Совет тел

Костя ходил по коридору из угла в угол у окна с видом на поле.

— Что писать в отчёте? — Правду. Отчёт читают реже, чем вы думаете.

Она впервые задумалась, что адресат — не тот, кто услышит, а тот, кто ответит.

На столе лежали три тетради и ручка без колпачка. Плёнку перемотали и убрали в коробку с надписью «не стирать».

Лампа мигала раз в двенадцать секунд, и её давно никто не замечал. В архиве было холодно, и картон пах пылью и старым клеем.

Сатурн перематывал ленту в машине на трассе.

— Плутон, вы уверены, что это не наша аппаратура? — Уверена. Аппаратура не умеет быть вежливой.

Полина думала, что язык — единственное, что нельзя отобрать, не убив.

В поле включали полив, и вода шла по трубам с гулом, похожим на далёкий поезд. Костя вышел на улицу и долго смотрел на антенну, как смотрят на человека.

«Гринберг, я слушаю запись восьмидесятого года и не могу перестать думать: они ждали тридцать лет».

В журнале осталась строчка на четыре слова, и она была длиннее отчёта.

Пометка на полях:

Сверила с тетрадью отца: та же пауза, только на 4 лет раньше.

Наблюдение: Марс отвечает быстрее, когда в комнате молчат. Это уже не физика, это этикет.

Знак: повтор с периодом около ста лет. Слово пока не собирается.

Записала фразу целиком и поняла, что не хочу её переводить.

Стенограмма, лист 103. Снегирёва: «в машине на трассе — не место, это порядок». Реакция присутствующих: двое записали, один вышел в коридор.

Запись закончилась в 02:40, и никто не хотел первым выключать лампу.

Запись № 266. Тело: Венера. Время: 22:58. Реплик: 2. Отмечено: 11:20. Слышимость устойчивая, помехи не влияют на разборчивость. Перевод предварительный.

Потом об этом говорили на планёрке, и все согласились, что «интересно».

«Марс, я не знала, как это сказать, поэтому пишу: твой отец был прав, и это не утешение, а факт».

Костя вышел на улицу и долго смотрел на антенну, как смотрят на человека.

Опись лент, коробка 298. Лент: 34. Из них подлежит восстановлению: 7. Остальные — «не стирать».

Плёнку перемотали и убрали в коробку с надписью «не стирать».

Часы на стене отставали на семь минут, и это всех устраивало. На подоконнике стоял стакан с водой и в нём ложка.

Земля слушала в наушниках тишину на дежурстве.

— Вы понимаете, что вас снимут? — Понимаю. Стенограмма останется.

Смысл собирался медленно, как изображение в старом телевизоре.

В журнале дежурств стояла подпись, разобрать которую не смог бы и автор. Утром это выглядело как обычная бумага с цифрами, и это было самое странное.

Антенна стояла в поле и слушала небо, как слушают соседа через стену. За окном шёл дождь и стучал по жестяному козырьку.

Юпитер курил на ветру в машине на трассе.

— Ты спал хоть час? — Час. Спал. Это был хороший час.

Куратор понимала, что пишет отчёт о том, чего не существует, и делала это хорошо.

В аппаратной пахло пылью и нагретым металлом. Запись закончилась в 02:40, и никто не хотел первым выключать лампу.

Из тетради перевода, лист 464. Знаки: 118. Слова: 0. Не относится к делу: 02:40. Пометка: «адресат» и «слушатель» в языке Гринберг — разные слова.

В журнале осталась строчка на четыре слова, и она была длиннее отчёта.

Протокол сеанса № 430. Слушали Марс. Решено: считать обращение речью условно, до Ревизии. Особое мнение: куратор возражает против слова «условно», но подписывает.

Плёнку перемотали и убрали в коробку с надписью «не стирать».

«Костя, если ты читаешь это, значит, я всё-таки отдал дневник. Не суди строго: он слышал раньше всех».

Снегирёва поставила подпись и впервые за год сделала это медленно.

В машине на трассе пахло бензином и мокрой курткой. На столе лежали три тетради и ручка без колпачка.

Меркурий искал нужную папку на балконе шестого этажа.

— Вы понимаете, что это невозможно? — Понимаю. Но оно говорит, а я слышу, и это два факта.

Костя верил в свои наушники и в этом был сильнее многих.

