Пленница клана Орков

– Сядь.

Голос у неё сухой, как трещина в сухой земле. Не приказ – но и не просьба. Что-то между, что орки понимают без слов: шаманка не командует вождём, но вождь не отказывает шаманке у её костра.

Я сажусь. Земля холодная, но тело не реагирует на холод – Гроннарово тело не замечает температуры, которые раньше заставили бы меня ёжиться. Ноги скрещены, руки на коленях. Поза, которую я не выбирала.

Вельда протягивает чашу. Глиняная, с трещиной, запечатанной смолой. Отвар внутри пахнет той же ржавчиной – и ещё чем-то сладковатым, нездоровым, как цветы, которые завяли и начали гнить в воде.

Я беру. Глиняная чашка в орчьей руке – как напёрсток на пальце. Вельда не замечает этого. Или замечает – и молчит.

Первый глоток обжигает. Не теплом – холодом. Холод идёт вниз по пищеводу, разворачивается в желудке, и тело дёргается – мышцы живота спазмируются, горло сжимается, Гроннарово тело пытается исторгнуть отвар обратно, как отравленное. Я сдерживаю. Зубы сжимаются, челюсть каменеет, и я глотаю второй раз – потому что Вельда смотрит. И считает.

Она видит, что тело отвергает. Видит – и не говорит ничего. Подбрасывает ветку в огонь. Искры летят вверх, и в их свете лицо Вельды на секунду становится моложе – или это игра теней, не поймёшь.

– Духи молчат, – говорит она.

Я молчу тоже.

– Не лгут. Они молчат. – Она впервые смотрит мне прямо в лицо. Глаза у неё серые, мутные, совсем не орочьи. – Там, где должна быть тень вождя, пусто. Сначала тишина. Потом появляется другой шёпот. Не твой.

Холод в животе не отпускает. Я чувствую его – не как боль, а как присутствие чего-то, что не должно быть внутри. Отвар работает. Что-то делает. Что-то видит.

– Ты помнишь сны? – спрашивает Вельда.

Ловушка или помощь – я не успеваю решить. Тело молчит. Не подсказывает. Впервые с того утра у костра, когда я открыла глаза в чужом теле, – молчит. Как будто и оно не знает ответа.

– Нет, – говорю я.

Вельда кивает. Медленно. Будто именно этот ответ и ожидала.

Она лезет в мешок у себя за спиной. Мешок старый, потёртый, пахнет травами и дымом – не этим дымом, другим, старым, въевшимся. Вельда достаёт обломок. Каменная пластина, размером с ладонь – мою ладонь, не орчью, – с резьбой. Резьба тонкая, не грубая, не орочья. Линии переплетаются, и я не сразу понимаю, что смотрю на них.

А потом понимаю.

Узор. Линии, которые свиваются в спираль, разветвляются, снова сходятся – и в точке схождения маленький круг с лучами. Не солнце. Не звезда. Просто круг с лучами. Я видела этот узор. На браслете. Серебряный браслет, тонкий, с чёрнением – мама подарила на шестнадцатилетие, и я носила его, пока застёжка не сломалась, и тогда положила в шкатулку, и шкатулка стояла на полке, и полка была в комнате, и комната была в мире, которого больше нет.

Рука дёргается. К запястью. К левому запястью, где браслета нет – где ничего нет, кроме орчьей кожи, мозолей, шрама, которого я не получила. Рука дёргается – и Вельда видит.

Она не спрашивает. Кивает – медленно, как раньше, будто подтверждая что-то для себя. Будто она знала и ждала, что рука дёрнется.

– Разлом уже открывался, – говорит Вельда. Голос ровный, сухой. Не пророчество – констатация. – Тот, кто пришёл, не вернулся.

Она говорит это так, будто рассказывает о погоде. О дожде, который был, и о том, что следующий будет таким же. Но я слышу – потому что тело слышит – лёгкий сбой в её дыхании. Перед «не вернулся». Короткая пауза. Вдох, который она задержала на полсекунды дольше, чем нужно. Вельда знает, что говорит. И знает, что я услышу.

– Кто пришёл? – спрашиваю я.

Вельда убирает каменную пластину в мешок. Движение медленное, аккуратное – она кладёт обломок, как кладут яйцо. Потом смотрит на меня – снова сквозь, снова мимо, в то место за моим плечом, где пусто.

– Дар крови, – говорит она. – Ты пойдёшь к руинам. Принесёшь камень из сердца разлома. Тогда – скажу.

– Почему я?

– Потому что ты – единственный, кто дойдёт и вернётся.

Она не объясняет. Не добавляет. Не смягчает. Сидит, смотрит в огонь, и искры летят мимо её лица, не задевая.

Я открываю рот – и за спиной слышу шаг. Быстрый, неровный, с порывом, который я уже научилась читать раньше, чем научилась ходить в этом теле. Ирга.

– Вождь не пойдёт к руинам один.

