела пальцем по строке.

— «Договор, спрятанный в красоте»… Красота здесь — не украшение. Это форма шифра.

В этот момент за дверью тихо звякнул колокольчик.

Они оба замерли.

— Мы закрыты, — сказала Алессана, не повышая голоса.

Ответа не было.

Ласточкин уже шёл к двери, когда заметил это: у порога лежал свёрток. Небольшой, аккуратно перевязанный бечёвкой, словно его оставили специально — и достаточно тихо, чтобы никто не услышал.

Он открыл дверь резко. Улица была пустой.

Слишком пустой.

— Курьер-призрак, — пробормотал он и поднял свёрток. — Вы кого-нибудь ждали?

— Нет, — сказала Алессана. — И это мне не нравится.

Он положил свёрток на стол.

— Открывать будем вместе, — сказал он.

— Как на свидании? — тихо уточнила она.

— Как на служебной операции, — ответил он. — Но если вам так спокойнее — можем считать это плохим свиданием.

Она усмехнулась.

Бечёвка легко поддалась. Бумага раскрылась без сопротивления.

Внутри лежала книга.

Старая. Тёмная. С потёртым корешком и почти стёртым тиснением, которое невозможно было прочитать без света.

Алессана осторожно провела пальцами по обложке.

— Очень старая… — прошептала она. — Конец XIX века, возможно.

— Подарок? — спросил Ласточкин.

— Скорее, сообщение.

Она медленно открыла книгу.

Страницы разошлись легко, словно книга давно ждала, когда её откроют.

И почти сразу Алессана замерла.

Её пальцы остановились в воздухе, не касаясь бумаги. Ласточкин заметил это мгновенно.

— Что? — тихо спросил он.

Она не ответила. Только чуть склонила голову и втянула воздух.

Ещё раз.

Медленно.

И вдруг тихо, почти с недоверием сказала:

— …О.

Он напрягся.

— Алессана?

Она закрыла глаза на секунду и снова вдохнула, уже осторожнее.

— Пахнет миндалём.

Ласточкин нахмурился.

— Минадлём?

— Горьким, — уточнила она. — Очень отчётливо.

Он шагнул ближе, но не наклонился к книге.

— Это должно меня радовать или настораживать?

Алессана приоткрыла страницу чуть шире. Бумага была желтоватой, плотной, с аккуратным старым шрифтом. Никаких пятен. Никаких видимых следов.

Только запах.

Тонкий, почти изящный. И совершенно неуместный.

Она медленно выдохнула.

— Ну конечно… — сказала она почти сухо. — Как вульгарно.

— Простите? — не понял он.

Она повернула голову к нему.

— Использовать цианистый калий. Серьёзно? Это же почти клише.

На секунду повисла тишина.

Потом Ласточкин очень тихо сказал:

— Закрой. Книгу.

Она посмотрела на него внимательнее. В его голосе не было шутки.

Ни капли.

Алессана аккуратно сомкнула страницы.

— Вы думаете… это не шутка?

Он не ответил сразу. Только взял книгу двумя пальцами за край обложки и осторожно отодвинул от них на край стола.

— Я думаю, — сказал он медленно, — что люди, которые подбрасывают нам старые книги ночью, не обладают чувством юмора.

Она наблюдала за ним. За тем, как он движется — слишком спокойно, слишком контролируемо. Это был тот тип спокойствия, который появляется, когда человек очень зол или очень напуган.

Иногда — и то и другое.

— Ласточкин, — мягко сказала она, — я же только почувствовала запах.

Он посмотрел на неё резко.

— Именно.

Эта короткая реплика прозвучала слишком громко для маленькой лавки. Он сразу сделал шаг назад, будто понял, что сорвался.

— Простите, — сказал он уже тише. — Просто… не трогайте её больше.

Алессана сложила руки на груди.

— Вы сейчас выглядите так, будто готовы арестовать книгу.

— Если понадобится — арестую, — сухо ответил он. — И того, кто её принёс.

Она всё ещё смотрела на него внимательно. И вдруг сказала почти спокойно:

— Вы испугались.

Он открыл рот, чтобы возразить.И закрыл.

— Да, — сказал он наконец. — Испугался.

Это прозвучало честно. Без защитной иронии. Без привычного сарказма.

Алессана на секунду отвела взгляд, словно не хотела смотреть на него в этот момент слишком прямо.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Тогда давайте считать, что это официальное предупреждение.

Ласточкин снова посмотрел на книгу.

— Нет, — сказал он. — Это уже не предупреждение.

Он не договорил сразу.Слово будто застряло где-то между раздражением и холодной ясностью.

— Это попытка, — сказал он наконец. — Неловкая. Показательная. Но попытка.

Алессана медленно кивнула.

