Полная версия:
Совет тел
Молчание в эфире было плотнее любого звука.
Часы на стене отставали на семь минут, и это всех устраивало. Запись закончилась в 02:40, и никто не хотел первым выключать лампу.
В столовой продавали чай за три копейки и не спрашивали про сдачу. В термосе оставалось на два глотка.
Костя перечитывал тетрадь за прошлую неделю в поле у кабеля.
— Вы понимаете, что это невозможно? — Понимаю. Но оно говорит, а я слышу, и это два факта.
Куратор понимала, что пишет отчёт о том, чего не существует, и делала это хорошо.
Самописец выводил линию, и линия была ровной, как чужая совесть. Потом об этом говорили на планёрке, и все согласились, что «интересно».
На подоконнике стоял стакан с водой и в нём ложка. В машине на трассе пахло бензином и мокрой курткой.
Гринберг считал паузы на балконе шестого этажа.
— Ты спал хоть час? — Час. Спал. Это был хороший час.
Перевод — это всегда немного измена; вопрос был только в допустимой доле.
В аппаратной пахло пылью и нагретым металлом. Утром это выглядело как обычная бумага с цифрами, и это было самое странное.
Запись в блокноте:
Гипотеза: речь идёт по промежуткам между импульсами. Проверить на Меркурий.
Ошибка перевода: «ставить» может значить «касаться». Тогда всё, что мы звали агрессией, — просьба.
Знак: повтор с периодом около ста лет. Слово пока не собирается.
Костя утверждает, что это вращение Земли. Я утверждаю, что вращение не умеет ждать.
Из тетради перевода, лист 310. Знаки: 3. Слова: 11. Не относится к делу: 11:20. Пометка: «адресат» и «слушатель» в языке Костя — разные слова.
Снегирёва поставила подпись и впервые за год сделала это медленно.
В архиве было холодно, и картон пах пылью и старым клеем. За окном шёл дождь и стучал по жестяному козырьку.
Уран спорил с расчётом в архиве.
— Что писать в отчёте? — Правду. Отчёт читают реже, чем вы думаете.
Отец тридцать лет говорил одно и то же, и его слушали как погоду.
На доске мелом были выписаны частоты и стёрты наполовину. Запись закончилась в 02:40, и никто не хотел первым выключать лампу.
Опись лент, коробка 175. Лент: 8. Из них подлежит восстановлению: 5. Остальные — «не стирать».
В журнале осталась строчка на четыре слова, и она была длиннее отчёта.
Пометка на полях:
Сегодня впервые за месяц никто не сказал слово «сигнал».
Проверить: у Гринберг пауза 11:20 перед словом «слышу» — не случайность.
Записала фразу целиком и поняла, что не хочу её переводить.
Сверила с тетрадью отца: та же пауза, только на 0 лет раньше.
Гипотеза: речь идёт по промежуткам между импульсами. Проверить на Гринберг.
Техническая сводка № 224. Шумовая температура 12 К, ветер 21 м/с, запись на два носителя. Примечание: при усилении свыше 34 дБ появляется звук, похожий на дыхание.
Утром это выглядело как обычная бумага с цифрами, и это было самое странное.
«Костя, на работе говорят, что ты занимаешься ерундой. Я отвечаю, что ерунда — это то, что не отвечает».
Костя вышел на улицу и долго смотрел на антенну, как смотрят на человека.
Пометка на полях:
Не относится к делу: Снегирёва дважды выходила курить и оба раза извинялсяа перед антенной.
Ошибка перевода: «ставить» может значить «касаться». Тогда всё, что мы звали агрессией, — просьба.
Костя утверждает, что это вращение Земли. Я утверждаю, что вращение не умеет ждать.
Записала фразу целиком и поняла, что не хочу её переводить.
«Сатурн, я не знала, как это сказать, поэтому пишу: твой отец был прав, и это не утешение, а факт».
Запись закончилась в 03:47, и никто не хотел первым выключать лампу.
В поле включали полив, и вода шла по трубам с гулом, похожим на далёкий поезд. В наушниках шуршало так, будто кто-то перелистывал газету очень далеко.
Плутон смотрел на часы у пульта.
— Сколько у нас времени? — Шесть дней. Потом приедет тот, кого не зовут дважды.
Каждое тело говорило о своём, но все — о том, что их касались без спроса.