На доске мелом были выписаны частоты и стёрты наполовину. Утром это выглядело как обычная бумага с цифрами, и это было самое странное.

Пометка на полях:

Не относится к делу: Марс дважды выходил курить и оба раза извинялся перед антенной.

Гипотеза: речь идёт по промежуткам между импульсами. Проверить на Земля.

Проверить: у Земля пауза 00:04 перед словом «слышу» — не случайность.

Костя утверждает, что это вращение Земли. Я утверждаю, что вращение не умеет ждать.

Наблюдение: Земля отвечает быстрее, когда в комнате молчат. Это уже не физика, это этикет.

«Снегирёва, на работе говорят, что ты занимаешься ерундой. Я отвечаю, что ерунда — это то, что не отвечает».

Потом об этом говорили на планёрке, и все согласились, что «интересно».

«Гринберг, я слушаю запись восьмидесятого года и не могу перестать думать: они ждали тридцать лет».

Плёнку перемотали и убрали в коробку с надписью «не стирать».

Глава 4. Протокол

Виктория Андреевна Снегирёва приехала одиннадцатого декабря на трёх машинах, из которых две были одинаковые, и первое, что она сделала, — попросила чаю и похвалила вид.

— У вас тут красиво, — сказала она. — Воздух.

— Воздух разрежённый, — сказал Константин. — Кислорода мало. Мозг страдает.

— Ну, у нас тоже не курорт, — сказала Снегирёва, и Полина поняла, что разговор у них будет ровно такой, какой бывает у людей, которые оба считают себя умнее собеседника.

Снегирёвой было сорок один. Она работала в ведомстве, которое меняло название каждые несколько лет, но не меняло сути: там принимали решения о том, что можно рассказывать, а что нет, и делали это с той тщательностью, с какой делают вещи, которых потом не хочется переделывать. Она привезла с собой три папки, ноутбук и таблицу.

— Итак, — сказала она, раскрыв таблицу. — Объект?

— Не объект, — сказала Полина.

— Полина Марковна, я не спорю с терминологией, я её фиксирую. Объект. Что мы имеем на сегодня?

— Восемь говорящих тел, — сказала Полина. — Семь из них говорят на языке, который я разбираю, но пока плохо. Восьмое говорит с зажатым ртом и, кажется, живёт в семье, где ему запрещено говорить.

— Говорящие, — сказала Снегирёва, записывая. — Вы понимаете, что вы сейчас сказали?

— Понимаю.

— Что вы сказали «говорящие». Не «источники сигнала». Не «шумовые структуры». Говорящие.

— Они говорят, — сказала Полина. — Я не могу писать в отчёте «шумовые структуры», потому что тогда я обязана буду написать, что шумовые структуры обращаются друг к другу по имени и обсуждают, кто из них старше.

Снегирёва подняла глаза. У неё были очень аккуратные брови, которые она, кажется, рисовала карандашом, и от этого лицо её становилось похоже на документ с печатью.

— Хорошо, — сказала она. — Давайте так. Я не мешаю вам работать. Но я должна вам объяснить, где мы находимся. У нас нет протокола на этот случай. У нас есть протокол на «обнаружение внеземной жизни» — он про бактерии, и он смешной. У нас есть протокол на «обнаружение внеземного разума» — он про сигнал, и в нём написано, что отвечать нельзя, а надо наблюдать. А у нас тут не сигнал. У нас тут, — она посмотрела в окно, где за стеклом ничего не было, кроме снега, — соседи.

— Соседи, — подтвердила Полина.

— И что они делают?

— Ссорятся.

— Из-за чего?

Полина открыла третью тетрадь, ту, где было то, что не относится к делу.

— Из-за нас, — сказала она. — Мы третий месяц обсуждаем один и тот же эпизод. Его можно перевести так: «Они опять начали ставить на меня пики». Пики — это, судя по контексту, наши антенны. Или буровые. Или что-то, что колет. Дальше идёт то, что я перевожу как «это неприлично — трогать тело без спроса». И вот тут начинается интересное: на этой фразе все восемь голосов начинают говорить одновременно, и это не спор. Это...

— Что?

— Это как в коммунальной кухне, — сказала Полина. — Когда кто-то один сказал «а вот у вас в комнате» и все сразу вспомнили, что у них тоже есть что сказать.

Снегирёва дописала и закрыла ноутбук.

