Непервая любовь. Исповедь горя и радости

Чего он не мог рассказать, так это того, что оно было последним.

Глава 2

Поезд

Я закрываю глаза, чтобы не видеть этот мутный мир, в котором больше нет моего падишаха. Но кто-то стучится в купе. Настойчиво. И всё громче. Я не хочу отвечать, но тут понимаю, что стучат не в дверь, а в окно. Движущегося поезда.

Это ты??? Ты, свет ночей моих???!!! Я подскакиваю, обливаясь ледяным потом. И вижу, что такие же льдинки стучатся в стекло с той стороны окна.

Это не ты… Это град. Самое трогательное из явлений природы. В редком порыве нежности небо осыпает землю многокаратными бриллиантами. Недолговечными, как и всё в этом мутном, сиюминутном мире.

С чего ты взяла, что это не я? Мало я дарил тебе бриллиантов? Вполне себе долговечных.

Долговечнее нас, как оказалось.

Но не долговечнее вечности.

Чтобы не сойти с ума от усилий постичь непостижимое (заведомо обречённых), я дальше пытаюсь читать Воннегута. Спотыкаюсь о его творческий кризис и собственный неродной английский. И тут бьюсь о новую непостижимость, каковой людям всегда представляются запредельные совпадения. Воннегут пишет о том, что его дочь-подросток играла в пьесе Торнтона Уайлдера «Наш город», но ей не дали главную роль, а дали роль одного из говорящих мертвецов на кладбище. Непостижимость тут в том, что со мной произошло то же самое в той же пьесе.

Когда я училась в Новой Англии, в школе, со всех сторон огороженной ядовитым болиголовом, мой класс ставил ровно эту пьесу, и мне тоже дали играть мёртвую приезжую старуху на кладбище далеко от своего дома. Сказали:

– Ты же понимаешь, другие героини не могли быть иностранками.

Вот когда подводит язык, выученный не с рождения.

Ландан из зе кэпитал оф грейт британ, my ass.

Но я не расстроилась. По этому поводу я уже отрасстраивалась своё, когда годом ранее в моей краснодарской школе меня сначала утвердили на роль главной героини в «Пигмалионе», а потом вдруг забрали эту роль и отдали дочке учительницы. Сказали:

– Ты же понимаешь, Элайза Дулитл не могла быть армянкой.

Впрочем, я и тогда не расстроилась. По этому поводу я уже отрасстраивалась своё, когда первого сентября первого класса мне, как самой маленькой и самой мультяшной девочке, вручили колокольчик, чтобы на плечах у старшеклассника звенеть первый звонок, и я успела минут пятнадцать – то есть целую вечность – предвкушать это главное достижение в жизни каждой советской девочки, пока кто-то не заметил советскую девочку ещё мультяшнее и меньше, чем я. У меня с паучиной жестокостью забрали колокольчик и отдали ей.

За школьные годы я совершенно отвыкла расстраиваться по поводу чего бы то ни было, поскольку каждый раз выяснялось, что по этому поводу я уже отрасстраивалась своё. Это как ветрянка – обладает пожизненным иммунитетом.

Мой иммунитет продержался до твоей комы, свет ночей моих.

С мультяшной девочкой мы потом подружились, хоть она и несправедливейшим образом выросла выше меня. Это был тот год, когда я потеряла крестик. По странному совпадению (а может, и наоборот – вполне закономерно), то был единственный год в жизни нашей семьи, когда мой уникальный батя устроился на какую-то хорошую, денежную работу – кажется, решалой. Его скоро оттуда попёрли, и мы долго потом прятались от каких-то бандитов, которые должны были ему мстить, выкрав нас с Алисой, почти как янычары нашу прабабушку с её Алисой. Но до этого мой уникальный батя успел оплатить мне путёвку с одноклассницами в ландан из зе кэпитал оф грейт британ.

Принимающие англичане умудрились поселить нас в школу для мальчиков.

Нам отдали весь романтический чердак мрачного английского замка. Засыпая, мы были уверены, что будем разбужены привидениями.

Контингент там был типичный для английской частной школы. В мою подружку, которая звенела колокольчиком, тут же влюбился тайский принц, а в меня – наследник нигерийского нефтяного магната. В силу возраста ни у них с тайским принцем, ни у нас с нигерийским магнатиком не случилось ничего серьёзнее медляков на романтическом чердаке.