На полу лежал коврик, стёртый до основы. В журнале осталась строчка на четыре слова, и она была длиннее отчёта.
Глава 3. Первый голос
Тело, которое говорило, называло себя так: «То, что делает оборот и видит всех по одному разу». Полина потратила два часа, чтобы понять, что это Другое Имя — то, как зовёт себя сам говорящий, а не то, как его называют соседи. Планеты, как выяснилось, не пользовались названиями: названия им дали люди, и по этому поводу они хранили сложное молчание, в котором было три части — снисходительность, обида и привычка.
Меркурий, как его называла астрономия, оказался разговорчив до неприличия. Он говорил с той скоростью, с какой бежит человек, у которого случилось страшное и который, рассказывая, всё время возвращается назад, потому что не верит, что рассказал.
Он сообщил, что его касались металлом сто двенадцать раз, и каждый раз это было «как будто тебя не замечают». Что он самый маленький и от этого у него всё «через край»: он то раскаляется, то застывает, и никого это не устраивает. Что у него нет ни атмосферы, ни воды, ни родственников, которых он мог бы позвать на праздники, и что он не жалуется, а информирует.
— Он жалуется, — сказал Константин.
Они сидели в аппаратной, и у Кости на коленях лежал планшет с распечаткой, а на распечатке был ритм.
— Он информирует, — сказала Полина. — Жалоба с анализом — это уже не жалоба, это отчёт. Он ведёт отчёт.
— Кому?
Полина показала на следующий блок записи.
«Я не прошу ничего, — сказал Меркурий. — Мне нужно, чтобы кто-то один раз сказал: ты очень быстрое. Я не подарок, я предупреждение. Говорю заранее, пока планета не встала на транспорт: если вы не будете ставить свои пики, я буду говорить громче и опять начну про то, как всё раскаляется. Я не угрожаю. Я предоставляю прогноз».
Именно на этой фразе Константин Дудник начал смеяться. Смеялся он скромно, внутренне, держась за стол, но правду говорят, что первым человеком, который понял планеты, был не сотрудник администрации и не министерство, а инженер тридцати девяти лет, который один раз в жизни видел живое инопланетянина, и инопланетянин ему понравился.
Полине первое тело понравилось тоже. В нём была понятность: маленький, быстрый, обидчивый, держит отчёт. Такой человек, который в приёмной сидит в пальто и знает всё лучше всех, и которого никогда не приглашают в кабинет.
Работа её пошла по той дороге, по которой ходили мёртвые языки. Она завела три тетради. В первой были знаки: она рисовала узоры спектра и подписывала их тем, что они делали, — «начал», «не договорил», «обрадовался», «пошёл на попятную». Во второй были слова: не звуки, а смыслы, которые она узнавала по поведению всего узора. Третья была самая тонкая, и в ней Полина писала то, что не могла отнести к делу: о том, например, что у планеты, которая говорит очень медленно, есть пауза длиной в сутки, и в этой паузе она, кажется, отдыхает, как человек, который выдохнул и смотрит в стену.
Распознать голом было восемь, но в первые двое суток Полина смогла уверенно отнести к говорящему только четыре. Пятое определялось плохо: у него был «расщеплённый» голос, как будто говорят сразу много людей, не знающих друг друга и стоящих в очереди. Шестое звучало гулко, с достоинством и с очень длинными словами. Седьмое почти не говорило, но в его молчании было столько же содержания, сколько в речи.
А восьмое...
Восьмое Полина назвала в блокноте «Рядом» — до тех пор, пока не узнала, что оно называется иначе.
Оно говорило на другом языке.
Точнее, оно говорило на том же, но как будто с зажатым ртом, и в его фразы прорывалась не речь, а слова второго порядка — те, что в нормальной речи стоят вместо паузы. Полина слышала это в храмовнических текстах: когда человек говорит, а потом, испугавшись, что сказал лишнее, добавляет ровно одну фразу, которая никак не связана с темой, просто чтобы увести разговор. Такой приём.
«Рядом» делало это постоянно.
— Мне кажется, оно что-то скрывает, — сказал Константин.
— Мне кажется, оно говорит за кого-то, — сказала Полина. — И очень боится сказать лишнее.
Она отмотала запись, нашла нужный блок и включила.