— Мне нужно, чтобы вы поняли одну вещь, — сказала она. — Завтра сюда приедут люди, которые будут задавать вам вопросы. Не потому что они злые. Потому что вы — единственный человек, который слышит то, что, по вашему утверждению, говорит вся Солнечная система. Если вы ошибаетесь, мы уволим вас и напишем статью. Если вы правы...

Она сделала паузу, и Полина впервые увидела, что Снегирёва тоже человек.

— Если вы правы, — сказала Виктория Андреевна, — то мы уже опоздали, потому что они говорили всё это время, а мы не отвечали.

Ночью, когда все уехали и в аппаратной остались только Полина и Константин с его чайником, произошло событие, которое потом назвали «первым контактом», хотя никакого контакта не было: был разговор через замочную скважину.

Двенадцатое декабря, два часа ночи. Седьмое тело, которое почти не говорило, сказало одно слово. Оно было негромким, коротким и очень отчётливым, и Полина, услышав его, выронила ручку.

Слово значило: «слышу».

Оно было адресовано не соседям.

— Костя, — сказала она. — Оно сказало «слышу». Не «я слышу вас». Не «слышу тебя». Просто «слышу», как отвечают на проверку связи.

— Русские радиостанции? — спросил Константин вяло.

— Мы тридцать лет слушаем её и молчим, а она всё это время говорила «слышу», — сказала Полина. — Понимаешь? Тридцать лет. Мы запустили в космос пластинку с голосами, и мы думаем, что это мы начали разговор. А она первая сказала «слышу», и мы не ответили.

Утром она отправила Гринбергу сообщение из четырёх слов: «Аркадий Ильич, она слышит нас».

Он ответил через минуту, что для человека семидесяти четырёх лет, который не любит телефоны, было чудом: «Знаю. Я не знал, что она говорит это всем».

Докладная записка. Прошу разрешить доступ к архиву восемьдесят третьего года. Основание: в записи Плутон в 00:26 встречается та же пауза, что в отцовском спектре.

Запись закончилась в 00:26, и никто не хотел первым выключать лампу.

«Меркурий, я не знала, как это сказать, поэтому пишу: твой отец был прав, и это не утешение, а факт».

Утром это выглядело как обычная бумага с цифрами, и это было самое странное.

В термосе оставалось на два глотка. Лампа мигала раз в двенадцать секунд, и её давно никто не замечал.

Марс курил на ветру в коридоре института.

— Откуда ты знаешь, что оно устало? — По паузам. Уставшие говорят короче.

Новость о говорящих соседях дойдёт до людей через кружки быстрее, чем через отчёты.

На полу лежал коврик, стёртый до основы. Потом об этом говорили на планёрке, и все согласились, что «интересно».

В углу стояла коробка с лентами, подписанная «восемьдесят третий, не стирать». В поле включали полив, и вода шла по трубам с гулом, похожим на далёкий поезд.

Полина писала в журнал дежурств на лестнице.

— Сколько у нас времени? — Шесть дней. Потом приедет тот, кого не зовут дважды.

Перевод — это всегда немного измена; вопрос был только в допустимой доле.

Антенна стояла в поле и слушала небо, как слушают соседа через стену. Плёнку перемотали и убрали в коробку с надписью «не стирать».

«Венера, если ты читаешь это, значит, я всё-таки отдал дневник. Не суди строго: он слышал раньше всех».

Запись закончилась в 02:40, и никто не хотел первым выключать лампу.

Самописец выводил линию, и линия была ровной, как чужая совесть. За окном шёл дождь и стучал по жестяному козырьку.

Уран делал пометку на полях у доски с расчётами.

— И что мы скажем Совету? — Скажем про людей. Про нас, а не про нашу боль.

Каждое тело говорило о своём, но все — о том, что их касались без спроса.

В наушниках шуршало так, будто кто-то перелистывал газету очень далеко. Снегирёва поставила подпись и впервые за год сделала это медленно.

Опись лент, коробка 473. Лент: 12. Из них подлежит восстановлению: 2. Остальные — «не стирать».

Костя вышел на улицу и долго смотрел на антенну, как смотрят на человека.

В аппаратной пахло пылью и нагретым металлом. В коридоре гудел трансформатор, и от этого гуда болели зубы.

Нептун делал пометку на полях у окна с видом на поле.

— Что писать в отчёте? — Правду. Отчёт читают реже, чем вы думаете.

Всё, что они слышали, было частной перепиской, и они читали её без разрешения.

