Пленница клана Орков

– Входи.

Он входит. Низкий для орка: стоя, он едва достаёт мне до плеча. Широкий, с руками, которые кажутся слишком длинными для тела. Лицо – плоское, старое, шрам через левую щёку, белый, давний. Глаза – тёмные, почти чёрные, без зрачка в этом свете – просто тёмные провалы, в которых ничего не читается. Мортаг не смотрит на меня. Он смотрит мимо, на полог шатра, и ждёт.

– Вождь, – повторяет он. Не потому что я не ответила. Потому что ему нужно начать с этого слова, чтобы то, что он скажет дальше, звучало не как донос, а как доклад.

Я молчу. Тело молчит. Это – правильно. Я не знаю почему, но это правильно.

Мортаг кивает – себе, не мне – и поворачивается к выходу. Не «идём за мной». Просто поворачивается и выходит. Я встаю. Ноги слушаются – тяжело, медленно, но слушаются. Тело знает, что за Мортагом идут. Тело знает, что утром, когда Мортаг приходит один и молчит – за ним идут.

Мы идём через лагерь. Костры догорают, и над ними вьётся низкий серый дым, стелется по земле, липнет к ногам. Орки – кто спит, кто ест, кто точит оружие – не смотрят на нас. Или смотрят, но так, что я не замечаю. Тело идёт ровно, и я в нём, как в чём-то, что несёт меня, а не наоборот. Мы выходим к краю лагеря, туда, где колья врыты в мёрзлую глину и между ними натянуты полоски кожи – не для защиты, для обозначения. Дальше – не ходят.

Мортаг останавливается. Показывает на землю. Не рукой – подбородком, коротко, как клюёт. Я смотрю.

Следы. Свежие – грязь ещё влажная по краям, не успела схватиться морозом. Кто-то шёл ночью, тяжело, с грузом – глубина больше, чем у обычного шага. Шёл к границе. К той стороне, где Чёрный Клык, где Дракх, где то, чего я не знаю, но тело знает – и напрягается, и руки сами сжимаются, и челюсть каменеет.

– Один, – говорит Мортаг. – Вернулся.

Он не говорит – кто. Не говорит – зачем. Не говорит – что делать. Он ждёт. Ждёт, что вождь скажет. Вождь должен сказать. Вождь знает, что сказать, потому что вождь – вождь, а не потому что он умнее, а потому что титул даёт право решать, и решение – правильное, потому что вождь его принял.

Я молчу не потому, что выбираю молчание – потому что не знаю, что сказать. Сказать «кто?» – значит признать, что не знаю. Сказать «найди его» – значит дать приказ, не зная, зачем. Сказать «неважно» – значит разрешить, и Мортаг это поймёт, и тот, кто ходил, поймёт, и все поймут – вождь знает и молчит, и молчание – разрешение.

Я молчу. Мортаг ждёт. Секунды. Полминуты. Минуту. Я не считаю, но тело считает, и когда проходит достаточно, Мортаг кивает. Не мне. Себе. И уходит. В его спине – ничего. Ни осуждения, ни одобрения. Но в том, как он ушёл – быстро, не оглядываясь, – я читаю: он решил, что я знаю. Что молчание – не растерянность, а расчёт. Что вождь выжидает, и выжидание – часть плана.

Я стою у края лагеря, смотрю на следы, и мне холодно. Не телу – телу всё равно, оно не мёрзнет при таком морозе, оно создано для этого. Мне – той, что внутри, той, которая помнит, что такое мёрзнуть, и помнит, как это – стоять и не знать, что делать, и делать вид, что знаешь.

Шатёр Вельды стоит в стороне. Шкуры на нём не такие, как на остальных: толстые, тёмные, с выжженными знаками. Запах – ещё до входа. Травы, дым, что-то горькое, что встаёт в горле и не уходит. Тело узнаёт. Плечи опускаются. Не страх – уважение. Или привычка.