В дискотечной мгле у нигерийца сказочно сверкали глазные белки. Он был привидением наоборот. От смущения я много и глупо шутила. Тогда у него начинали сверкать ещё и зубы. Так я осознала, что он понимает мои шутки, а значит, суровая советская спецшкола действительно научила нас говорить по-английски.

Играла песня «Nothing compares 2U» модной лысой певицы Шинейд О’Коннор. Тогда она не произвела на меня особенного впечатления. Разве могло мне – четырнадцатилетней – прийти в голову, что слова этой песни накликают моё будущее.

I went to the doctor and guess what heTold me, guess what he told me.He said, “Girl, you better tryto have fun, No matter what you do”. But he’s a fool.Я была у врача и угадайте, что онСказал мне, что он сказал мне.Он сказал: «Девчонка, постарайсявеселиться,Что бы ты ни делала. Но он дурак.

Мои врачи говорят мне то же самое. Трай ту хэв фан. Веселись. Пой, танцуй, радуйся жизни. В идеале вообще следовало бы в кого-то влюбиться. Или хотя бы с кем-нибудь переспать. Строго для здоровья. Иначе, мол, мы не сможем тебя вылечить. Твоё горе сильнее наших клинических рекомендаций.

КАК ОНИ ЭТО СЕБЕ ПРЕДСТАВЛЯЮТ, ШИНЕЙД?! СКАЖИ МНЕ, ПОЖАЛУЙСТА!!!

Скажите, доктор Тедрос Аданом Гебреисус (что в переводе означает Богом данный Евроисус) – директор Всемирной организации здравоохранения, – скажите, могущественный эфиоп, уж вы-то – с таким именем и такой должностью – должны знать, как можно соблюсти эти клинические рекомендации???

КАК???

Как можно хэв фан, когда погас свет ночей моих, а с ним – и все остальные источники света в этом мутном мире, когда иссякли все голубые моря и зелёные реки, растаяли недолговечные бриллианты, цветы сгнили в компост, и даже он никому не нужен, потому что на земле больше нет ничего, что стоило бы удобрять?!

Давайте, попробуйте, за девять месяцев похороните мужа, разбейте голову о бессилие детских врачей, заболейте раком и трай ту хэв фан!

Я отворачиваюсь от ноутбука к зеркалу купейной двери и вижу в нём ту, кто пел эту пророческую песню на дискотеке в английском замке. Я теперь вылитая Шинейд О’Коннор.

Мои волосы выпали в одночасье, на тринадцатый день после первой химиотерапии. Как и обещали онкологи.

Утром мама зашла ко мне в ванную и увидела, как я провожу рукой по волосам, а в руке остаётся свалявшийся войлок. С моей головы слезло пять или шесть валенок мужского размера. Мама закрыла глаза рукой и воскликнула:

– Не смотри!

Я спокойно смотрела. Мне было всё равно. Даже любопытно. Как говорила моя Ненега: «Если бы волосы были чем-то хорошим, то у моего дедушки на жопе бы не росли».

Пух, оставшийся после химии, делал меня похожей на Эйнштейна. Я взяла бритву Тиграна и сама побрила себе голову. Между Эйнштейном и Шинейд О’Коннор всё-таки предпочтительнее вторая.

К завтраку спустилась Лаура. Она очень плохо видит. Вглядевшись в меня, Лаура спросила:

– Марго, ты что, за одну ночь стала седая?

– Я стала лысая, – улыбнулась я.

Лаура закрыла лицо ладонями. Сквозь них я увидела, что она плачет. И со слезами бормочет:

– Я забыла, я совсем забыла. Я забыла, что у тебя рак!

Пиликает телефон. Знакомый пишет: «Как тебе идёт без парика. Сколько в этом стиля и шаурма!»

Именно так – «стиля и шаурма». Ничто так не обогатило чёрный юмор русского языка, как Т9. Особенно не смешно тем, кого зовут Юля.

Я ответила знакомому: «Ничто так не красит женщину, как химиотерапия».

Непостижимо, почему все так беспокоятся о моих волосах? Как будто это Волосы Вероники. Маленькое, еле заметное созвездие, которое раньше и созвездием-то не считалось, а считалось кисточкой хвоста созвездия Льва.