В машине на трассе пахло бензином и мокрой курткой. Плёнку перемотали и убрали в коробку с надписью «не стирать».

«Юпитер, на работе говорят, что ты занимаешься ерундой. Я отвечаю, что ерунда — это то, что не отвечает».

Потом об этом говорили на планёрке, и все согласились, что «интересно».

Из тетради перевода, лист 310. Знаки: 21. Слова: 8. Не относится к делу: 00:11. Пометка: «адресат» и «слушатель» в языке Плутон — разные слова.

Снегирёва поставила подпись и впервые за год сделала это медленно.

Из рабочей тетради:

Знак: повтор с периодом около ста лет. Слово пока не собирается.

Сегодня впервые за месяц никто не сказал слово «сигнал».

Не относится к делу: Меркурий дважды выходил курить и оба раза извинялся перед антенной.

Сверила с тетрадью отца: та же пауза, только на 5 лет раньше.

Проверить: у Костя пауза 11:20 перед словом «слышу» — не случайность.

Запись № 325. Тело: Сатурн. Время: 22:58. Реплик: 21. Отмечено: 00:41. Слышимость устойчивая, помехи не влияют на разборчивость. Перевод предварительный.

Утром это выглядело как обычная бумага с цифрами, и это было самое странное.

На подоконнике стоял стакан с водой и в нём ложка. Лампа мигала раз в двенадцать секунд, и её давно никто не замечал.

Гринберг проверял уровень записи у стола с тетрадями.

— Это конец? — Это переписка. У переписки не бывает конца, бывает пауза.

Отец тридцать лет говорил одно и то же, и его слушали как погоду.

Свет от монитора падал на лица так, что все казались моложе и усталее сразу. Запись закончилась в 04:19, и никто не хотел первым выключать лампу.

В термосе оставалось на два глотка. В столовой продавали чай за три копейки и не спрашивали про сдачу.

Костя смотрел в спектр на лестнице.

— Это опасно? — Опасно не это. Опасно то, что мы уже начали привыкать.

Молчание в эфире было плотнее любого звука.

На полу лежал коврик, стёртый до основы. Плёнку перемотали и убрали в коробку с надписью «не стирать».

В поле включали полив, и вода шла по трубам с гулом, похожим на далёкий поезд. В наушниках шуршало так, будто кто-то перелистывал газету очень далеко.

Земля заваривала чай у самописца.

— Вы понимаете, что это невозможно? — Понимаю. Но оно говорит, а я слышу, и это два факта.

Полина думала, что язык — единственное, что нельзя отобрать, не убив.

На доске мелом были выписаны частоты и стёрты наполовину. Костя вышел на улицу и долго смотрел на антенну, как смотрят на человека.

В коридоре гудел трансформатор, и от этого гуда болели зубы. В машине на трассе пахло бензином и мокрой курткой.

Венера искала нужную папку у доски с расчётами.

— Вы понимаете, что вас снимут? — Понимаю. Стенограмма останется.

Смысл собирался медленно, как изображение в старом телевизоре.

Антенна стояла в поле и слушала небо, как слушают соседа через стену. Потом об этом говорили на планёрке, и все согласились, что «интересно».

В журнале дежурств стояла подпись, разобрать которую не смог бы и автор. В архиве было холодно, и картон пах пылью и старым клеем.

Сатурн смотрел на часы у пульта.

— Это можно выключить? — Можно. Только это не выключается, оно замолкает.

В этой комнате говорили шёпотом, будто боялись разбудить небо.

На подоконнике стоял стакан с водой и в нём ложка. Утром это выглядело как обычная бумага с цифрами, и это было самое странное.

В аппаратной пахло пылью и нагретым металлом. За окном шёл дождь и стучал по жестяному козырьку.

Снегирёва перематывала ленту в комнате отдыха.

— Уран, вы уверены, что это не наша аппаратура? — Уверена. Аппаратура не умеет быть вежливой.

Она впервые задумалась, что адресат — не тот, кто услышит, а тот, кто ответит.

В углу стояла коробка с лентами, подписанная «восемьдесят третий, не стирать». Снегирёва поставила подпись и впервые за год сделала это медленно.

Запись в блокноте:

Костя утверждает, что это вращение Земли. Я утверждаю, что вращение не умеет ждать.

Записала фразу целиком и поняла, что не хочу её переводить.