Я ищу своё место. Четыре шкуры на земле, четыре позиции, три заняты. Четвёртая – у входа, спиной к пологу. Я иду к ней. Сажусь. Стул – нет, не стул, шкура, подушка, что-то мягкое и плоское – принимает мой вес, и подо мной скрипит что-то, и я вздрагиваю, потому что звук – громкий, громче, чем должен быть, и все трое смотрят, и я сижу, и руки мои – на коленях, и я не знаю, куда деть глаза.

Горнак говорит:

– Сокрушитель. Ритуал крови.

Три слова без вступления: «Сокрушитель. Ритуал крови». Я не понимаю, что они значат, и впервые тело тоже не выдаёт очевидной реакции. Это пугает сильнее привычной автоматической памяти: либо Гроннар не знал такого ритуала, либо знал слишком хорошо и считал его чем-то обыденным. Я не могу определить, что хуже.

Я киваю. Коротко. Так, как кивала Ирга вчера – один раз, резко, без уточнений. Кивок вождя. Кивок, который – обещание. Я обещаю что-то, чего не знаю. Я обещаю телом, которого ещё не знаю, что сделаю то, чего не умею.

Горнак принимает кивок. Не улыбается, не кивает в ответ, не говорит ничего. Просто принимает, и его глаза – тёмные, тяжёлые – задерживаются на мне на секунду дольше, чем нужно. На секунду, в которой – вопрос, который он не задаёт вслух.

Двое других молчат. Один ковыряет что-то под ногтем. Другой смотрит в пол. Это – не невнимательность. Это – распределение ролей, которое я не понимаю, но вижу: Горнак говорит, один молчит, третий – не участвует. Три старейшины, три позиции, и я четвёртая, и моя позиция – у входа, спиной к выходу, и я не знаю, что это значит, но мне не нравится.

– Луна краснеет, – говорит Горнак. – Ритуал – в красную луну.

Я не знаю, когда луна краснеет. Тело знает. Оно напрягается, и я чувствую, как сжимается что-то в животе, не страх, не тревога – отсчёт. Время, которое пошло. Я киваю снова, и кивок – ещё одно обещание, ещё один камень, который я кладу на плечи, которые не мои.

Совет не заканчивается. Он просто – рассыпается. Горнак встаёт. Двое других – за ним. Они уходят, не оглядываясь, и я сижу у входа, спиной к выходу, и смотрю на пустые шкуры, которые ещё хранят тепло чужих тел. Запах – кислый, старый, тяжёлый. Я вдыхаю его и думаю: это – мой запах теперь. Запах совета, шкур, крови, которая впиталась. Мой.

Ирга входит, когда я ещё сижу. Я не вижу её – слышу. Шаги лёгкие, быстрые, с короткой паузой у входа, которая – не объявление, как у Мортага, а привычка. Она входит, и в руках у неё – чаша. Вода. Протягивает обеими руками, ладонями вверх, глаза в сторону. Тот же жест, то же положение, та же поза, что и вчера с похлёбкой. Ритуал. Подчинение. Расстояние, которое положено.

Я беру чашу. Наши пальцы не касаются. Она отпускает чашу раньше, чем я успеваю обхватить её, и между нами – мгновение, в котором чаша висит в воздухе, ничья, и я держу её, и она не держит, и это – тоже ритуал, тоже значение, тоже что-то, чего я не понимаю.

Пью. Вода холодная, с привкусом железа и земли. Тело принимает её, как топливо – без удовольствия, без отвращения. Просто – принимает.

Ирга не уходит и не смотрит на меня. На левом запястье у неё свежий ровный порез – слишком аккуратный для боевой раны, рядом с венами, но не по ним. Я ничего не понимаю, а Гроннарово тело неожиданно расслабляется, будто видит знакомый знак. Значит, это ритуал. Какой именно – мне ещё предстоит узнать.

– Ирга.

Она поднимает глаза. Секунда. В ней – всё. Ночь, нож, слова, молчание, уход, возвращение. Всё – в одной секунде, в одном взгляде, и я не успеваю прочитать, потому что она опускает глаза снова. Уходит. Без ответа, без кивка, без слова. Просто – уходит.