Древнеегипетская царица Вероника принесла свои волосы в жертву античным богам в благодарность за возвращение своего супруга. Боги оценили подарок и превратили её шевелюру в созвездие.

Тоже мне жертва! Господи, да я бы не то что волосы, я бы каждый день приносила Тебе по кувшину своей крови, лишь бы он вернулся!!!

Но античных богов не существует. А моему Господу не нужны ни мои волосы, ни моя кровь. Поэтому свет ночей моих не вернётся.

Я никуда и не уходил.

Надо быть такой же клинической идиоткой, как озвучиваемые мне клинические рекомендации, чтобы в моём положении переживать о причёске. Я только сейчас поняла буквальную мудрость пословицы «Снявши голову, о волосах не плачут».

Изначально я хотела назвать эту исповедь «История любви». Но вспомнила, что такая книга уже есть. У Эрика Сигала. Она начинается со слов:

Что можно сказать о девушке, которая умерла в 25 лет?

По этой книге даже снят фильм. Удивительно. Сложно снять фильм, когда конец фильма рассказан в первом предложении книги. Но он получил «Золотой глобус». Эрик Сигал так воспарил, что пришпорил своего Пегаса и написал продолжение истории, конец которой и так уже был рассказан в первом предложении. И по этой книге даже сняли сиквел!

Основная трагедия моей исповеди в том, что у неё не может быть продолжения. И по ней нельзя снять сиквел.

Ещё как можно! Ты вообще понимаешь смысл слова «вечность»? Раз уж ты понимаешь смысл слова «сиквел».

Мне до сих пор часто пишет завуч моей спецшколы, сопровождавшая нашу группу в английский замок. Написала вот, что встретила на Красной свою первую любовь, оперного певца, и выходит замуж. Меня просто поразила эта новость. Я никогда не знала, что в Краснодаре есть оперные певцы.

Им обоим под восемьдесят. Или за восемьдесят. Непостижимо.

Я не смею мечтать дожить до восьмидесяти. И при этом ещё помнить свою первую любовь. Я и сейчас бы его не узнала на Красной.

Когда-то я посвятила собирательному образу своих бывших возлюбленных стихотворение:

А на земле ничего и нет, кроме бабочек.Я оказалась ещё примитивнее бабой, чемСорок тысяч самых обыденных баб.Сядь поближе к огню – ты совсем озяб.Долго смотреть в глаза. Пить «Беллини» на даче.Платье швырнуть. Вместе упасть у камина.Трогать горячим ртом долгожданную спинуи отдаваться насмерть, как Клара Петаччи.

Собирательный образ моих бывших возлюбленных в ответ спросил:

– Кто такая Клара Петаччи?

С тех пор между нами всё кончено.

Главное, что я запомнила о своей первой любви, – это длинные патлы, из-за которых его регулярно терзали гопники в скверике напротив нашей школы. За семьдесят лет до этого на том же месте растерзали труп генерала Корнилова.

Вряд ли тут можно найти что-либо закономерное.

Гопники были бритоголовы и носили одинаковые чёрные шапочки. Нахохлившись, как голуби на проводах, они всегда сидели, широко расставив колени, исключительно на спинках лавочек, специально пачкая сиденья грязью кроссовок. Курили, лузгали семечки и сплёвывали так, чтобы длинная капля слюны, уже дотянувшись до земли, другим концом ещё не отлипла от губ. Это был особенный шик.

Патлатый старшеклассник мог огибать этот сквер по периметру – по освещённой и безопасной улице Красной, центральной улице города. Сумма квадратов катетов не слишком длиннее квадрата гипотенузы. Но он шёл напрямик, отстаивая своё право на патлы. Это заслуживало уважения.

Вернувшись из ландан из зе кэпитал оф грейт британ и продолжая переписываться с нефтяным наследником, я уступила настоятельным просьбам патлатого слушать его гитару, сидя на трубах спортивной площадки у дома моей бабушки Майи, батиной мамы.

Бабушка не возражала против моих прогулок со старшеклассником. Её саму, не спросив, выдали замуж в 17 лет. С тех пор Майя не считала себя вправе вмешиваться в чью-либо личную жизнь.