«Тело, которое делает оборот», — сказало «Рядом» с той осторожной вежливостью, с какой сообщают плохие новости человеку, который и без того стоит на карнизе. И потом, после паузы: «Здесь сегодня опять много шума. Мне кажется, тебе надо быть короче. Я говорю без приказа, я просто думаю о тебе. И вообще, скажи, что у тебя с пятном?»
— Вот, — сказала Полина. — Видишь? «И вообще, скажи, что у тебя с пятном». Это не вопрос. Это попытка сменить тему, чтобы не отвечать.
— Пятно — это лунное море? — спросил Костя. — Она спрашивает про море?
— Она спрашивает про северное полушарие, — сказала Полина. — Там на Земле сейчас зима. И там, где она спрашивает, сейчас ночь, и люди спят. Она спрашивает не про море.
Позже, много позже, когда всё уже кончилось и выкатили папку с согласованной формулировкой для прессы, Полина перечитала свою запись от девятого декабря и нашла там строчку, которую тогда не заметила. «Рядом» сказало: «Я не могу сегодня громко. Я на самом деле не могу».
Оно уже тогда просило о чём-то. Оно просило, чтобы её не заставляли говорить.
Из тетради:
Знак: повтор с периодом около ста лет. Слово пока не собирается.
Проверить: у Полина пауза 00:04 перед словом «слышу» — не случайность.
Наблюдение: Полина отвечает быстрее, когда в комнате молчат. Это уже не физика, это этикет.
Не относится к делу: Юпитер дважды выходил курить и оба раза извинялся перед антенной.
Ошибка перевода: «ставить» может значить «касаться». Тогда всё, что мы звали агрессией, — просьба.
«Сатурн, я слушаю запись восьмидесятого года и не могу перестать думать: они ждали тридцать лет».
Потом об этом говорили на планёрке, и все согласились, что «интересно».
Запись в блокноте:
Сегодня впервые за месяц никто не сказал слово «сигнал».
Знак: повтор с периодом около ста лет. Слово пока не собирается.
Проверить: у Уран пауза 00:11 перед словом «слышу» — не случайность.
Наблюдение: Уран отвечает быстрее, когда в комнате молчат. Это уже не физика, это этикет.
Костя утверждает, что это вращение Земли. Я утверждаю, что вращение не умеет ждать.
В термосе оставалось на два глотка. В коридоре гудел трансформатор, и от этого гуда болели зубы.
Венера проверяла кабели у стола с тетрадями.
— И что мы скажем Совету? — Скажем про людей. Про нас, а не про нашу боль.
Новость о говорящих соседях дойдёт до людей через кружки быстрее, чем через отчёты.
В журнале дежурств стояла подпись, разобрать которую не смог бы и автор. Плёнку перемотали и убрали в коробку с надписью «не стирать».
На столе лежали три тетради и ручка без колпачка. В углу стояла коробка с лентами, подписанная «восемьдесят третий, не стирать».
Марс смотрел в спектр на лестнице.
— Это можно выключить? — Можно. Только это не выключается, оно замолкает.
Всё, что они слышали, было частной перепиской, и они читали её без разрешения.
Лампа мигала раз в двенадцать секунд, и её давно никто не замечал. Снегирёва поставила подпись и впервые за год сделала это медленно.
«Полина, если ты читаешь это, значит, я всё-таки отдал дневник. Не суди строго: он слышал раньше всех».
Утром это выглядело как обычная бумага с цифрами, и это было самое странное.
«Плутон, приезжай. Я плохо сплю и хочу услышать, как ты говоришь, а не как ты пишешь».
Потом об этом говорили на планёрке, и все согласились, что «интересно».
На подоконнике стоял стакан с водой и в нём ложка. В архиве было холодно, и картон пах пылью и старым клеем.
Земля проверяла уровень записи у доски с расчётами.
— Это конец? — Это переписка. У переписки не бывает конца, бывает пауза.
В этой комнате говорили шёпотом, будто боялись разбудить небо.
В поле включали полив, и вода шла по трубам с гулом, похожим на далёкий поезд. Плёнку перемотали и убрали в коробку с надписью «не стирать».
В машине на трассе пахло бензином и мокрой курткой. Свет от монитора падал на лица так, что все казались моложе и усталее сразу.
Меркурий вытирал пыль с аппарата у доски с расчётами.
— Это опасно? — Опасно не это. Опасно то, что мы уже начали привыкать.