Чаша – в моих руках. Порез – на её запястье. Нож – за поясом. Я стою в советном шатре, одна, и пахнет кровью и старым потом, и я не знаю, что происходит, но знаю, что что-то изменилось, и Ирга сделала выбор, о котором я не просила, и выбор этот – не мой, но он на мне, потому что я вождь, и всё, что происходит в клане, – на мне.

Вечер. Или то, что здесь считается вечером – солнце садится за серую пелену облаков, и свет становится не темнее, а просто – другим. Жёстче. Резче. Тени – длиннее, и в них – больше веса. Я сижу у костра. Моего костра. Тело Гроннара поддерживает огонь – руки сами подбрасывают ветки, сами ворошат угли, сами регулируют тягу. Я наблюдаю. Учусь. Или привыкаю. Или сдаюсь. Разница между этими тремя – меньше, чем мне хочется.

Вельда приходит без звука. Я не слышу её – просто вдруг она сидит напротив, по ту сторону костра, и я не знаю, давно ли она тут. Может быть, минуту. Может быть, десять. Она маленькая, для орчихи, сухая, с лицом, на котором морщины лежат не как морщины, а как шрамы – глубоко, намеренно. Глаза – светлые, почти белые, и в них – зрачок, который не вертикальный, как у остальных, а круглый, человеческий. Я не знаю, что это значит. Я боюсь узнать.

Она не говорит. Садится. Смотрит в огонь. Достаёт из складок одежды пучок трав – сухих, перевязанных чёрной бечёвкой. Развязывает. Бросает в огонь. Травы шипят, и дым меняется. Не серый – белый. Густой, тяжёлый, он не идёт вверх, а стелется по земле, как вода, и заполняет пространство между нами. Запах – горький, сладковатый, с чем-то, что царапает в носу, как перец. Глаза слезятся. Тело не моргает. Я моргаю.

Дым снова меняется: белизна сереет, в одном месте становится плотнее и начинает двигаться против случайных завихрений. Формы ещё нет, но это уже не просто дым. Вельда смотрит на меня, и её светлые круглые глаза давят куда-то глубже тела – туда, где у страха нет органа и названия.

В голове всплывает незнакомое слово; такого значения нет в словаре, который я принесла из прежней жизни. Но тело знает. Я чувствую это – в том, как пальцы на ноже расслабляются, как челюсть разжимается, как плечи опускаются.

Тело понимает.

Спина напрягается от шеи до поясницы. Я сижу прямо, жёстко, пальцы на коленях то сжимаются, то разжимаются сами. Челюсть сведена; клыки впиваются в нижнюю губу, во рту появляется вкус крови. И сердце вдруг бьётся быстро. Впервые – не тяжело и размеренно, а часто, по-человечески. Это мой страх. Не тот смутный холод, который приходил раньше, а настоящий: в животе, в горле, в дрожащих руках. Тело узнало слово раньше меня и тоже испугалось. Я Наташа, не Гроннар, и понятия не имею, что делать с памятью, которой у меня нет.

Вельда уходит. Молча, как пришла. Дым рассеивается, и костёр снова просто костёр – рыжий, тёплый, нормальный. Трава обуглена, пепел чёрный. Всё, как было. Ничего не было.

Нож – на коленях. Я не помню, как достала его. Пальцы обхватывают рукоять, и её выемки точно совпадают с гроннаровым хватом. Моя ладонь повторяет движение прежнего хозяина тела. Я смотрю на нож. На пустое место напротив. Вельда уже ушла.

Нож можно только использовать. Но для чего – впервые нет подсказки. Все эти дни мышечная память вела меня: как сидеть, как держать хлеб, когда кивнуть, когда промолчать. Теперь внутри пусто. Тело моё, нож чужой, титул чужой, а слово, которое я не поняла, Гроннарово тело всё-таки узнало. Значит, память может вернуться. И тогда мне страшно узнать, кто из нас будет решать.

Глава 6. Дым над водой

Клинок у горла – раньше, чем я успеваю понять, что кто-то вошёл. Нож уже в левой руке – она была ближе. Разворот через бедро, и лезвие оказывается у чужого горла. Тело сделало это само. Я только – присутствую.