Трубы спортивной площадки оттаивали к третьему гитарному экзерсису, и моё модное секонд-хендовское пальто становилось мокрым. Впрочем, как и его. Пальто у нас с патлатым были похожие. Рекомендованные Куртом Кобейном.

Ты, кстати, в курсе, что Кобейн по маме армянин?

Хм, только сейчас заметила, что Кобейн и Воннегут – оба Курты. Тут тоже вряд ли можно найти что-либо закономерное.

Кобейн застрелился в том же году, когда я гуляла с патлатым, – за день до моего четырнадцатилетия. Вот с кем тоже не мешало бы познакомиться. Впрочем, я не спешу.

Мы с патлатым пели дуэтом Курта, Цоя и Майка Науменко. Больше ничего общего между нами не было.

За четыре года до Кобейна к Воннегуту ушёл Цой. За три – Майк Науменко. Ударился головой о поребрик в этом их сумрачном Питере. Наверняка, они там познакомились с Куртом Кобейном и поют песни друг друга.

Они все трое по маме армяне, между прочим.

Кроме гитары, патлатый играл ещё на четырёх инструментах, включая губную гармошку, говорил по-французски, не брил пушковые усики и был девственником. Всё это казалось мне одинаково стыдным. Я никому не рассказывала о наших отношениях, чтобы не узнали гопники. Не от страха, а потому что, в отличие от патлатого, гопники мне нравились.

Патлатый вполне годился на роль любимого пионервожатого. Никак не на роль просто любимого. Но мне разрешали ходить на школьные дискотеки только с условием, что меня потом кто-то проводит домой. Ни в провожатые, ни в пионервожатые больше никто не предлагался, вот и пришлось бродить с патлатым дальними переулками, где не было знакомых гопников. Чаще всего мы гуляли по трамвайным рельсам. Снег, жёлтый от света, протиснувшегося в закрытые ставни хибар, вывязывал варежки для чёрных пальцев черешен, заметал брошенные незнакомыми гопниками бычки.

Повинуясь этическим требованиям, наложенным русской литературой на школьных отличниц, я сама всё рассказала нигерийскому магнатёнку, который уже успел представить своим родителям мою фотографию. Одобрив портрет, родители согласились профинансировать поездку сына в мой город на рождественские праздники.

Вспомнила. Его звали Эйди.

Краснодар представлялся ему вечнозелёным. Он ничего не знал о чёрных пальцах черешен. Возможно, они показались бы ему политически некорректными. К тому же в Краснодаре в то время не было никаких рождественских праздников.

Так что всё к лучшему. Со временем я всё-таки влюбилась в прогулки со старшеклассником по трамвайным рельсам, в его шершавые губы с пушковыми усиками и визги губной гармошки, а главное – в его бессмысленную и беспощадную битву с гопниками за право носить длинные патлы.

Мы с Тиграном встретили его четверть века спустя. Он был совершенно лыс.

Проходимец!

Интересно, почему он так рано и безоговорочно облысел? У него же нет рака. Он, кажется, вообще совершенно здоров. И демонстративным образом жив. Что автоматически ставит его непомерно выше нас с Тиграном в любой земной иерархии. Как брахмана по отношению к неприкасаемым.

Между второй и третьей химиотерапией я летала в Индию. Командировку нельзя было перенести. Я ожидала, что и полёт будет непереносимым. Но вдруг обнаружилось, что моя хроническая аэрофобия прошла. Я даже не пикнула в самолёте. Каждый раз, когда турбулентность подгоняла к моему пищеводу рвотную панику, я говорила себе:

– Сейчас разобьёмся.

И сама отвечала:

– Вот и отлично.

После чего засыпала таким безмятежным сном, каким до этого спала только в утробе матери.

Я больше не боюсь ледяного неба и его равнодушных лучей. Ты ведь уже там, моё солнышко.

В детстве на вопрос: «Кем ты мечтаешь стать, когда вырастешь?» – я отвечала: «Фаталистом». Какая роскошь – верить, что всё в этом мутном мире заранее предначертано и обжалованию не подлежит. А значит, незачем напрягаться и напрягать окружающих. Кому суждено сгореть – ведь тот не утонет. И даже тут не позволено выбирать.