Ирга говорит спокойно, но ладонь лежит на рукояти. Не оборачиваясь, я чувствую её за левым плечом и замечаю запах железа, кожи и страха. Не страха за себя – за меня. Эту разницу теперь различаю уже не только телом.

Вельда поднимает голову. Смотрит на Иргу – долго, внимательно, как смотрят на оружие, которое ещё не решили, чьё оно. Потом – обратно на меня.

– Он не один, – говорит Вельда. – Он двое.

Тишина.

Слова повисают в воздухе, и я не могу их поймать, не могу проглотить, не могу выплюнуть. Он двое. Не «он не один» – не в том смысле, что с ним пойдут. Двое. В одном теле. Вельда видит. Не знает – видит. Как Кейлин знает. Только Кейлин знает по расчёту, а Вельда по дыму, по молчанию духов, по отвару, который тело отвергает, потому что в отваре – правда, а правда – яд, который Гроннарово тело не научилось переваривать.

Ирга за спиной молчит. Я слышу тишину – не отсутствие звука, а именно тишину, потому что там, где должно быть дыхание, нет ничего. Ирга не дышит. Затаилась. Ждёт.

Вельда поднимается. Колени хрустят. Она старая – старше, чем кажется в полумраке, – и когда встаёт, видно, что один бок у неё ниже другого, будто тело перекосило от долгих лет сидения у костра. Она подбирает мешок, закидывает за спину. Каменная пластина с узором из моего мира – внутри. Рядом с травами, которые пахнут ржавчиной.

– Пять дней, – говорит она. – Ты пойдёшь к руинам, или я пойду к совету.

И уходит. Не оглядывается. Костёр догорает. Угли краснеют, темнеют, краснеют снова – и в их свете моя тень на земле длинная, тяжёлая, с головой, которая наклонена, будто слушает кого-то, кто стоит рядом. Но рядом – никого.

Ирга выходит из-за плеча. Встала. Я не вижу её лица – не поворачиваюсь. Но чувствую: челюсть сжата, кулаки тоже, и дыхание вернулось – рваное, короткое, злое.

– Пять дней, – повторяет Ирга, словно закрепляя срок.

– Пять дней, – подтверждаю я.

– Я иду с тобой.

– Нет.

Тишина. Я наконец поворачиваюсь. Лицо Ирги в свете углей – медное, жёсткое, с тенями под глазами, которых раньше не замечала. За ночь Кейлин вслух назвала то, что Ирга давно знала молча: я не прежний хозяин этого тела.

– Это не приказ, – говорит Ирга.

Я знаю. Именно поэтому трудно отказать. Приказ можно оспорить силой. Это – не приказ. Это – то, что между нами, что не имеет названия, что живёт в расстоянии между плечами и в температуре чужой кожи, и оно тянет Иргу за мной, к руинам, к разлому, к месту, откуда не возвращаются.

– Ты не знаешь, что там, – говорю я.

– И ты не знаешь.

Правда в том, что я понятия не имею, что ждёт у руин. Там может оказаться ответ о разломе, а может – обо мне самой. Не знаю, как отреагирует тело на артефакт, чья память проснётся первой и чей голос заговорит. Даже вопрос «вернусь ли я» теперь распадается на два: вернётся ли это тело и вернусь ли я сама.

Тело кивает. Моё тело. Которое снова слушается. Которое снова моё. Которое снова – не моё.

– Пять дней, – говорю я Ирге. – Приготовь всё к выходу.

Ирга кивает. Разворачивается. Уходит – быстро, ровно, с шагом, который я уже научилась читать: не подчинение – решение. Она идёт не потому, что я сказала. Она идёт – потому что не может не идти.

Я стою у потухшего костра Вельды. Угли – чёрные. Остывают. И в темноте, которая наступает за ними, – ничего. Только моя тень. Одна.

Но Вельда сказала – двое.

Глава 14. Близость

Пальцы смыкаются на запястье. Не грубо. Не нежно. Где-то между – в той точке, где хват перестаёт быть касанием и ещё не стал удержанием. Косточка под кожей, и пальцы Ирги обхватывают её, как обхватывают рукоять: точно зная, куда давить, если придётся. Я не дёргаюсь. Тело не дёргается. Гроннаровы мышцы принимают хватку, как принимают дождь – без сопротивления, без удивления.

Ирга молчит. Молчит так, что тишина начинает звучать. Не враждебно – но и не безопасно. В этой тишине есть вес, есть направление, есть давление, которое прижимает меня к земле сильнее, чем собственная тяжесть. Ирга не спрашивает. Не подсказывает. Не подстраивает, как подстраивала последние дни – левая рука, правильный хлеб, нужный кивок. Сейчас она стоит рядом и держит меня за запястье, и в этом – всё, что она не говорит.

Она видела.

Я знаю это, не оборачиваясь. Знаю по хватке – она держит не так, как держат телохранительница. Телохранительница хватает за локоть, оттягивает от опасности, за