Мортаг.

Он не вздрогнул. Стоит, прижатый спиной к столбу, и смотрит. Не на нож – на руку. На то, как я держу. Пальцы обхватывают рукоять снизу, большим пальцем поверх – хват, которому меня никто не учил. Хват, которого тело не знает. Мой. Левый. Гроннар был правшой. Я это помню по тому, как тело тянется к чаше, к мечу, к огню. Правой. Всегда правой. А сейчас – левая, потому что левая была ближе, потому что в тот миг, когда полог двинулся, тело не выбирало руку – оно выбрало выживание.

Мортаг видит. Я знаю, что он видит, потому что его глаза задержались на суставах моих пальцев – на том, как большой обхватывает рукоять сверху, как у человека, который держит столовый прибор, а не оружие.

Я разжимаю руку. Медленно. Пальцы отходят от горла, и нож опускается – не убирается, а опускается, вдоль бедра, и лезвие ещё касается его кожи, но уже не давит. Мортаг не отступает. Он вообще не двигается. Стоит и смотрит, и в его молчании – вес, который давит сильнее, чем рука на горле.

– Я не спал.

Голос выходит хриплым. Это не ложь – голос Гроннара хриплый от природы, от дыма, от крика, которого не было. Но слова – чужие. Неправильные. «Я не спал» – это то, что сказал бы человек. Орк сказал бы «не лежал» или промолчал бы. Я это понимаю – после. После того, как слова уже вышли. После того, как Мортаг чуть сужает глаза – на долю секунды, на ширину ресницы, – и снова открывает ровно.

– Нож ты держишь как бабка веретено, – говорит он без насмешки. – Левая рука, большой палец сверху, движение вниз. Так хлеб режут. Горло – иначе.

Я молчу и впервые не получаю ответа даже от мышечной памяти. Раньше она вела меня через кивки, стойки и паузы; сейчас внутри пусто. Нож в левой руке, Мортаг напротив, и он видит мою растерянность. Хуже всего, что на прямое обвинение можно ответить. На это молчание – нечем.

– Вставай, – говорит Мортаг. – Костёр. Старейшины.

Он не ждёт ответа. Поворачивается и выходит, и полог падает за ним, и я стою одна в шатре с ножом, который нельзя вернуть, нельзя выбросить, нельзя оставить, и теперь – нельзя держать. Я засовываю его за пояс. Рукоять упирается в ребро, и холод лезвия проходит сквозь ткань, и тело не реагирует – раньше бы вздрогнуло, а сейчас просто принимает. Холод. Ещё один. Как будто этого мало.

Костёр горит в центре лагеря – большой, не для тепла, для света. Старейшины сидят вокруг на брёвнах, вытянутых камнях, обрубках стволов. Их пятеро. Мортаг слева, ближе к огню. Рядом – Ургх, старший из старейшин, с лицом, похожим на обветренный камень: ни одного выражения, ни одной лишней линии. Напротив – Вельда, и рядом с ней пустое место, и я знаю, чьё оно, потому что тело знает, потому что тело садится именно туда, именно так, и я позволяю ему – в последний раз позволяю, потому что после этой ночи тело перестанет вести, и это – сейчас, в том, как мышцы сгибают колени, в том, как позвоночник выпрямляется, в том, как плечи разворачиваются – в этом есть прощание. Тело отпускает поводок. Не рывком. Пальцы разжимаются по одному.

Чаша идёт по кругу. Я беру её левой рукой и замечаю, как Мортаг и Вельда остаются совершенно неподвижными. Горький тёплый глоток с железным привкусом тело принимает без труда, а я думаю только о том, что снова выбрала не ту руку. Гроннар всегда пил правой. Все в круге это знают и молчат.

Ургх откашливается. Не громко. Так, чтобы все повернулись.

– Был вождь, – говорит он, – задолго до Сокрушителя. До Клыка. Когда клан жил у Серых Вод.

Он говорит медленно, и слова – тяжёлые, обкатанные, как камни в реке. Я не двигаюсь. Тело не двигается. Но внутри – натяжение, как струна, которую подтянули на полтона.