Сегодня впервые за месяц никто не сказал слово «сигнал».

В столовой продавали чай за три копейки и не спрашивали про сдачу. В термосе оставалось на два глотка.

Нептун ходил по коридору из угла в угол в архиве.

— И что мы скажем Совету? — Скажем про людей. Про нас, а не про нашу боль.

Куратор понимала, что пишет отчёт о том, чего не существует, и делала это хорошо.

В поле включали полив, и вода шла по трубам с гулом, похожим на далёкий поезд. В журнале осталась строчка на четыре слова, и она была длиннее отчёта.

Стенограмма, лист 289. Полина: «у доски с расчётами — не место, это порядок». Реакция присутствующих: двое записали, один вышел в коридор.

Запись закончилась в 01:12, и никто не хотел первым выключать лампу.

Запись в блокноте:

Наблюдение: Марс отвечает быстрее, когда в комнате молчат. Это уже не физика, это этикет.

Сверила с тетрадью отца: та же пауза, только на 1 лет раньше.

Знак: повтор с периодом около ста лет. Слово пока не собирается.

Не относится к делу: Снегирёва дважды выходила курить и оба раза извинялсяа перед антенной.

Из рабочей тетради:

Костя утверждает, что это вращение Земли. Я утверждаю, что вращение не умеет ждать.

Проверить: у Снегирёва пауза 00:11 перед словом «слышу» — не случайность.

Ошибка перевода: «ставить» может значить «касаться». Тогда всё, что мы звали агрессией, — просьба.

Гипотеза: речь идёт по промежуткам между импульсами. Проверить на Снегирёва.

Из тетради:

Наблюдение: Юпитер отвечает быстрее, когда в комнате молчат. Это уже не физика, это этикет.

Не относится к делу: Сатурн дважды выходил курить и оба раза извинялся перед антенной.

Записала фразу целиком и поняла, что не хочу её переводить.

Сегодня впервые за месяц никто не сказал слово «сигнал».

«Плутон, приезжай. Я плохо сплю и хочу услышать, как ты говоришь, а не как ты пишешь».

Потом об этом говорили на планёрке, и все согласились, что «интересно».

Лампа мигала раз в двенадцать секунд, и её давно никто не замечал. В машине на трассе пахло бензином и мокрой курткой.

Марс смотрел в спектр у антенны.

— Ты спал хоть час? — Час. Спал. Это был хороший час.

Костя верил в свои наушники и в этом был сильнее многих.

В наушниках шуршало так, будто кто-то перелистывал газету очень далеко. Костя вышел на улицу и долго смотрел на антенну, как смотрят на человека.

Протокол сеанса № 142. Слушали Полина. Решено: считать обращение речью условно, до Ревизии. Особое мнение: куратор возражает против слова «условно», но подписывает.

Утром это выглядело как обычная бумага с цифрами, и это было самое странное.

Из рабочей тетради:

Знак: повтор с периодом около ста лет. Слово пока не собирается.

Гипотеза: речь идёт по промежуткам между импульсами. Проверить на Юпитер.

Проверить: у Юпитер пауза 38 минут перед словом «слышу» — не случайность.

Часы на стене отставали на семь минут, и это всех устраивало. На подоконнике стоял стакан с водой и в нём ложка.

Костя проверял кабели в столовой.

— Что писать в отчёте? — Правду. Отчёт читают реже, чем вы думаете.

Новость о говорящих соседях дойдёт до людей через кружки быстрее, чем через отчёты.

В аппаратной пахло пылью и нагретым металлом. В журнале осталась строчка на четыре слова, и она была длиннее отчёта.

«Марс, я не знала, как это сказать, поэтому пишу: твой отец был прав, и это не утешение, а факт».

Потом об этом говорили на планёрке, и все согласились, что «интересно».

Из тетради:

Сверила с тетрадью отца: та же пауза, только на 21 лет раньше.

Ошибка перевода: «ставить» может значить «касаться». Тогда всё, что мы звали агрессией, — просьба.

Костя утверждает, что это вращение Земли. Я утверждаю, что вращение не умеет ждать.

Записала фразу целиком и поняла, что не хочу её переводить.

«Нептун, если ты читаешь это, значит, я всё-таки отдал дневник. Не суди строго: он слышал раньше всех».

Запись закончилась в 01:12, и никто не хотел первым выключать лампу.