В лавке снова стало тихо. Только где-то на задней полке едва слышно тикали старые часы — звук, который обычно успокаивал. Сейчас он лишь подчёркивал напряжение.

— Забавно, — сказала она после паузы. — Они всё ещё думают, что меня можно напугать символами.

— Они думают, что можно убрать вас аккуратно, — жёстко ответил Ласточкин. — Так, чтобы это выглядело как несчастный случай. Или как ошибка.

Она посмотрела на него внимательно.

— Вы сейчас злитесь.

— Очень, — сказал он спокойно. — И это не сарказм.

Он подошёл к окну, выглянул на улицу, затем вернулся. Движения его были резкими, почти бесшумными.

— Мы закрываем лавку, — сказал он. — Прямо сейчас.

— Она и так закрыта.

— Тогда мы закрываемся окончательно на сегодня. И вы едете со мной.

Алессана чуть склонила голову.

— Это приказ?

— Это… — он остановился, — просьба. Которую я очень рекомендую выполнить.

Она смотрела на него секунду, другую. В его голосе было нечто новое — не служебное, не ироничное. Личное.

— Хорошо, — сказала она мягко. — Но сначала давайте всё-таки посмотрим на книгу. Осторожно. Без героизма.

Он хотел возразить. Это было видно.Но вместо этого выдохнул и кивнул.

— Ладно. Быстро. И без прикосновений.

Алессана принесла тонкие перчатки из ящика под прилавком. Надела их неторопливо, словно совершала привычный ритуал. Потом осторожно пододвинула книгу обратно в центр стола.

— Если это связано с ханакотоба, — сказала она, — то это не просто угроза. Это сообщение.

— Очень токсичное сообщение, — мрачно заметил он.

Она приоткрыла книгу снова. Теперь медленно, держа её дальше от лица. Запах всё ещё ощущался — тонкий, сладковатый и чужой.

— Да… — сказала она тихо. — Это точно не миндаль.

Ласточкин сжал челюсть.

— Закрывайте.

— Ещё секунду.

На первой странице, почти незаметно, был оттиск. Тиснение, которое раньше сливалось с узором бумаги. Теперь, под боковым светом лампы, оно стало различимым.

Небольшой знак. Стилизованный кленовый лист.

Но не тот, что использовало Братство официально.

— Вариант эмблемы, — прошептала Алессана. — Старый. Дипломатическое крыло.

Ласточкин наклонился чуть ближе, но всё равно держал дистанцию.

— Значит, книга из их внутреннего архива.

— Или очень хорошая подделка, — сказала она.

Она перелистнула страницу деревянной линейкой, не касаясь бумаги пальцами. Внутри был текст. Старый шрифт. И между строк — маленькие, почти невидимые изображения цветов.

Сакура. Ирис. Камелия.

Она задержала дыхание.

— Это код, — сказала она. — Они пишут через цветы.

— Контракт? — тихо спросил он.

— Похоже на вводную часть… — прошептала она. — «Обещание весны… сохраняется до тех пор, пока…»

Она замолчала.

— Пока что? — спросил он.

Алессана закрыла книгу.

Медленно. Очень осторожно.

— Пока одна из сторон не нарушит клятву, — сказала она тихо.

Ласточкин посмотрел на неё так, словно пазл сложился прямо у него на глазах.

— Тогда понятно, — сказал он. — Почему Вороновы так нервничают.

Некоторое время они молчали.

Не потому что нечего было сказать — наоборот. Слова теперь были слишком ясными, слишком тяжёлыми, чтобы произносить их без необходимости.

Алессана сняла перчатки и аккуратно сложила их на край стола.

— Значит, — сказала она, — у нас есть книга из внутреннего архива Братства. С фрагментом договора. И с очень… прямолинейным намёком.

— Намёк я оценил, — сухо ответил Ласточкин. — Особенно его ароматическую составляющую.

Она невольно усмехнулась.

— Согласитесь, выбор средства несколько… театрален.

— Согласен, — сказал он. — И именно поэтому мне это не нравится. Театральность — это всегда демонстрация. Они хотели, чтобы вы поняли.

— Что они готовы идти дальше.

Он посмотрел на неё прямо.

— Что они уже идут.

Эта фраза прозвучала тихо, но в ней не было сомнения. Только факт.

Алессана провела ладонью по столу, словно проверяя его реальность.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда давайте считать, что это официальный переход на новую стадию.

— Стадию «попытка устранения», — уточнил он.

— Стадию «паники», — поправила она. — Они боятся.

Ласточкин склонил голову.

— И поэтому пытаются убрать единственного человека в городе, который умеет читать их язык.

Она посмотрела на него чуть мягче.

— Не единственного.

— Единственного, кто уже слишком много понял, — сказал он.