– Пошёл он один на горного льва. Три дня. Вернулся. Но не вернулся.

Ургх замолкает. Огонь потрескивает. Искра взлетает и гаснет. Вельда смотрит на меня – не в лицо, куда-то ниже, на грудь, на то место, где сердце бьётся под рёбрами. Я не знаю, что она слышит. Не хочу знать.

– Тело вернулось, – продолжает Ургх. – И голос, и руки. Но человек был уже не тот. Иначе ходил, иначе смотрел, даже ел левой рукой.

Тишина уже похожа на приговор. Потрескивают дрова, кто-то дышит в темноте за кругом, а сердце Гроннара продолжает стучать ровно, будто история Ургха его не касается. Только меня касается. Страх сидит в животе и горле, и впервые тело не умеет его спрятать – оно тоже узнало эту историю.

– Был ритуал, – говорит Ургх. – Кровь. Огонь. Дым. Если вождь – тот, дым поднимается. Если не тот...

Он не заканчивает. Не нужно. Я понимаю. Все понимают.

Вельда встаёт. Движение – плавное, медленное, как подъём тумана. Она достаёт из складок одежды горсть трав – сухих, тёмных, пахнущих пылью и чем-то сладковатым, гнилым. Бросает в огонь. Травы шипят, вьются, дым поднимается – и заваливается. Вбок. Как будто его сдунуло. Ветра нет. Полог шатра не колышется. Искры летят вверх, а дым – нет. Дым стелется по земле, ползёт, извиваясь, к моим ногам, и я хочу встать, отодвинуться, уйти, но тело сидит. Тело ждёт. А я нет.

– Духи не узнают тебя, Сокрушитель, – говорит Вельда.

Слово падает между нами. Не имя – диагноз. Как диагноз, который врач произносит над телом, ещё дышащим, но уже не принадлежащим прежнему хозяину.

Дым обвивает мои щиколотки. Тёплый. Горький. В горле – привкус меди, и я не знаю, это от чаши или от страха. Пальцы левой руки сжимают чашу. Правая – на колене, неподвижна. Нож за поясом. Ирги – нет. Ирга ушла, и её место – пустое, и пустота – давит.

Я встаю. Ноги – чужие, тяжёлые, но слушаются. Впервые – по-настоящему слушаются. Не потому что помнят. Потому что я решила. Решение – простое, глупое, отчаянное, и оно пришло не из тела, не из памяти Гроннара, не из инстинкта – из того, что осталось, когда всё остальное замолчало. Из меня.

Я выхожу из круга и иду к шатру Ирги. Рукоять ножа бьёт по ребру на каждом шаге. Впервые я не пытаюсь разделить движения на свои и Гроннаровы: если сейчас ошибусь, ошибка будет моей. Если сделаю правильно – тоже.

Шатёр Ирги. Полог задёрнут. Свет – тусклый, из-за ткани, от костра. Я останавливаюсь. Не потому что тело остановило – потому что я остановила. Своими ногами. Своей волей. Нож – в левой руке.

Я вонзаю нож в мёрзлую землю там, где Ирга обычно сидит на страже. Это не совсем возвращение: для него я должна была бы протянуть рукоять и сказать «возьми». Но и оставлять оружие себе не хочу. Поэтому ставлю его в землю на её месте – там, где оно служит тому, кто остаётся рядом.

Полог шевелится. Ирга выходит. Не быстро, не медленно – с той ровностью, которую я уже научилась читать как угрозу или как близость, и не понимаю, что именно из двух. Она смотрит на нож. Потом – на меня. И впервые – не молчит.

– Зачем?

Одно слово. Без интонации. Без вопроса. Как удар, который нанесли плоскостью – не лезвием. Я отвечаю. Правду. Не всю.

– Потому что я не тот, кем был.

Тело не лжёт. Голос – лжёт. Голос говорит «не тот», и это правда, но не та, которую слышат. Они слышат: вождь изменился. Я имею в виду: я не Гроннар. Не тот. Другой. Совсем. Но слова – одни и те же, и в этом – спасение, и в этом – ловушка, потому что правда всегда звучит как ложь, если слушающий не готов.