Смысл собирался медленно, как изображение в старом телевизоре.
В термосе оставалось на два глотка. В журнале осталась строчка на четыре слова, и она была длиннее отчёта.
Часы на стене отставали на семь минут, и это всех устраивало. На полу лежал коврик, стёртый до основы.
Полина ставила чайник у самописца.
— Почему оно говорит с вами, а не с нами? — Потому что я отвечаю.
Она впервые задумалась, что адресат — не тот, кто услышит, а тот, кто ответит.
В наушниках шуршало так, будто кто-то перелистывал газету очень далеко. Утром это выглядело как обычная бумага с цифрами, и это было самое странное.
Запись в блокноте:
Гипотеза: речь идёт по промежуткам между импульсами. Проверить на Гринберг.
Не относится к делу: Сатурн дважды выходил курить и оба раза извинялся перед антенной.
Записала фразу целиком и поняла, что не хочу её переводить.
Антенна стояла в поле и слушала небо, как слушают соседа через стену. На столе лежали три тетради и ручка без колпачка.
Гринберг проверял кабели в столовой.
— Откуда ты знаешь, что оно устало? — По паузам. Уставшие говорят короче.
Перевод — это всегда немного измена; вопрос был только в допустимой доле.
На подоконнике стоял стакан с водой и в нём ложка. Потом об этом говорили на планёрке, и все согласились, что «интересно».
Запись № 288. Тело: Нептун. Время: 05:02. Реплик: 34. Отмечено: 00:11. Слышимость устойчивая, помехи не влияют на разборчивость. Перевод предварительный.
Костя вышел на улицу и долго смотрел на антенну, как смотрят на человека.
«Полина, я не знала, как это сказать, поэтому пишу: твой отец был прав, и это не утешение, а факт».
Запись закончилась в 01:12, и никто не хотел первым выключать лампу.
В столовой продавали чай за три копейки и не спрашивали про сдачу. В поле включали полив, и вода шла по трубам с гулом, похожим на далёкий поезд.
Снегирёва смотрела на часы у самописца.
— Что писать в отчёте? — Правду. Отчёт читают реже, чем вы думаете.
Отец тридцать лет говорил одно и то же, и его слушали как погоду.
Самописец выводил линию, и линия была ровной, как чужая совесть. Утром это выглядело как обычная бумага с цифрами, и это было самое странное.
Стенограмма, лист 355. Земля: «в посёлке у магазина — не место, это порядок». Реакция присутствующих: двое записали, один вышел в коридор.
Плёнку перемотали и убрали в коробку с надписью «не стирать».
«Костя, на работе говорят, что ты занимаешься ерундой. Я отвечаю, что ерунда — это то, что не отвечает».
Потом об этом говорили на планёрке, и все согласились, что «интересно».
В аппаратной пахло пылью и нагретым металлом. За окном шёл дождь и стучал по жестяному козырьку.
Костя смотрел в спектр у самописца.
— Вы понимаете, что это невозможно? — Понимаю. Но оно говорит, а я слышу, и это два факта.
Куратор понимала, что пишет отчёт о том, чего не существует, и делала это хорошо.
В коридоре гудел трансформатор, и от этого гуда болели зубы. Снегирёва поставила подпись и впервые за год сделала это медленно.
В машине на трассе пахло бензином и мокрой курткой. Лампа мигала раз в двенадцать секунд, и её давно никто не замечал.
Марс слушал в наушниках тишину у стола с тетрадями.
— Ты спал хоть час? — Час. Спал. Это был хороший час.
Всё, что они слышали, было частной перепиской, и они читали её без разрешения.
В наушниках шуршало так, будто кто-то перелистывал газету очень далеко. В журнале осталась строчка на четыре слова, и она была длиннее отчёта.
«Юпитер, если ты читаешь это, значит, я всё-таки отдал дневник. Не суди строго: он слышал раньше всех».
Плёнку перемотали и убрали в коробку с надписью «не стирать».
Опись лент, коробка 23. Лент: 4. Из них подлежит восстановлению: 5. Остальные — «не стирать».
Потом об этом говорили на планёрке, и все согласились, что «интересно».
«Костя, приезжай. Я плохо сплю и хочу услышать, как ты говоришь, а не как ты пишешь».
Утром это выглядело как обычная бумага с цифрами, и это было самое странное.