Но я слишком долго вдыхала новоанглийский туман. Ядовитые болиголовы вытравили из моих бронхов расслабленность обречённости. Я живу в хроническом бронхоспазме ответственности.

В ковид я заперла всю семью на карантин за две недели до того, как он был объявлен. Выпустила – через два месяца после того, как он был отменён.

Мои близкие ежегодно проходят медицинские чек-апы, и я лично проверяю их результаты.

Все домашние регулярно подвергаются насилию пятичасовыми курсами поведения в чрезвычайных ситуациях.

Окна нашего дома заклеены бронирующей плёнкой. Каждый кран оборудован длинным шлангом на случай пожара. В каждой комнате есть огнетушитель, комплект МЧС с защитным плащом, верёвочной лестницей и молотком. Универсальный фильтрующий малогабаритный спасатель «Шанс».

Я не готова полагаться на шанс. Мы слишком близко знакомы с распорядительницей полётами, чтобы доверять друг другу.

Можно сказать, что у меня паранойя. Даже если так – паранойя лучше, чем паралич.

И тем не менее. Я не смогла предупредить ни болезнь Баграта, ни свою онкологию, ни твой уход к Воннегуту, свет ночей моих.

Завтра кто-то утром в постелиПоймёт, что болен неизлечимо.Кто-то, выйдя из дома, попадёт под машину.Следи за собой, будь осторожен.Будь осторожен, следи за собой.

Написав эти строки, Виктор Цой разбился насмерть, столкнувшись с грузовиком на пустой дороге. В двадцать семь лет.

Будь осторожен, my ass.

Я знаю наизусть все песни Цоя. Тигран никогда не мог понять, как это возможно. Видимо, потому, что он был с ним знаком. А я не могла понять, как это возможно.

Как доберёшься до нас, он тебе споёт, я договорился.

Все песни Цоя я выучила после того, как к нам в первый раз приехали родственники из Голландии и подарили мне плеер. Я запихивала в него кассеты и слушала, пока не засыпала. Иногда так и не засыпала. И так – лет пять, до встречи с патлатым. После встречи c патлатым мы стали слушать Цоя вдвоём.

Надо объяснить, как у нас оказались родственники в Голландии. В оккупированном Крыму задержали восемнадцатилетнюю двоюродную сестру моего деда Саркиса. Фашисты приняли её за еврейку. Им ведь раздавали памятки, как это определить по черепу и форме носа. Оказалось, у армян и евреев схожие формы. На немецкий взгляд.

Марию повезли на вокзал грузить в поезд, отбывавший в концлагерь. Но не успели. Родственники выхлопотали справку в сельсовете, что Мария не еврейка, а армянка. Эта справка до сих пор хранится в моём семейном архиве, который занимает уже целую комнату. Мне сложно расстаться с вещами, соединяющими судьбу моей семьи с судьбой моей страны.

Изучив справку, фашисты не вернули Марию домой. Но пересадили её в другой поезд, увозивший молодёжь на принудительные работы в Голландию. Там она вышла замуж за голландца. Их внук, мой четвероюродный брат Юрий Ван Гельдер – мировая спортивная звезда. На пике карьеры спортивные СМИ всего мира называли его «Властелином колец». Он занял первое место в мире на спортивных кольцах, таким образом «поместив Голландию на мировую карту гимнастики». По крайней мере, так писали газеты. Ему даже звонила королева Нидерландов. Мало кому в жизни по телефону звонит настоящая королева.

Лет пятнадцать назад я рассказала всё это послу Голландии в России. (Тогда послам стран НАТО ещё было разрешено звать меня на обед.) Он не поверил. Сказал, что поверит, только если Юрий Ван Гельдер – этот Юрий Гагарин Голландии – сам лично приедет в Москву, придёт в посольство вместе со мной и подтвердит, что я его сестра.

Юрик так и сделал. На лице посла по-голландски было написано: «Непостижимо!»

Мои родители ездили к ним в Голландию в 88-м. Вернувшись, мама слегла с клинической депрессией. Она была потрясена, что в капиталистической стране, где, как ей проповедовали, угнетают рабочих, наши родственники, простые строители, растили собак в тёплом, чистом, уютном помещении, по площади и удобствам значительно превосходившем хибару, где она растила детей. В тот момент мама потеряла то, что страшнее всего потерять. Веру. Ведь только она остаётся, когда теряешь всё остальное.