Мортаг стоит за спиной. Я слышу – не оборачиваюсь. Вельда у костра. Дым – поднимается. Ровно. Прямо. Как будто его отпустили. Как будто что-то решилось.

Она берёт нож не сразу. Пальцы касаются рукояти, находят выемки, повторяя гроннаров хват. Потом сжимают. Забирает нож не потому, что верит. Не потому, что простила. Потому что выбрала его – и он выбрал её.

Ирга убирает нож за пояс. Её пояс, не мой. Разворачивается, уходит к костру, и я стою у её шатра с грязными пальцами и пустым поясом, и за спиной – старейшины, и впереди – старейшины, и дым поднимается ровно, и тело моё, и нож – её, и это – всё, что есть.

Я делаю шаг. Второй. Третий. К костру. Не к своему месту – оно больше не моё, оно осталось там, где дым стелился по земле, где Вельда произнесла приговор. Я иду к краю круга, туда, где сидят те, кто ещё не стал старейшинами, но уже перестал быть просто воинами. Туда, где место пустое не потому, что кто-то умер, а потому, что кто-то ещё не пришёл. Я сажусь. Земля холодная. Бревно – шершавое. Тело устраивается без привычной лёгкости, без автоматизма, который годами укладывал его в пространство как ключ в замок. Теперь это не замок. Это просто место. И тело учится занимать его заново.

Мортаг просто фиксирует новую расстановку сил, как перед боем. Ургх молчит, Вельда опускает глаза, дым поднимается ровно. В этом нет прощения; скорее молчаливое допущение: существо в теле погибшего вождя дышит, помнит, выбирает и пока имеет право остаться.

Чаша идёт дальше. Мимо меня. Я не беру её. Рука остаётся на колене. Пальцы – спокойны. Впервые за эту ночь они не сжимаются, не ищут опору, не тянутся к тому, чего нет. Они просто лежат. На ткани. На коже. На тепле, которое медленно просачивается сквозь одежду от костра. И в этом покое – не конец. Начало. Тихое, хрупкое, лишённое гарантий. Но моё.

Ирга садится рядом, оставляя между нами расстояние вытянутой руки. Нож у неё на поясе. Она смотрит в огонь, ничего не требует и не ждёт ответа. Её присутствия хватает: там, где раньше ощущалась пустота, теперь сидит живой человек.

Но пока лёд держит. Пока рука на колене не дрожит. Пока дым поднимается ровно. Пока Ирга сидит рядом. Пока Мортаг смотрит и не отводит глаз. Пока Ургх молчит, и в его молчании – не угроза, а вес. Вес истории, которая продолжается, несмотря ни на что. Несмотря на то, что вождь мёртв. Несмотря на то, что духи не узнали. Несмотря на то, что левая рука держала нож как веретено.

Я сижу. Дышу. Чувствую холод земли и тепло огня. Слышу треск дров и чужое дыхание. И в этом ощущении – не целостность. Целостности больше не будет. Есть собранность. Хрупкая, временная, зависящая от тысячи мелочей, которые могут сломаться в любой миг. Но сейчас – они целы. Сейчас – я здесь. Не Гроннар. Не самозванец. Не тень. Просто – я. В теле, которое учится быть моим. В кругу, который учится принимать меня такой, какая я есть. В ночи, которая не закончилась, но в которой появился первый, едва заметный, но настоящий свет.

Глава 7. Ультиматум

Кровь на языке. Металлическая, тёплая, с привкусом соли и чего-то горького – травы, может быть, или железа из земли. Мортаг стоит надо мной, его ладонь прижата к моим губам, и я глотаю. Не потому что хочу. Тело глотает. Глоток – короткий, судорожный, как рвотный позыв в обратную сторону. Потом ещё один. И ещё. Горло работает само, и я чувствую, как чужая кровь стекает по пищеводу – горячая, густая, и в груди разгорается что-то новое. Не тепло. Не боль. Что-то вроде узнавания. Будто мышцы вокруг рёбер вздрагивают и говорят: да, это, вот это, мы помним.