Он взял телефон, быстро набрал сообщение. Потом ещё одно. Его движения были точными, резкими — рабочими. Но напряжение никуда не делось.

— Что вы делаете? — спросила она.

— Перекрываю несколько вариантов, — ответил он. — И предупреждаю людей, которые должны знать.

— Мирту?

— В первую очередь.

Он убрал телефон и посмотрел на книгу. Потом — на Алессану.

— Мы уезжаем отсюда.

— Сейчас?

— Да. И книгу забираем с собой. В изолированном пакете. Её нужно проверить и… аккуратно изучить. Но не здесь.

Она кивнула.

— Хорошо. Тогда помогите мне закрыть лавку.

Они двигались быстро и слаженно. Свет погас. Шторы опустились. Дверь закрылась на два замка. Книга оказалась в плотном пакете, который Ласточкин держал так осторожно, будто это была не улика, а нечто более личное.

Когда они вышли на улицу, воздух показался холоднее.

Город выглядел спокойным — как всегда. Фонари, редкие машины, мягкий вечерний шум. Ничего не происходило. И именно это теперь казалось подозрительным.

— Знаете, — сказала Алессана, когда они подошли к машине, — это был самый странный подарок, который мне приносили в лавку.

Он открыл ей дверь.

— Я постараюсь, чтобы следующий был менее токсичным.

Она остановилась на секунду, прежде чем сесть.

— Вы правда испугались.

Он встретил её взгляд.

— Да.

— За дело?

— За вас.

Секунда тишины между ними оказалась неожиданно плотной. Почти осязаемой.

Алессана мягко улыбнулась.

— Тогда постарайтесь не превращать это в привычку, — сказала она. — Я не люблю, когда за меня слишком переживают.

Он усмехнулся.

— Поздно. Уже начал.

Она села в машину. Он обошёл её, сел за руль. Двигатель тихо заурчал.

Когда они отъехали от лавки, в зеркале заднего вида на мгновение мелькнул силуэт на противоположной стороне улицы. Неподвижный. Наблюдающий.

Ласточкин заметил его. Но ничего не сказал.

Пока.

Машина свернула за угол, и лавка исчезла из виду.

В салоне было тепло. Тихо. И пахло жасмином — еле заметно, будто напоминание о том, что среди всего этого ещё осталось что-то спокойное.

— Ну что, — сказала Алессана тихо. — Продолжим читать договор?

Он кивнул.

— Обязательно. Только теперь — осторожнее.

Город за окнами медленно погружался в ночь. А их расследование окончательно перестало быть просто расследованием.

Неделовое предложение

Алессана осторожно перевернула последнюю страницу старой книги и медленно выдохнула.

— Всё, — сказала она. — Дальше только пустые листы. Или… очень вежливое молчание.

Ласточкин стоял у окна, скрестив руки на груди, будто пытался удержать весь город от лишних движений. Сумерки легли на его плечи мягкой серой тканью.

— Вежливое молчание редко бывает пустым, — пробормотал он. — Обычно оно что-то скрывает.

— Или ждёт, пока его правильно спросят, — парировала она.

Он повернулся. Взгляд у него был усталый, но сосредоточенный, как у человека, который слишком долго смотрел на одну и ту же загадку и наконец начал различать в ней узор.

— И что нам говорит твой… язык цветов? — спросил он.

Алессана провела пальцами по краю страницы, где тонкие рисунки цветов сплетались в едва заметный орнамент.

— Что договор был заключён не просто так. И не между теми, чьи подписи стоят внизу. — Она чуть улыбнулась. — Очень деликатная форма обмана.

— Обман с цветочным оформлением. Как мило.

— Ханакотоба редко бывает милой, — сказала она. — Скорее… вежливо опасной.

Он хмыкнул.

— Это теперь мой любимый тип опасности.

Она подняла взгляд.

— Правда?

— Конечно. — Ласточкин подошёл ближе к столу. — Она хотя бы предупреждает заранее. В отличие от некоторых людей.

— Вы сейчас намекаете на меня?

— Я сейчас намекаю, что в первый день знакомства в моей жизни появилась женщина, которая читает договоры по цветам и нюхает подозрительные книги, — спокойно ответил он. — Согласись, это слегка выбивает из рутины.

Алессана не удержалась от тихого смеха.

— А вы? — спросила она. — Человек, который вместо «спасибо» говорит «не трогай, это может быть уликой»?

— Это была профессиональная забота.

— Это была паника.

— Это была очень обоснованная паника, — сухо уточнил он. — В лавке обнаружили книгу с запахом миндаля.

Она наклонила голову.

— До сих пор обижены на миндаль?

— До сих пор обижен на людей, которые используют яд без вкуса к эстетике, — ответил он. — Если уж травить — делай это хотя бы красиво.