«Мароша, ты почему не выучила „Отче наш“? Тебе уже три года!»

«Патамуста это невозмозно, папа».

Только вера, в лице её служителя, отпевавшего моего мужа, смогла отодрать меня от каменного пола уже после того, как закончилось отпевание, которого я не видела и не слышала, потому что рухнула на пол, едва войдя в церковь и увидев краешек гроба; ни мама, ни крёстная мама, ни Алексеич не могли привести меня в какое-либо чувство, кроме отчаяния, перерезавшего разбитой тарелкой одновременно все мои связки, включая голосовые – так, что я не могла ни подняться на ноги, ни вслух объяснить, что если я отлипну от пола, то мне придётся сделать ещё шаг, и тогда я увижу больше, чем краешек гроба, – я увижу того, кто тринадцать лет был моим жёлтым светом из-под закрытых ставен, черешнями моих декабрей, синей Кубанью моих июлей – мне придётся увидеть их всех неживыми.

Потому что это невозможно, папа.

Глава 3

Поезд

Непостижимо, но дальше Воннегут просто-таки описывает мистера Эндрю О’Хару, в доме которого я прожила год своей юности.

Он сделал паузу, чтобы подушечкой левого большого пальца придавить верхнюю пластину своей вставной челюсти к нёбу.

В отличие от английского, в русском языке нет одного слова для обозначения большого пальца. А безымянный по-английски называется пальцем кольца. В английском языке, наоборот, нет одного слова для обозначения нёба. Нёбо по-английски – roof of the mouth. Крыша рта. Готовая тема для бессмысленной диссертации по сравнительной психолингвистике.

Первый и последний раз я надела кольцо на палец кольца почти в 42 года. Я не снимаю его до сих пор. Не ношу на левой, вдовьей, руке.

Крыша моего рта прохудилась от слёз.

Мистер Эндрю О’Хара как раз поправлял подушечкой пальца вставную челюсть, когда я впервые увидела его, благоухающего фиолетовым «Листерайном», в аэропорту города Манчестера – ближайшем к их деревушке. Сразу поняла, что это он. Хотя мы не договаривались о том, что встречающий должен пахнуть «Листерайном» и поправлять челюсть. Просто в этом крошечном аэропорту больше некому было встречаться.

Первое, что он сказал, было:

– Ой. Ты такая маленькая.

Я не поняла, он этому рад или разочарован.

Мистер О’Хара усадил меня в ярко-зелёный пикап, расписанный ирландскими трилистниками, и долго вёз вдоль леса, смешанного из канадской тсуги, вязов, белого ясеня, хмельного кустарника и болиголова, вызывающего, вопреки названию, головокружение.

Головокружительный лес замыкался жёлтеньким домом на отшибе чего бы то ни было. Сам дом не замыкался никогда – воришки не водятся в необитаемых лесах.

В доме жили мистер и миссис О’Хара и большой рыжий пёс Шелли, чей пол я за год так и не удосужилась выяснить. Если пса назвали в честь поэта Перси Биши Шелли, то кобель. Если в честь его супруги, писательницы Мэри Шелли, – то сука. Так я решила. Америка не сразу вытравила из меня советскую спецшколу с углубленным изучением Перси и Мэри Шелли.

Поначалу напрямую, по имени, я обращалась только к собаке. Не понимала, как называть мистера и миссис О’Хара, поскольку моя интеллигентная мама всегда учила называть людей так, как они представляются.

Но они представились мамой и папой.

Со временем я приноровилась. Решила, что Mom и Dad – не считается.

Mom действительно была почти как настоящая мама. Ей было меня жалко. Я приехала к ним с воспалившимся вросшим ногтем, который врос ещё в России, а воспалился уже в США, как бы наметив преемственность моего переезда (я ведь планировала остаться там навсегда). Mom очень заботливо принесла таз с горячей водой и распарила мне ногу, совсем как дома. Преемственность уже начала было бетонироваться.

Половину моего чемодана занимали книги, остальную – все мои вещи. Я ничего не оставила в Краснодаре.

– Это что? – спросила Mom.

– Зимнее платье.

– А это?