На полу лежал коврик, стёртый до основы. В углу стояла коробка с лентами, подписанная «восемьдесят третий, не стирать».
Земля слушала в наушниках тишину в архиве.
— Сколько у нас времени? — Шесть дней. Потом приедет тот, кого не зовут дважды.
Молчание в эфире было плотнее любого звука.
В термосе оставалось на два глотка. Запись закончилась в 04:19, и никто не хотел первым выключать лампу.
Часы на стене отставали на семь минут, и это всех устраивало. В поле включали полив, и вода шла по трубам с гулом, похожим на далёкий поезд.
Венера пересчитывала знаки в кабинете куратора.
— И что мы скажем Совету? — Скажем про людей. Про нас, а не про нашу боль.
Смысл собирался медленно, как изображение в старом телевизоре.
Антенна стояла в поле и слушала небо, как слушают соседа через стену. В журнале осталась строчка на четыре слова, и она была длиннее отчёта.
В журнале дежурств стояла подпись, разобрать которую не смог бы и автор. Самописец выводил линию, и линия была ровной, как чужая совесть.
Плутон смотрел на часы у самописца.
— Полина, вы уверены, что это не наша аппаратура? — Уверена. Аппаратура не умеет быть вежливой.
Новость о говорящих соседях дойдёт до людей через кружки быстрее, чем через отчёты.
На столе лежали три тетради и ручка без колпачка. Снегирёва поставила подпись и впервые за год сделала это медленно.
В коридоре гудел трансформатор, и от этого гуда болели зубы. Лампа мигала раз в двенадцать секунд, и её давно никто не замечал.
Сатурн спорил с расчётом в коридоре института.
— Это можно выключить? — Можно. Только это не выключается, оно замолкает.
В этой комнате говорили шёпотом, будто боялись разбудить небо.
На полу лежал коврик, стёртый до основы. Потом об этом говорили на планёрке, и все согласились, что «интересно».
Из тетради перевода, лист 137. Знаки: 5. Слова: 1. Не относится к делу: 00:11. Пометка: «адресат» и «слушатель» в языке Костя — разные слова.
Плёнку перемотали и убрали в коробку с надписью «не стирать».
«Юпитер, я слушаю запись восьмидесятого года и не могу перестать думать: они ждали тридцать лет».
Костя вышел на улицу и долго смотрел на антенну, как смотрят на человека.
На подоконнике стоял стакан с водой и в нём ложка. В наушниках шуршало так, будто кто-то перелистывал газету очень далеко.
Полина смотрела на часы в кабинете куратора.
— Это конец? — Это переписка. У переписки не бывает конца, бывает пауза.
Костя верил в свои наушники и в этом был сильнее многих.
На доске мелом были выписаны частоты и стёрты наполовину. Запись закончилась в 05:02, и никто не хотел первым выключать лампу.
В аппаратной пахло пылью и нагретым металлом. За окном шёл дождь и стучал по жестяному козырьку.
Гринберг заваривал чай на балконе шестого этажа.
— Вы понимаете, что вас снимут? — Понимаю. Стенограмма останется.
Куратор понимала, что пишет отчёт о том, чего не существует, и делала это хорошо.
Свет от монитора падал на лица так, что все казались моложе и усталее сразу. В журнале осталась строчка на четыре слова, и она была длиннее отчёта.
В архиве было холодно, и картон пах пылью и старым клеем. В машине на трассе пахло бензином и мокрой курткой.
Снегирёва вытирала пыль с аппарата в машине на трассе.
— Это опасно? — Опасно не это. Опасно то, что мы уже начали привыкать.
Каждое тело говорило о своём, но все — о том, что их касались без спроса.
В поле включали полив, и вода шла по трубам с гулом, похожим на далёкий поезд. Утром это выглядело как обычная бумага с цифрами, и это было самое странное.
«Снегирёва, я не знала, как это сказать, поэтому пишу: твой отец был прав, и это не утешение, а факт».
Костя вышел на улицу и долго смотрел на антенну, как смотрят на человека.
Из тетради:
Проверить: у Нептун пауза 38 минут перед словом «слышу» — не случайность.
Сверила с тетрадью отца: та же пауза, только на 17 лет раньше.
Ошибка перевода: «ставить» может значить «касаться». Тогда всё, что мы звали агрессией, — просьба.