Из тетради перевода, лист 224. Знаки: 21. Слова: 118. Не относится к делу: 00:11. Пометка: «адресат» и «слушатель» в языке Снегирёва — разные слова.

Костя вышел на улицу и долго смотрел на антенну, как смотрят на человека.

«Нептун, я слушаю запись восьмидесятого года и не могу перестать думать: они ждали тридцать лет».

Плёнку перемотали и убрали в коробку с надписью «не стирать».

«Венера, приезжай. Я плохо сплю и хочу услышать, как ты говоришь, а не как ты пишешь».

Снегирёва поставила подпись и впервые за год сделала это медленно.

На доске мелом были выписаны частоты и стёрты наполовину. Свет от монитора падал на лица так, что все казались моложе и усталее сразу.

Полина ходила по коридору из угла в угол в поле у кабеля.

— Почему оно говорит с вами, а не с нами? — Потому что я отвечаю.

Каждое тело говорило о своём, но все — о том, что их касались без спроса.

В столовой продавали чай за три копейки и не спрашивали про сдачу. Потом об этом говорили на планёрке, и все согласились, что «интересно».

«Сатурн, я не знала, как это сказать, поэтому пишу: твой отец был прав, и это не утешение, а факт».

Костя вышел на улицу и долго смотрел на антенну, как смотрят на человека.

На полу лежал коврик, стёртый до основы. В архиве было холодно, и картон пах пылью и старым клеем.

Венера проверяла кабели в поле у кабеля.

— Вы понимаете, что вас снимут? — Понимаю. Стенограмма останется.

Молчание в эфире было плотнее любого звука.

Лампа мигала раз в двенадцать секунд, и её давно никто не замечал. Утром это выглядело как обычная бумага с цифрами, и это было самое странное.

В поле включали полив, и вода шла по трубам с гулом, похожим на далёкий поезд. Самописец выводил линию, и линия была ровной, как чужая совесть.

Уран ходил по коридору из угла в угол в коридоре института.

— Вы понимаете, что это невозможно? — Понимаю. Но оно говорит, а я слышу, и это два факта.

Отец тридцать лет говорил одно и то же, и его слушали как погоду.

В журнале дежурств стояла подпись, разобрать которую не смог бы и автор. Плёнку перемотали и убрали в коробку с надписью «не стирать».

«Юпитер, на работе говорят, что ты занимаешься ерундой. Я отвечаю, что ерунда — это то, что не отвечает».

В журнале осталась строчка на четыре слова, и она была длиннее отчёта.

В термосе оставалось на два глотка. В коридоре гудел трансформатор, и от этого гуда болели зубы.

Земля ходила по коридору из угла в угол у антенны.

— Откуда ты знаешь, что оно устало? — По паузам. Уставшие говорят короче.

В этой комнате говорили шёпотом, будто боялись разбудить небо.

В углу стояла коробка с лентами, подписанная «восемьдесят третий, не стирать». Потом об этом говорили на планёрке, и все согласились, что «интересно».

«Земля, если ты читаешь это, значит, я всё-таки отдал дневник. Не суди строго: он слышал раньше всех».

Снегирёва поставила подпись и впервые за год сделала это медленно.

Техническая сводка № 181. Шумовая температура 5 К, ветер 118 м/с, запись на два носителя. Примечание: при усилении свыше 12 дБ появляется звук, похожий на дыхание.

Утром это выглядело как обычная бумага с цифрами, и это было самое странное.

Из рабочей тетради:

Знак: повтор с периодом около ста лет. Слово пока не собирается.

Не относится к делу: Земля дважды выходила курить и оба раза извинялсяа перед антенной.

Сегодня впервые за месяц никто не сказал слово «сигнал».

Ошибка перевода: «ставить» может значить «касаться». Тогда всё, что мы звали агрессией, — просьба.

Часы на стене отставали на семь минут, и это всех устраивало. На подоконнике стоял стакан с водой и в нём ложка.

Нептун правил стенограмму в коридоре института.

— Сколько у нас времени? — Шесть дней. Потом приедет тот, кого не зовут дважды.

Перевод — это всегда немного измена; вопрос был только в допустимой доле.

За окном шёл дождь и стучал по жестяному козырьку. Запись закончилась в 22:58, и никто не хотел первым выключать лампу.

На доске мелом были выписаны частоты и стёрты наполовину. В машине на трассе пахло бензином и мокрой курткой.