Алессана прищурилась.

— Вы сейчас осуждаете преступников за отсутствие стиля?

— Безусловно. У преступлений должен быть уровень, — серьёзно сказал он. — Иначе это просто… плохой сервис.

Она засмеялась уже громче и тут же прикрыла рот ладонью, словно смех мог потревожить страницы.

Тишина снова вернулась в помещение, но теперь она была мягче.

— Значит, — медленно произнёс Ласточкин, — у нас есть договор, написанный цветами. Книга, которую кто-то очень хотел, чтобы мы нашли. И люди, которые явно не любят, когда в их дела суют нос.

— И мы, — добавила она.

Он посмотрел на неё чуть дольше, чем требовалось.

— И мы.

Алессана закрыла книгу и осторожно перевязала её лентой.

— Напряжение растёт, — сказала она тихо. — Я это чувствую.

— Я тоже, — ответил он. — Но у напряжения есть полезное свойство.

— Какое?

Он слегка наклонился ближе.

— Оно заставляет людей делать… неделовые предложения.

Алессана подняла бровь.

— Неделовые? — переспросила она. — Это звучит подозрительно.

— Это звучит как человек, который провёл двенадцать часов среди архивных коробок и окончательно потерял уважение к официальным встречам, — невозмутимо ответил Ласточкин.

Он опёрся ладонями о край стола, глядя на книгу так, словно она могла внезапно начать давать показания.

— Если завтра мы продолжим копаться в документах в таком же темпе, — продолжил он, — я либо раскрою заговор столетия, либо начну разговаривать со шкафами.

— Шкафы обычно молчат, — заметила Алессана.

— Некоторые архивные — подозрительно осуждающе, — вздохнул он. — Я не выдержу.

Она тихо улыбнулась.

— И какое же у вас… неделовое предложение?

Ласточкин выпрямился, будто собираясь сделать официальное заявление, но потом, передумав, просто пожал плечами.

— Завтра после архивов, — сказал он, — не в кафе.

— Уже интригует.

— И не в участок. Я дорожу своей репутацией.

— Ещё больше интригует.

Он чуть склонил голову, рассматривая её реакцию.

— Есть одно место, — произнёс он. — Оранжерея Ботанического сада. Там сейчас цветёт ранняя вишня.

Алессана замерла на секунду.

— Вишня?

— Да. Те самые деревья, про которые ты говорила. Символы, смыслы, ханакотоба и прочее. — Он сделал неопределённый жест рукой. — Я подумал… может, стоит посмотреть на них не в книге.

Она опустила взгляд на переплетённую лентой книгу.

— Это уже звучит не как рабочая встреча.

— Именно поэтому оно и называется неделовым предложением, — спокойно ответил он.

В лавке снова стало тихо. Где-то в глубине здания едва слышно щёлкнули старые трубы отопления, будто напоминая о времени.

Алессана медленно прошлась вдоль стеллажа, проводя пальцами по корешкам книг. Её движения были неторопливыми, но в них чувствовалась лёгкая внутренняя дрожь — не от страха, а от неожиданности.

— Вы понимаете, — сказала она наконец, — что приглашаете человека, который сегодня едва не открыл книгу с ядом, на прогулку среди растений?

— Я понимаю, — кивнул он. — Но в оранжерее, насколько мне известно, максимум, что может случиться — это нападение агрессивной орхидеи.

— Не стоит недооценивать орхидеи.

— Я никого не недооцениваю, — мягко ответил он. — Особенно вас.

Она обернулась. Их взгляды встретились — чуть дольше, чем позволяла обычная вежливость.

— Это… свидание? — спросила она осторожно.

Ласточкин задумался, будто взвешивая слово на ладони.

— Это, — сказал он наконец, — предложение посмотреть на цветущую вишню после рабочего дня. Без протоколов. Без улик. Без… миндального запаха.

Алессана усмехнулась.

— Последний пункт особенно заманчив.

— Я стараюсь делать предложения убедительными.

Она подошла ближе к столу и положила ладонь на переплетённую книгу.

— Хорошо, — сказала она тихо. — После архивов. Оранжерея. Вишня.

Ласточкин едва заметно выдохнул, будто сам не ожидал, что ждал этого ответа.

— Тогда договорились.

— Осторожно, — заметила она. — Мы сегодня уже читали один договор. И знаем, чем это заканчивается.

Он усмехнулся.

— Этот будет без скрытых условий.

— Надеюсь.

— Я тоже, — сказал он чуть тише.

Они ещё некоторое время стояли у стола, словно оба не спешили разрывать возникшую между ними тихую паузу. Книга лежала перед ними — перевязанная лентой, как нечто временно усмирённое, но не побеждённое.