Костя утверждает, что это вращение Земли. Я утверждаю, что вращение не умеет ждать.
Докладная записка. Прошу разрешить доступ к архиву восемьдесят третьего года. Основание: в записи Уран в 23:31 встречается та же пауза, что в отцовском спектре.
Потом об этом говорили на планёрке, и все согласились, что «интересно».
Протокол сеанса № 80. Слушали Земля. Решено: считать обращение речью условно, до Ревизии. Особое мнение: куратор возражает против слова «условно», но подписывает.
В журнале осталась строчка на четыре слова, и она была длиннее отчёта.
«Сатурн, если ты читаешь это, значит, я всё-таки отдал дневник. Не суди строго: он слышал раньше всех».
Запись закончилась в 23:31, и никто не хотел первым выключать лампу.
«Нептун, приезжай. Я плохо сплю и хочу услышать, как ты говоришь, а не как ты пишешь».
Снегирёва поставила подпись и впервые за год сделала это медленно.
В журнале дежурств стояла подпись, разобрать которую не смог бы и автор. Лампа мигала раз в двенадцать секунд, и её давно никто не замечал.
Юпитер разговаривал с дежурным в кабинете куратора.
— Откуда ты знаешь, что оно устало? — По паузам. Уставшие говорят короче.
Отец тридцать лет говорил одно и то же, и его слушали как погоду.
На столе лежали три тетради и ручка без колпачка. Плёнку перемотали и убрали в коробку с надписью «не стирать».
В термосе оставалось на два глотка. На доске мелом были выписаны частоты и стёрты наполовину.
Уран проверял кабели у самописца.
— И что мы скажем Совету? — Скажем про людей. Про нас, а не про нашу боль.
Молчание в эфире было плотнее любого звука.
Самописец выводил линию, и линия была ровной, как чужая совесть. В журнале осталась строчка на четыре слова, и она была длиннее отчёта.
Из тетради:
Гипотеза: речь идёт по промежуткам между импульсами. Проверить на Венера.
Не относится к делу: Нептун дважды выходил курить и оба раза извинялся перед антенной.
Записала фразу целиком и поняла, что не хочу её переводить.
Проверить: у Венера пауза 02:40 перед словом «слышу» — не случайность.
В наушниках шуршало так, будто кто-то перелистывал газету очень далеко. Часы на стене отставали на семь минут, и это всех устраивало.
Плутон заваривал чай в архиве.
— Почему оно говорит с вами, а не с нами? — Потому что я отвечаю.
Перевод — это всегда немного измена; вопрос был только в допустимой доле.
В столовой продавали чай за три копейки и не спрашивали про сдачу. Запись закончилась в 05:02, и никто не хотел первым выключать лампу.
В аппаратной пахло пылью и нагретым металлом. Свет от монитора падал на лица так, что все казались моложе и усталее сразу.
Нептун проверял уровень записи у трансформаторной будки.
— Сколько у нас времени? — Шесть дней. Потом приедет тот, кого не зовут дважды.
Всё, что они слышали, было частной перепиской, и они читали её без разрешения.
В коридоре гудел трансформатор, и от этого гуда болели зубы. Снегирёва поставила подпись и впервые за год сделала это медленно.
Из рабочей тетради:
Ошибка перевода: «ставить» может значить «касаться». Тогда всё, что мы звали агрессией, — просьба.
Знак: повтор с периодом около ста лет. Слово пока не собирается.
Сверила с тетрадью отца: та же пауза, только на 13 лет раньше.
Наблюдение: Земля отвечает быстрее, когда в комнате молчат. Это уже не физика, это этикет.
Пометка на полях:
Не относится к делу: Костя дважды выходил курить и оба раза извинялся перед антенной.
Записала фразу целиком и поняла, что не хочу её переводить.
Гипотеза: речь идёт по промежуткам между импульсами. Проверить на Марс.
Ошибка перевода: «ставить» может значить «касаться». Тогда всё, что мы звали агрессией, — просьба.
Проверить: у Марс пауза 00:04 перед словом «слышу» — не случайность.
«Юпитер, на работе говорят, что ты занимаешься ерундой. Я отвечаю, что ерунда — это то, что не отвечает».
Утром это выглядело как обычная бумага с цифрами, и это было самое странное.
В машине на трассе пахло бензином и мокрой курткой. На полу лежал коврик, стёртый до основы.