Мортаг отнимает ладонь. Рана на ней уже затягивается – края стягиваются, бледнеют, и я вижу это при свете костра: кожа орка заживает на глазах. Не мгновенно. Но быстро. Слишком быстро для человека.

Мортаг садится напротив. Лицо его – каменное, и в этом камне – ничего. Ни торжества, ни подозрения. Он делает то, что делал всегда, и в этом – его вес. Он режет ладонь, он кормит кровью, он смотрит, как тело принимает. Он часть ритуала, как огонь – часть ночи.

– Кровь принята, – говорит Ургх буднично, словно объявляет о рассвете. – Сокрушитель держит строй против пятерых. Так было. Так будет.

Тело реагирует раньше мысли. Мышцы наполняются – не напряжением, а готовностью. Жидкой, тёплой, как кровь, которая только что прошла через горло. Ноги поднимают меня, и я стою. Стою – и это уже не то стояние, которое было минуту назад, когда я сидела у огня и слушала треск дров. Другое. Тело стоит так, как стоят перед боем: центр тяжести смещён, колени чуть согнуты, плечи развёрнуты. Я не выбирала эту стойку. Она выбрала меня.

Круг расширяется. Костёр – в центре, но бой будет не у огня. Ургх и Мортаг отодвигают всё: чашки, шкуры, палки, которые подпирали полог шатра. Площадка – утоптанная земля, мокрая от росы. Круг – негласный, но все видят его границы. За линию не заходят. Никто.

Пятеро выходят из темноты. Я узнаю двоих – Мортаг и воин с перевязанной рукой, который нёс мне еду вчера. Трое – незнакомцы. Молодые. Крепкие. С руками как дубовые корни. Они не улыбаются. Они вообще не выражают ничего. Они часть ритуала, и ритуал не требует их эмоций. Требует их кулаков.

– Первый, – говорит Ургх.

Тот, что с перевязанной рукой, выходит в круг. Повязка на левой руке – значит, он бьёт правой. Я это знаю. Не потому что оценила противника – потому что тело уже развернуло правое плечо и опустило центр тяжести, подставляя левый бок. Бей. Я готова к удару справа. Тело готово к удару справа.

Он бьёт слева.

Левой. Перевязанной. И в этом – ничего благородного. Он бьёт больной рукой, потому что я ждала здоровую, и удар – скользящий, костяшками по скуле, – достигает цели. Голова дёргается. Земля качается. Вкус крови – уже моей, из рассечённой губы. И в этом вкусе – странное раздражение. Не боль. Не страх. Раздражение, как оттого, что кто-то наступил на ногу в толпе. Тело не напугано. Тело злится.

Я разворачиваюсь. Левая рука – блок, правая – удар в корпус. Не я бью. Тело бьёт. И попадает – под рёбра: короткий выдох из противника, шаг назад. Ещё удар – коленом, снизу, в бедро. Нога подгибается. Он падает на одно колено. Уходит из круга.

Всё – за три секунды. Три секунды, в которых я зритель. Зритель в собственном теле, которое дерётся без моего разрешения. Я видела каждый удар – но не выбрала ни одного. Руки двигались. Ноги двигались. Туловище разворачивалось. Всё – без меня. Я пассажир, который вцепился в сиденье и ждёт, пока машина остановится.

– Второй, – говорит Ургх.

Этот соперник старше, со шрамом через щеку, ступает мягко и тихо. Мышцы напрягаются иначе – настороженно. Тело распознаёт опасность, а я ещё нет. Моё боевое образование до сих пор ограничивается дверным ключом, чайником и кодом на телефоне; ничего из этого здесь не пригодится.

Он бьёт прямо и тяжело. Тело уходит в сторону, мой ответ – ребром ладони в шею – он блокирует. Следующий обмен приходит уже без мысли: удар, защита, разворот, ещё удар. Мышцы держат ритм боя так уверенно, будто слышат музыку, которой я никогда не училась.